Полуночные признания

Глава 34

Неделю спустя…

— Уинтер, привет.

Соседка проходит мимо, пока я вхожу в парадную.

— Доброе утро, Тесс, — в руке огромный латте с шестью шотами эспрессо без взбитых сливок, пенки и с карамелью. Обычно не мой стиль. Не осень, и я не Кимберли, но сегодня проснулась с тяжелым грузом истощения.

Потом проверила коврик у двери на предмет ежедневного напоминания, что Алек существует и разбил мне сердце.

— Эти доставки у твоей двери наполняют коридор сладкими ароматами. У меня слюнки текут до самого офиса.

Вяло улыбаюсь, снимая солнцезащитные очки. — Прости…

— Не извиняйся. Просто делись, подруга.

Она хихикает, сияя, и от нее пахнет свежестью. Помню, когда жизнь казалась такой же легкой. Я тоже умела хихикать. — Кстати, тебя ждет еще один сюрприз и, похоже, самый вкусный.

Подмигивает и выходит.

Еще один подарок. Чудесно. Каждое утро последней недели я находила на пороге кленовое лакомство или доставку с запиской от Алека. Поразительно, что он слушал и запомнил еще с тех времен, когда мы выбирали свадебный торт для Сондры и Престона. Я рассказывала ему о местах, куда мы с мамой ходили за лучшими кленовыми сладостями, и он запомнил каждое.

В понедельник меня ждали пончики с кленовой глазурью из пекарни Эдди с запиской.

Во вторник – кленовая помадка из «Шоколатерии».

В среду он заказал мне латте с кленом и специями из «Кофейни Кавана».

Вчера – кленово-ромовое мороженое из «Мороженницы Броунер».

А сегодня проснулась перед коробкой кексов с кленовой начинкой из «Пышных Пирожных» – места, о котором не слышала. Они были безумно хороши. Я съела три. Потом плакала, позвонив на работу, сказала, что больна, снова уснула, проснулась, перечитывала записку и снова плакала.

И я плакала еще больше.

Захлопнув почтовый ящик, бросаю письма и ключи в сумку, перекидываю ее через плечо. Отхлебывая кофе, глубоко вдыхаю и поднимаюсь по лестнице на первый этаж, гадая, какой сюрприз ждет сегодня. Кленовый торт из «Богини Тортов»? Я не говорила ему, что это был мой ежегодный праздничный торт в детстве, но он умеет выведывать. Например, где я живу.

Кленовое печенье из «Trader Joe’s»? Одна мысль о них вызывает слюноотделение. А может, кленово-шоколадные кексы из «Krispies» в Вентуре? Нет, он не рискнул бы ехать в Вентуру.

Поднявшись на последние ступени, замираю. Конечности покалывают от желания развернуться и бежать, но я лишь смотрю в оцепенении.

Алек.

Безупречная осанка, идеально растрепанные волосы, руки в карманах, стальной темный взгляд.

Он был сюрпризом, о котором говорила Тесс. Он поднимает голову, смотрит на меня. Выпрямляется, отталкивается от двери, встает в полный рост.

Высокий, темный, неумолимый Алек.

Поднимаю подбородок, встаю на последние ступени, иду к двери с видом полного безразличия. Что является ложью – внутри я умираю. Каждая мышца, нерв, вена кричат при виде него.

Алек здесь. Передо мной. У моего дома.

— Господи, — закатываю глаза. — Исчез на месяц, а теперь появляешься, как назойливый герпес, — фыркаю.

Алек мягко улыбается, почти застенчиво. В груди лопается смешок. — Бульдог... Давно не виделись. Рад тебя видеть.

Останавливаюсь перед ним, роюсь в сумке в поисках ключей. — Что ты здесь делаешь, Алек?

— Хочу поговорить... — он делает шаг вперед, чтобы взять мой кофе, пока я скрежещу зубами от тщетных поисков. — Хотел поговорить в субботу после ужина, но улетал в Нью-Йорк по делам. Поэтому отправил те записки и сладости. Понравились?

— Ты знаешь, что да. Хотя не надо быть рыцарем, чтобы платить за доставку извинений.

Он медленно кивает. — Нет, не надо. Могу приходить каждое утро и говорить лично...

И в этом весь он, да? Искушение Алеком Фоксом. Агония обладания им и осознание, что больше не могу доверять. Его присутствие учащает пульс. Близость заставляет кожу покалывать, живот – трепетать, голову – кружиться. Услышать эти слова... Уловить резонанс в голосе, когда он скажет, что скучает до боли в костях...

Нет, не переживу этого.

— Пас, — наконец выдергиваю ключи из сумки. — Ты слышал о звонках или смс? Твой телефон вообще работает? — вставляю ключ в замок, неуклюже открываю дверь. Сбрасываю сумку у вешалки, забираю у него кофе.

Наши пальцы соприкасаются. Электрический ток пробегает от его пальцев к моим, веки дергаются, но я подавляю это туда, где спрятаны непролитые слезы.

— Не хотел писать – это серьезнее. И не думал, что ответишь на звонок. Ответила бы?

— Нет, — преграждаю путь в дверях.

— Уинтер, пусти меня. Я должен кое-что сказать. Если потом захочешь, чтобы я ушел – уйду. Дай мне шанс.

Брови взлетают. — Думаешь, заслужил шанс?

— Нет, — качает головой. — Но ты лучше меня, так что впусти.

Смотрю на него, ища причины впустить. Ведь я не просто впускаю в квартиру – впускаю в мою жизнь, сердце, и он это знает.

Отступаю, распахиваю дверь шире. Алек едва улыбается, переступает порог. Бабочки в животе бьются, пока закрываю дверь.

Не так я представляла его первый визит. Видела себя собраннее – не в черных лосинах, мешковатом свитере и с растрепанным пучком на голове. Видела квартиру чистой и свежей – не в беспорядке из-за тоскливого лежания – пахнущую слезами и вчерашней китайской едой, которая до сих пор на столике. Блядь.

Он проходит в гостиную, прислоняется к спинке дивана. Снимает свитер, кладет на подушку, скрещивает руки на груди.

Такой уверенный, впечатляющий, невероятно красивый.

— Во-первых, должен объяснить насчет Ребекки…

— Ты мне ничего не должен, Алек.

Ее имя на его языке вызывает тошноту.

— Должен. У нас нет романа. Не было и не будет. Она дала номер на курорте, потому что переживает развод и переехала в Лос-Анджелес. Мы говорим в основном о тебе. Я осознавал свои чувства, но боролся с ними. Она призвала меня к ответу, велела вытащить голову из задницы.

Фыркаю. — Да, прямо перед тем, как засунуть обратно.

Он кивает. — Справедливо. Но знай, Уинтер, я не хочу ее. Она помогала мне.

Делаю шаг к нему, выпрямляюсь. — Помогала так, как ты не позволил мне помочь, игнорируя звонки и сообщения? Ты вытолкнул меня и впустил ее. Понимаешь, почему мне плевать на твои оправдания?

— Понимаю. Я позвал ее, потому что она терапевт. Помогала разобраться с тем, что меня сдерживало. Но Ребекка не имеет значения. Я оттолкнул тебя, потому что думал, что в итоге сделаю тебя несчастной. Даже если ты делаешь меня чертовски счастливым. Пытался не быть эгоистом. Думал, если причиню боль уходом и молчанием, ты поймешь, что я мразь…

— Миссия выполнена. Поздравляю.

Плечи Алека опускаются. Губы приоткрываются, смыкаются, снова открываются. — Не могу отменить решение расстаться…

— Расстаться? — резко обрываю. — Ты не расстался, Алек, ты исчез. У тебя не хватило смелости сказать «всё кончено», ты просто... ушел.

Его брови нахмурены, руки напряжены. — Знаю. Ты права. Я струсил. Но должен сказать: ушел не потому, что хотел. Сделал то, что считал лучшим для тебя.

— Для меня? Алек, я была несчастна…

— Я тоже! — Алек отталкивается от дивана, выпрямляясь.

Иду на кухню, проводя пальцами по волосам, нуждаясь в дистанции. Но он идет следом, останавливаясь напротив, у стойки. Три шага – и его дыхание смешается с моим.

— Уинтер, я не жду, что ты поймешь мои причины не разбудить тебя и не перезвонить – они ошибочны. Знаю. Ебанутый, окей? Я никогда не говорил, что у меня всё схвачено, и ты знаешь, никогда так не поступал. Ни о ком не заботился. Я не лгал в ту ночь, когда говорил «разберемся». Не лгал, называя тебя своей. Ты была, ты есть... Не знаю, что планировал, но не собирался бросать.

Проходят секунды. Тишина звенит в ушах. — Но ты бросил, — шепчу, слезы наворачиваются, ком в горле душит.

Алек делает шаг ближе, но мышцы напрягаются, сдерживая желание утешить. Грудь сжимается, ребра давят на сердце.

— Знаю, — кивает он. — Получив звонок об отце, я стал прежним собой. Тот человек ни за кого не отвечал. Он выживал, будучи эгоистом, и перерабатывал эмоции через контроль.

Он отступает к стойке, разжимает руки, вцепляясь в край, пока костяшки не белеют.

— Ты лишаешь меня контроля, Уинтер. Я посмотрел на тебя в той постели, и тот голос сказал: я недостоин. Что раздавлю тебя и погашу твой свет. Поэтому ушел и изо всех сил старался не оглядываться.

— Тебе стоило просто сказать: «Держись подальше».

— Ты бы держалась? Если бы знала, как ты мне важна? Как важна до сих пор?

— Попыталась бы. Но ты лишил меня выбора. Я не знала: твое молчание из-за Ричарда или потому что я не нужна. Я перебирала каждую деталь, каждое слово, искала, что упустила. Оставляла сообщения... Ты превратил меня в то, кем я поклялась не быть после Брайана. Ты сделал меня жалкой.

Алек резко отталкивается от стойки, встает передо мной, носки его ботинок касаются моих. Поднимает руки, сжимая кулаки, упирается костяшками в шкаф за моей спиной, запирая меня.

— Ты не жалкая, слышишь?

Хвоя, жженое дерево и мята... Алек.

Его взгляд приковывает, в глазах – уверенность. Знаю, даже сейчас, при всех попытках ненавидеть, люблю его так же мучительно. Как медленная смерть от сублетальной дозы яда. Я могу только дышать. Он так близко – наши груди касаются при каждом прерывистом вдохе.

— Я слушал те сообщения каждый день, — шепчет он, напряженные мышцы излучают силу. — Много раз в день, пока не увидел тебя у Престона. Они напоминали, что я недостоин тебя.

— Сомневаюсь, что ты изменился.

— Согласен. Но теперь я полон решимости вернуть тебя. Ты не видела меня таким, Гримм.

— Ты затащил меня в постель…

— Это было несложно, — одна рука отрывается от шкафа, тело напрягается в ожидании прикосновения. Его костяшки скользят по внешней стороне моего бедра. — Это было неизбежно. Естественно, как дыхание, магнит, притягивающийся к металлу. Мы с тобой должны были случиться.

Его пальцы оставляют след на пылающей коже, поднимаясь к бедру. Когда рука разжимается и сжимается на моей талии, похоть бьет в живот. Почти сгибаюсь от нахлынувших эмоций, но поднимаю подбородок и стою.

— Значит, нам суждено было расстаться.

Нижняя губа дрожит.

Взгляд Алека падает на мои губы. Сглатываю, сжимаю руки в кулаки, чтобы не притянуть его. Его пальцы сжимают талию, большой палец вдавливается в нежную складку между бедром и тазом.

Не могу бороться с чувствами. Не могу бороться с ним, но и впустить обратно – тоже. Пусть я люблю Алека, но себя не ненавижу.

Он медленно качает головой, глаза прожигают меня. — Мы не закончили.

Его низкий голос расчетлив и точен. Он наклоняется, губы касаются мочки моего уха – дыхание замирает. — Я делаю всё, что делал до тебя, и ничто не ощущается как «я». Теперь я сильнее, чем когда-либо, чувствую, до тебя был туристом. Жил среди людей и был потерян. А теперь, причинив тебе боль, готов разрушить этот город тяжестью своего раскаяния.

Его слова. Вдумчивые слова. Его пристальный взгляд, властные руки, запах – всё парализует. Мы окажемся голыми через минуту.

Облизываю пересохшие губы. Его бледно-голубые глаза отрываются от моих. Он погружает лицо в мою шею, глубоко вдыхая. Тело обмякает, прижимаясь к нему.

— Детка, прошу... — шепчет он. — Впусти меня. Дай сделать нас целыми.

Звук слова «детка» разрывает сердце на части, выставляя боль напоказ. Чувствую влагу от слез на щеке, скатывающихся на шею. Язык Алека прижимается к коже, мои руки скользят по его талии, он слизывает слезы, пока прижимаю его к себе.

— Я не могу без тебя, Уинтер. Дай мне еще один шанс.

Это не вопрос, а утверждение, требование. Его глубокий контролируемый тон резонирует между ног.

Дай еще один шанс. То же говорил Брайан...

— Я не был ни с кем другим, — теплое дыхание щекочет ухо, сердце сжимается. — Только с тобой, детка.

Боже, это всё, что я хотела услышать с его ухода. Но не могу. Когда он исчезнет в следующий раз? Когда поймет, что не создан для отношений? Я всегда буду этого бояться.

Скажи что-нибудь, чтобы отпустить. Что угодно...

— Жаль, что не могу сказать того же.

Слова слетают с губ прежде, чем осознаю их.

Губы Алека отрываются от кожи, но лицо остается погруженным в мою шею. Мучительный звук царапающих дерево ногтей заставляет поморщиться – Алек медленно сжимает ладонь в кулак о шкафчик у моего уха. Другая рука сжимает мое бедро. Он медленно поднимает голову, пугающе сдержан.

— Почему, Уинтер?

Его взгляд останавливается на мне, как дуло пистолета.

Когда молчу, его челюсть напрягается, зубы скрежещут.

— Что, блядь, ты натворила?

— Не то чтобы я обязана объяснять, но я похоронила потенциальные отношения ради тебя, а ты разрушил их. У тебя был шанс – ты им пренебрег. Это был твой выбор.

— Тот ебучий серфер... — его тон низок и пропитан злобой. — Скажи, что не трахалась с этим мудаком Кингсли, Уинтер.

Снова молчу. Для Алека это красноречивее громкого «да».

Каждая мышца в его теле напрягается, пытаясь сохранить самообладание. — Скажи. Что. Ты. Не. Трахалась. С. Мудаком. Кингсли. Уинтер!

— Не могу, — плюю, держа подбородок выше, чем заслуживаю после лжи.

По правде, я не общалась с Диланом с того звонка, где оборвала все возможные перспективы. Что, честно, было несложно. Был ли он горяч? Безусловно. Хотела ли я оседлать его, как серф? Опять да. Но чувств не было. Не по-настоящему. Между нами не хватало того, что переполняло меня к Алеку.

И Дилан не разозлился. Он был жутко спокоен.

— Произнеси это, блядь, Уинтер. Посмотри в глаза и скажи, что трахалась с ним.

Страх скручивает живот. Лучше проглотить горсть гвоздей, чем солгать Алеку, но знаю: после этого он не захочет меня касаться. Что угодно, лишь бы сработало.

Поднимаю заплаканный взгляд, надеясь, что Алек не раскусит меня, и смотрю в глаза урагану, произнося худшую ложь в жизни: — Я трахалась с Диланом Кингсли.

Громкий треск ломающегося дерева рядом с головой встряхивает меня. Этот сукин сын пробил мой шкаф кулаком. Поворачиваюсь – его кулак вонзен в треснувшую дверцу.

— Убирайся, — скрежещу, чувствуя дурноту от задержанного дыхания.

Глаза Алека сужаются в щели, впиваясь в меня, будто в отвратительного незнакомца. Его кулак в сантиметре от моего лица. Я знала, как разозлит его мысль о другом мужчине, но не ожидала увидеть его на грани. Такого неконтролируемо яростного, что он позволил драгоценному контролю ускользнуть.

Алек делает широкий шаг назад, запрокидывает голову, глядя в потолок. Его побелевшие костяшки сжимаются-разжимаются в такт прерывистому дыханию.

Проходит одна, две, три секунды. Алек выпрямляется, смотрит мне прямо в глаза. Вся нежность исчезла. Он расправляет плечи, вытягивается во весь рост. Отводит взгляд, идет к дивану, где лежит его свитер. Берет, продевает руки в рукава один за другим.

Каждое движение, взгляд говорят: «я больше не имею значения». Он идет к двери – шаги опасно спокойны.

— Я не твоя, Алек, — ложь обжигает язык. — Может, никогда и не была.

— Хрень, Уинтер, — останавливается, оборачивается. Ни следов страстной мольбы. — Ты была моей. А теперь – нет.

Дверь открывается, он уходит.

И на этот раз я знаю – он не вернется.