Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого.

Глава 16.

Глава 16.

Глава 16.

Печать на бумаге, тепло на коже

Утро в городе пахло мокрым камнем и кофе — редким, дорогим, но всё же настоящим. Лоран шёл по улице так, будто ему некуда спешить, хотя внутри каждый шаг был отмерен: сегодня нельзя было ошибиться ни в тоне, ни в слове, ни в жесте. В этом времени неверное слово стоило дороже, чем неверная монета.

Он вышел из таверны рано. Анна, проводив его до двери, не удерживала и не просила остаться. Она лишь поправила ворот рубахи — коротко, по-хозяйски — и задержала ладонь у него на груди на секунду дольше обычного.

— Не позволяй ей устроить балаган, — сказала она тихо.

— Не позволю, — ответил он.

Анна кивнула.

— И не будь мягким там, где нужна твёрдость. Ты умеешь, — добавила она, а потом, будто чтобы не дать себе провалиться в тревогу, сухо уточнила: — Вечером ты будешь здесь.

— Буду, — сказал он.

Это «буду» было не обещанием из воздуха — оно было договором, только без печати.

Лоран шёл к нотариусу. Не один: рядом шагал Пьер, молчаливый, внимательный, с тем видом, каким ходят люди, умеющие замечать опасность не по громким словам, а по мелким движениям. На расстоянии — вторая тень: мальчишка из тех, кого Лоран нанимал для поручений. Не защита — свидетель. Сегодня свидетели были важнее кулаков.

К дому нотариуса они подошли без лишних остановок. Узкая дверь, запах чернил и кожи, холодный пол. Нотариус встретил их в своей комнате — сухой человек с ровными пальцами и взглядом, в котором любопытство всегда было прикрыто деловитостью.

— Мсье Лоран, — кивнул он. — Вы рано.

— Сегодня лучше рано, — ответил Лоран.

Нотариус бросил взгляд на Пьера.

— Ваш свидетель?

— Мой человек, — поправил Лоран. — Свидетель у вас будет свой.

Нотариус усмехнулся уголком губ: понимал.

— Мадам Ренье уже была здесь, — сказал он.

Лоран не изменился в лице.

— Прекрасно.

— Она настаивает, что вы обязаны, — продолжил нотариус, перо уже было в руке, будто он записывал воздух. — И настаивает громко.

Лоран спокойно положил на стол бумагу от акушерки.

— А я предпочитаю, чтобы настаивали факты, — сказал он. — Вот.

Нотариус взял лист, пробежал глазами. Бровь его поднялась почти незаметно.

— Срок… — произнёс он и замолчал на секунду, будто сверял внутри себя даты и слова.

— Да, — сказал Лоран. — Срок не сходится с её рассказом.

Нотариус положил бумагу, сложил руки.

— Мсье Лоран, — сказал он ровно, — вы понимаете, что даже при таком сроке женщина может требовать содержания? Не как жена. Как мать. В нашем праве… — он подбирал слова, — у этого есть лазейки.

— Я не собираюсь спорить с ребёнком, — ответил Лоран. — Я буду спорить с женщиной, которая пришла с ложью.

Нотариус кивнул.

— Тогда вам нужно, чтобы она произнесла свои слова при мне и при свидетеле. И чтобы вы ответили так, как ответите. Это важно.

Лоран чуть наклонил голову.

— Я именно за этим и пришёл.

Дверь открылась. Софи вошла быстро, будто боялась опоздать и потерять темп, который сама себе придумала. Платье было то же — дороговатое, аккуратное. Волосы уложены. Лицо — уверенное. С ней был тот самый военный. Он держался рядом, чуть позади, как человек, который вроде бы не вмешивается, но готов дать вес её словам.

Софи увидела Лорана и улыбнулась — слишком мягко.

— Ты пришёл, — сказала она, будто это подтверждало её власть.

— Я пришёл к нотариусу, — ответил Лоран спокойно. — Как и обещал.

Нотариус поднялся.

— Мадам Ренье, — произнёс он. — Садитесь. И вы тоже, мсье… — он взглянул на военного.

— Дюваль, — сказал тот коротко.

Нотариус кивнул.

— Мсье Дюваль, вы можете присутствовать как сопровождающий. Но не перебивать.

Военный слегка усмехнулся, но промолчал.

Софи села, положив ладонь на живот, как ставят печать на собственный спектакль.

— Я пришла, чтобы всё было правильно, — сказала она. — Я женщина, я в положении. И я не хочу скандала.

Лоран отметил: она произнесла «в положении» так, будто это уже победа.

— Тогда начнём правильно, — сказал нотариус. — Мадам Ренье, повторите при мне: что вы требуете от мсье Лорана и почему.

Софи вдохнула глубже, посмотрела на Лорана.

— Я беременна от него, — сказала она громко, отчётливо. — И он обязан признать ребёнка и дать мне место рядом с ним. Я не могу жить в нужде, пока он поднимается. У него амнезия, он многое не помнит, но это не отменяет его долга.

Нотариус поднял ладонь, останавливая поток.

— Мсье Лоран, — сказал он, — ваш ответ?

Лоран не спешил. Он посмотрел на Софи внимательно, будто впервые видел её не как угрозу, а как человека, который выбрал грязный инструмент. Потом спокойно достал бумагу акушерки и положил перед нотариусом, не перед Софи.

— Мой ответ такой, — сказал он. — Я не признаю слов без проверки. Вот заключение акушерки. Срок беременности не совпадает с тем временем, когда мадам утверждает, что была со мной.

Софи побледнела на долю секунды — и тут же взяла себя в руки.

— Акушерки ошибаются, — сказала она резко. — Иногда…

— Иногда, — ровно согласился Лоран. — Поэтому я предлагаю вам второй осмотр. У другой акушерки. При свидетеле от нотариуса. И только после этого — любые разговоры.

Софи сжала пальцы на животе.

— Ты хочешь унизить меня, — бросила она.

— Я хочу защитить себя от лжи, — ответил Лоран. — И защитить ребёнка от вашей спешки.

Военный дёрнулся, словно хотел вмешаться.

— Это слишком, — сказал он.

Нотариус холодно посмотрел на него.

— Мсье Дюваль, — произнёс он, — я просил не перебивать.

Военный сжал челюсть и откинулся на спинку.

Софи наклонилась вперёд.

— Допустим, срок не тот, — сказала она тише, и голос её стал более опасным. — Но ребёнок всё равно может быть его. Мужчины… — она усмехнулась, — мужчины не всегда помнят, где и когда.

Лоран услышал это и почувствовал, как в груди поднимается глухое раздражение. Ему хотелось ударить — не её, не словами, а ударить по самой идее, что мужчина обязан оправдываться за то, что не делал. Но он держал лицо.

— Мадам, — сказал он спокойно, — вы хотите сделать из меня удобного дурака. Я не удобен.

Софи прищурилась.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросила она.

Лоран повернулся к нотариусу.

— Я предлагаю так: если ребёнок действительно может быть моим — я обеспечу содержание. Не дом. Не место рядом. Содержание по договору, на условиях. Жильё в городе. Деньги — через купеческий дом, чтобы не было игр и «я не получила». Но. — Он посмотрел на Софи. — Вы не приближаетесь к моему дому. И не произносите имя Анны в грязи. Иначе я добьюсь, чтобы вам закрыли двери в приличные дома.

Софи дёрнула подбородком.

— Анны? — переспросила она. — Так вот где твой язык стал острым. Вдова из таверны.

Нотариус поднял ладонь.

— Мадам, — сказал он сухо, — это не предмет договора.

Лоран не вздрогнул, но голос его стал чуть ниже.

— Да, Анна, — сказал он. — И повторяю: имя этой женщины вы произносить не будете. Ни в моём доме, ни на моих воротах, ни в городе. Если вы пришли за деньгами — вы получите деньги по договору. Если вы пришли за местом — вы его не получите.

Софи посмотрела на него так, будто впервые поняла: его нельзя взять ни стыдом, ни «честью», ни страхом.

— Ты стал жестоким, — сказала она.

— Я стал взрослым, — ответил Лоран.

Военный тихо усмехнулся.

— Или тебя сделали взрослым, — сказал он с намёком.

Лоран повернул голову к нему.

— Мсье Дюваль, — сказал он спокойно, — вы сопровождаете мадам как друг или как заинтересованное лицо?

Военный замер.

— Как друг, — ответил он после паузы.

— Тогда ведите себя как друг, — сказал Лоран. — Помогите ей не позориться на бумаге.

В комнате стало тихо. Нотариус, не меняя выражения лица, положил перо на стол.

— Я предлагаю так, — сказал он ровно. — Мадам Ренье, вы соглашаетесь на повторный осмотр. Я назначу свидетеля. После этого мы фиксируем условия содержания, если необходимость будет. Дом мсье Лорана, его мать и его… — он сделал паузу, выбирая нейтральное слово, — личная жизнь не являются предметом вашего требования.

Софи сжала губы.

— А если я откажусь? — спросила она.

Нотариус посмотрел на неё холодно.

— Тогда вы останетесь с криком и без бумаги, мадам, — сказал он. — И любой купец, любой судья, любой священник спросит вас: почему вы отказались от проверки, если вы уверены? Это не наш век, где словам верят без печати.

Софи побледнела сильнее. На мгновение в ней мелькнуло что-то человеческое — страх. Но она быстро закрыла его злостью.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет осмотр. Но я не нищенка. Я хочу сумму.

Лоран наклонил голову.

— Сумму вы получите, — сказал он. — Но не ту, которую вы себе рисуете. Я обеспечу ребёнка, если он мой. А не вашу фантазию о жизни в моём доме.

Софи усмехнулась.

— Ты думаешь, я пришла ради любви? — спросила она с ядом.

Лоран ответил спокойно:

— Я думаю, вы пришли ради места. И ошиблись дверью.

Софи резко встала.

— Мы ещё поговорим, — бросила она и пошла к двери.

Военный задержался. Посмотрел на Лорана чуть внимательнее.

— Ты умеешь держать удар, — сказал он негромко. — Это редко.

— Это дорого, — ответил Лоран.

Военный усмехнулся и вышел.

Когда дверь закрылась, нотариус вздохнул — не облегчённо, а деловито.

— Вы понимаете, что она будет искать другие рычаги? — спросил он.

— Пусть, — ответил Лоран. — Я буду держать бумагу.

Нотариус кивнул.

— Тогда приходите завтра. Я пришлю свидетеля.

Лоран поднялся.

— Спасибо.

— И ещё, — нотариус прищурился. — Ваша фраза «я выбрал»… она уже гуляет по городу.

Лоран чуть усмехнулся.

— Пусть гуляет. Это лучше, чем «он оправдывается».

Нотариус не улыбнулся, но в глазах его мелькнуло уважение.

Лоран вышел на улицу и впервые за утро почувствовал, как воздух стал легче. Не потому что проблема исчезла. Потому что он поставил её в рамку.

Рамка — это граница. Граница — это безопасность.

К Анне он пришёл не вечером, а днём. Не потому что не мог ждать — потому что не хотел, чтобы слухи обогнали его слова. Он вошёл через зал, открыто. В этот час там было немного людей: пара мужиков у окна, женщина с корзиной, мальчишка, который ел хлеб и облизывал пальцы.

Анна стояла за стойкой. Она увидела его — и не улыбнулась сразу. Взгляд стал внимательным, оценивающим. Она ждала правду.

Лоран подошёл ближе, не касаясь.

— Нотариус, — сказал он тихо. — Она повторила при нём. Я ответил. Назначили повторный осмотр. Без дома, без места, только бумага и условия.

Анна кивнула. Лицо её осталось спокойным, но в глазах мелькнуло напряжение — и тут же исчезло. Она умела держать.

— Она пыталась? — спросила Анна.

— Да, — ответил он. — Пыталась укусить тебя словами.

Анна чуть приподняла бровь.

— И?

Лоран посмотрел ей прямо в глаза.

— Я сказал, что выбрал тебя. И повторил, что твоё имя не будет в грязи.

Анна на мгновение опустила взгляд — коротко, как человек, который почувствовал удар в сердце и не позволил ему стать слабостью. Потом подняла глаза.

— Тогда ты сделал правильно, — сказала она.

— Я хочу, чтобы ты знала ещё одно, — добавил он. — Если ребёнок окажется моим… — он выдохнул, — я не буду делать вид, что его нет. Но я не позволю использовать его против нас.

Анна молчала секунду. Потом протянула руку и коснулась его пальцев — коротко, уверенно.

— Я не боюсь ребёнка, — сказала она тихо. — Я боюсь лжи. А ты мне лгать не будешь.

— Не буду, — ответил он.

Анна обошла стойку, подошла ближе. Люди в зале сделали вид, что заняты своими делами, но Лоран чувствовал их внимание. Он не отступил.

Анна положила ладонь ему на грудь — там, где под тканью билось сердце.

— Ты устал? — спросила она.

— Да, — честно ответил он. — Но это усталость хорошая.

Анна усмехнулась.

— Тогда пойдём, — сказала она. — На минуту. Туда.

Она повела его в заднюю комнату. Дверь закрылась. Тишина стала плотной, тёплой. Там пахло кофе, деревом и её кожей.

Анна не сказала ни слова. Она подошла вплотную и поцеловала его — сразу, без осторожности. В поцелуе была не просьба и не романтика, а то, что бывает у взрослых женщин, когда они выбирают мужчину: подтверждение.

Лоран ответил так же. Его ладонь легла ей на талию, притягивая ближе. Он почувствовал, как Анна дрожит — не от страха, от напряжения, которое держала весь день, и которое теперь можно было отпустить.

Она провела пальцами по его волосам, чуть потянула, заставляя его поднять подбородок. Лоран усмехнулся — коротко, почти хрипло.

— Ты сегодня злая? — спросил он, отстранившись на миг.

— Я сегодня живая, — ответила Анна. — И мне не нравится, когда кто-то приходит в мою жизнь с грязными руками.

Лоран провёл пальцами по её щеке, по веснушкам, как будто отмечая их на карте.

— У тебя они как звёзды, — сказал он тихо. — И я не позволю никому бросать на них пепел.

Анна усмехнулась, но в глазах было тепло.

— Не говори красиво, — сказала она. — Делай.

Лоран наклонился и поцеловал её в шею — медленно, глубоко. Анна выдохнула и прижалась ближе. Его ладонь скользнула по её спине, почувствовала под пальцами тонкую ткань, тепло кожи. Он не спешил — не потому что «бережёт момент», а потому что он умел быть внимательным. Это была его взрослая сила: не брать, а держать.

Анна отстранилась первой, чуть запыхавшаяся, с румянцем на скулах.

— Вечером ты останешься, — сказала она спокойно.

Лоран кивнул.

— Останусь.

Анна посмотрела на него внимательно.

— И ещё, — сказала она. — Я не хочу жить в тени. Не хочу, чтобы ты приходил тайком.

Лоран чуть усмехнулся.

— Я и не собираюсь, — ответил он.

— Тогда сделай это правильно, — сказала Анна. — Не речами. Делами.

Лоран понял.

— Сегодня вечером, — сказал он. — Я приду через зал. И мы не будем прятаться.

Анна кивнула.

— Вот и хорошо.

Дом встретил его привычным шумом — и это было правильно. Пьер чистил нож, Жанна ругалась на кошку, которая пыталась украсть кусок сыра, подростки спорили, кто завтра пойдёт в лес за грибами. Мать сидела у окна и читала письмо — от Камиль. Лоран увидел печать и понял: сестра знает уже больше, чем говорит.

— Камиль пишет, — сказала мать, поднимая голову. — Она слышала.

— Конечно слышала, — ответил Лоран.

Мать протянула письмо. Лоран прочёл.

Камиль писала сухо, как человек, который умеет быть светским и не терять сердце: она приглашала его в город через несколько дней — «в приличный дом», где будут те, кому можно показать новый напиток и новые сыры. И добавляла одну фразу, короткую: «Если ты выбрал женщину — привези её. Не прячь. Иначе её съедят».

Лоран поднял глаза.

— Она права, — сказала мать.

Лоран кивнул.

— Да.

Мать смотрела на него внимательно.

— Ты уверен? — спросила она.

Лоран не стал отвечать сразу. Он подумал о другой жизни — о том, как он приходил домой поздно, как дети уже спали, как жена смотрела на него не с ненавистью, а с усталостью, которая убивает всё. Он подумал о внуках, которых видел редко, о праздниках, на которых был телом, но не душой. Он подумал о том, как легко потерять важное, если всё время «ещё чуть-чуть поработаю».

И он посмотрел на мать.

— Да, — сказал он спокойно. — Я уверен.

Мать кивнула.

— Тогда делай так, чтобы никто не мог сказать, что она тебе случайность, — сказала она. — Женщину защищают не кулаком. Её защищают местом.

Лоран усмехнулся — коротко.

— Ты говоришь почти как Анна.

— Может, она мне нравится, — ответила мать сухо. — И она не дурочка.

Лоран понял: мать приняла. Не сразу, не нежностью, а уважением. Для их мира это было главным.

Вечером он пришёл в таверну через зал.

Люди действительно смотрели. Кто-то улыбался, кто-то хмурился, кто-то делал вид, что пьёт и ничего не замечает. Анна стояла у стойки, как хозяйка. Она увидела его — и не опустила взгляд.

Лоран подошёл, положил на стойку небольшую коробочку — простую.

— Это тебе, — сказал он тихо.

Анна открыла: внутри была маленькая бутылочка. Не духи с розой — нечто другое: тёплый древесный аромат, чуть смолистый, с лёгкой горечью и чистотой.

Анна вдохнула и подняла бровь.

— Это… что?

— То, что я хочу, чтобы пахло рядом с тобой, — ответил он. — Не сладко. Не чужо. А как лес и тепло.

Анна посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты странный, Лоран.

— Да.

Анна закрыла коробочку, поставила под стойку.

— Останешься после? — спросила она так, чтобы слышал только он.

— Да, — ответил Лоран.

Анна кивнула и вдруг — очень просто — взяла его за руку. На секунду. Прямо при людях. И отпустила, продолжив работу.

Этого хватило. Кто-то отвернулся, кто-то шепнул что-то соседу. Но Лоран не чувствовал себя под прицелом. Он чувствовал себя в правильном месте.

Позже, когда зал опустел, Анна закрыла дверь. Клер уже спала, свернувшись клубком. Анна подошла к Лорану, сняла с него куртку и повесила — так, будто он давно здесь живёт.

— Я устала, — сказала она просто.

— Я тоже, — ответил он.

Анна посмотрела на него внимательно.

— Тогда не говори, — сказала она. — Просто будь.

Он подошёл ближе, положил ладонь ей на затылок, поцеловал — медленно, глубоко. Анна ответила сразу, её пальцы скользнули по его рукам, задержались на запястье, как будто проверяя: он настоящий, он здесь.

Лоран почувствовал, как тело расслабляется. Весь день он держал границы, бумагу, тон. Сейчас он держал её — и это было важнее всех тонов. Он поцеловал её в шею, ниже, чувствуя, как Анна тихо выдыхает, как её ладонь сжимает ткань на его плече.

— Не уходи в голову, — прошептала она.

— Не уйду, — ответил он.

Анна усмехнулась, прижавшись лбом к его груди.

— Ты умеешь держать себя, — сказала она. — А мне иногда хочется, чтобы ты перестал держать.

Лоран провёл пальцами по её волосам, чуть потянул прядь, заставляя её поднять голову.

— Тогда скажи, — сказал он глухо.

Анна посмотрела на него, и в глазах было то самое — взрослая, тёплая жадность жизни.

— Останься, — сказала она.

Он остался.

На следующий день в городе будет повторный осмотр. Будут бумаги, свидетели, осторожные слова. Софи, вероятно, попытается выкрутиться, найти новую лазейку, сыграть на жалости или на шуме. Лоран не питал иллюзий.

Но этой ночью он не думал о ней.

Он лежал рядом с Анной и слушал её дыхание. Тёплое, ровное. Он видел в полумраке её веснушки — действительно как россыпь точек на коже, и ему казалось странным, что раньше он мог пройти мимо такой правды, занятый работой и ожиданиями.

Он подумал о детях — о своей дочери там, в другой жизни. Подумал о том, как он бы хотел, чтобы она увидела его сейчас: не как успешного, а как настоящего. И он понял, что впервые за долгое время не чувствует вины. Он чувствует ответственность — и она не давит, а держит.

Анна шевельнулась, прижалась ближе, сонно провела ладонью по его руке.

— Ты снова думаешь, — пробормотала она.

— Немного, — ответил он.

— Думаешь потом, — сказала она, не открывая глаз. — Сейчас — я.

Лоран усмехнулся и поцеловал её в висок.

— Сейчас — ты, — согласился он.

За стеной скрипнула доска. Где-то далеко лаяла собака. Ночь была обычной — с шумами, с дыханием, с телом, с теплом.

И Лоран знал: завтра он снова будет говорить ровно, ставить подписи, держать границы. Но сегодня ему не нужно было держаться за одиночество, как за привычку.

Он держал руку Анны. И этого было достаточно, чтобы не бояться ни слухов, ни чужих претензий, ни бумажных ловушек. Потому что он уже не был удобным.

Он был выбранным — и выбирающим.