Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого. - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Людмила Вовченко (Глава 3.) #4

Глава 3.

Дом, который должен выжить

Утро началось с холода.

Не того бодрящего холода, который в другой жизни Лоран любил за ясность мыслей и чистоту воздуха, а холодного, сырого, пробирающегося под одежду и оседающего в костях. Камень дома за ночь промёрз, и теперь отдавал это промерзание всему живому внутри. Лоран проснулся ещё до рассвета, лежал несколько минут, глядя в потолок, и прислушивался не к звукам — к ощущениям тела.

Надо что-то делать с одеждой. Так нельзя работать.

Камзол, доставшийся этому телу, был добротным, но тяжёлым и неудобным: тянул в плечах, мешал наклоняться, натирал под мышками. В XXI веке он бы просто заказал себе новую куртку или рабочую форму. Здесь — нет. Здесь всё решалось либо деньгами, либо руками. А денег не было.

Он встал, тихо, чтобы не разбудить мать, и накинул на плечи старый плащ. Ткань пахла дымом, козьей шерстью и чем-то кислым — возможно, остатками дешёвого уксуса, которым его когда-то пытались «освежить». Лоран поморщился, но не стал снимать.

Во дворе было ещё темно. Небо только начинало сереть, и на этом сером фоне дом выглядел приземистым, упрямым, будто специально вросшим в землю. Каменные стены, потемневшие от времени, неровная кладка, трещины, которые пока держались, но требовали внимания. Сарай справа перекосился, крыша осела — ещё зима, максимум две, и она рухнет. Загон для козы выглядел лучше: Реми вчера поработал честно, доски теперь держались крепко.

— Уже встал? — раздался сзади хрипловатый голос.

Лоран обернулся. Мать стояла в дверях, кутаясь в платок. Лицо у неё было уставшее, но не злое. Просто из тех лиц, которые давно не ждут от жизни подарков.

— Да, — ответил он. — Холодно.

— Осень, — пожала она плечами. — А дальше будет хуже.

Тем более надо спешить, — подумал Лоран, но вслух сказал другое:

— Сегодня придут работать?

— Плотник придёт, — кивнула мать. — Реми слово держит. А старик… — она замялась, — старик тоже обещал зайти. С Марией.

Лоран приподнял бровь.

— Мария?

— Служанка, — пояснила мать, будто это было очевидно. — Живёт неподалёку. Шьёт хорошо, но старая уже.

Старая — значит опытная. Хорошо.

— Нам это пригодится, — сказал он.

Мать посмотрела на него внимательно, будто пыталась разглядеть что-то новое в лице сына.

— Ты вчера говорил… про заборы, про улиток… — начала она осторожно. — Ты уверен?

Лоран не ответил сразу. Он подошёл к загону, проверил крепления, потом наклонился, взял в ладонь горсть земли и растёр между пальцами.

— Я уверен только в одном, — сказал он спокойно. — Если мы будем делать то же самое, что делали раньше, результат будет тот же. А он нас не устраивает.

Мать фыркнула, но возражать не стала.

С первыми лучами солнца во двор вошёл Реми. Сегодня он выглядел иначе, чем вчера: чистая рубаха, пусть и выцветшая, кожаный фартук, на поясе — инструменты. Мужчина был крепкий, плечистый, с лицом, обветренным и честным. Таких людей Лоран уважал: они не умели красиво говорить, но умели делать.

— Bonjour, — кивнул Реми. — С чего начинаем?

— С сарая, — ответил Лоран. — Крыша.

Реми посмотрел, прищурился, прошёлся вдоль стены, потрогал балки.

— Доски старые, — сказал он. — Но часть можно оставить. Новые нужны сюда и сюда. — Он ткнул пальцем. — А ещё… — он посмотрел на Лорана с интересом, — ты вчера про улиток серьёзно говорил?

— Серьёзно, — кивнул Лоран. — Но не здесь. Я покажу место.

Они прошли к дальнему участку, туда, где начинался высохший виноградник. Утренний туман ещё держался низко, и лозы выглядели призрачно, будто тени самих себя.

— Тут? — удивился Реми. — Здесь ничего нет.

— Пока, — спокойно ответил Лоран. — Мне нужен лёгкий забор. Не высокий. Сетку, если есть. Тень. И доступ к воде.

Реми почесал затылок.

— Это можно. Но зачем?

— Чтобы улитки не ушли и не съели то, что им нельзя.

Реми хмыкнул.

— Ты странный, Лоран.

— Я знаю, — спокойно согласился он.

Пока Реми осматривал место и прикидывал работу, во двор вошли старик и женщина. Старик был сухой, жилистый, с узким лицом и внимательными глазами. Одет просто, но аккуратно. Женщина рядом с ним — Мария — была действительно старая: морщинистое лицо, седые волосы, убранные под платок, руки узловатые, но ловкие.

— Это он? — спросил старик, кивнув в сторону Лорана.

— Он, — ответила мать.

Старик посмотрел на Лорана без почтения, но и без враждебности.

— Говорят, ты знаешь, как из ничего сделать что-то, — сказал он.

— Я знаю, как не испортить то, что есть, — ответил Лоран. — Иногда этого достаточно.

Старик хмыкнул.

— Меня зовут Пьер, — сказал он. — А это Мария. Мы готовы помочь, если кормить будешь хорошо.

Лоран улыбнулся — едва заметно.

— Кормить буду вкусно, — сказал он. — Но работать придётся аккуратно.

— Это мы умеем, — кивнул Пьер.

Пока мужчины обсуждали работу, Лоран отвёл Марию в сторону.

— Вы шьёте? — спросил он.

— Шью, — кивнула она. — Раньше лучше, теперь медленнее.

— Мне нужна одежда, — сказал он прямо. — Не парадная. Для работы. Удобная.

Мария посмотрела на его камзол, на штаны, на плащ.

— Неудобно, — сказала она сразу. — Это для города, не для земли.

— Я знаю, — кивнул Лоран. — Я могу нарисовать.

Он взял кусок угля и прямо на старой доске быстро набросал простые линии: рубаха с более свободными плечами, штаны с запасом на движение, плотный жилет.

Мария прищурилась, разглядывая рисунок.

— Умно, — сказала она после паузы. — Так и руки свободны, и спина закрыта. Ткань нужна.

— Мы купим, — ответил Лоран. — Но позже. Пока — переделать старое.

Мария кивнула.

— Сделаю.

Работа началась.

Реми с Пьером взялись за сарай. Доски скрипели, гвозди вытаскивались с трудом, но шаг за шагом строение начинало выглядеть крепче. Лоран помогал, чем мог: подавал инструменты, держал балки, носил воду. Тело предшественника работало лучше, чем он ожидал, но всё равно он быстро понял: если будет делать всё сам, надолго его не хватит.

Нужно распределять задачи, — отметил он мысленно. — Я не рабочая лошадь. Я координатор.

К полудню он ушёл в дом и занялся кухней. Мать наблюдала настороженно.

— Что ты опять придумал? — спросила она.

— Соус, — ответил он. — Ты будешь делать соус.

— Я? — она удивлённо подняла брови.

— Ты, — кивнул Лоран. — Я покажу.

Он начал с простого: масло, мука, молоко. Объяснял медленно, спокойно, без слов «бешамель», которые здесь ничего бы не значили.

— Масло не должно гореть, — говорил он. — Только растопиться. Мука — понемногу. Мешай, не останавливаясь. Видишь? Чтобы не было комков.

Мать хмурилась, но повторяла движения.

— А молоко? — спросила она.

— Тёплое. Холодное испортит всё.

Он достал трюфель, аккуратно натёр немного — совсем чуть-чуть.

— Это дорого, — сказала мать.

— Это инвестиция, — ответил он тем же словом, что и вчера.

Соус получился густым, ароматным. Мать попробовала, замолчала.

— Это… — она подбирала слова, — это не как у всех.

— Именно, — кивнул Лоран. — Так и должно быть.

Пьер и Реми ели молча, но быстро. Мария, попробовав, закрыла глаза.

— Земля, — сказала она. — Как после дождя.

Лоран удовлетворённо кивнул.

— Теперь слушайте, — сказал он, когда все насытились. — Это не на каждый день. Это — особенное. Мы не продаём много. Мы продаём редко, но хорошо.

Пьер усмехнулся.

— Умный ты.

— Осторожный, — поправил Лоран.

После еды он повёл Пьера и Марию к высохшему винограднику.

— Улитки будут здесь, — сказал он. — Под тенью. Мы посадим кусты. Виноград — в другом месте. Здесь — улитки и трюфели.

— Трюфели? — переспросил Пьер.

— Да. Но копать нельзя. — Лоран присел и показал, как аккуратно снимать верхний слой, не повреждая грибницу. — Если разрушите это, всё умрёт.

Пьер смотрел внимательно, повторял движения.

— Медленно, — бормотал он. — Понял.

Мария кивала.

— Я скажу, если что не так.

Лоран почувствовал странное удовлетворение. Не от власти — от того, что знания начинают жить не только в его голове.

Вечером он снова пошёл в город. В таверне было оживлённо. За стойкой стояла женщина, рыжая, как и вчера. Теперь он знал её имя.

— Добрый вечер, Анна, — сказал он.

Она удивлённо подняла глаза.

— Ты узнал моё имя?

— Мне сказали, — спокойно ответил он. — И я запомнил.

Рядом крутилась девочка.

— А меня ты помнишь? — спросила она.

— Клер, — ответил Лоран, не задумываясь.

Девочка широко улыбнулась.

Анна посмотрела на него уже иначе — с настороженным интересом.

— Ты принёс? — спросила она.

— Принёс идею, — ответил он. — И рецепт. Но не бесплатно.

Анна усмехнулась.

— Я и не ждала.

Он рассказал ей о пасте — просто, без пафоса. О тесте, о нарезке, о том, как соус должен обволакивать, а не утопать.

Анна слушала, прикусив губу.

— Это можно продать, — сказала она наконец. — Но ты хочешь процент.

— Пять, — ответил он сразу. — С чистой прибыли. Не больше.

Анна посмотрела на него долго.

— Ты не похож на благотворителя.

— Я и не он, — спокойно ответил Лоран.

Она кивнула.

— Хорошо. Пять. Но если дело пойдёт, я познакомлю тебя с людьми в городе. У меня там родня.

— Этого достаточно, — сказал он.

Когда он вышел из таверны, было уже темно. Город шумел, но Лоран шёл спокойно, думая о завтрашнем дне.

Работы было много. Денег — мало. Но впервые с момента пробуждения в этом времени он чувствовал не страх, а план.

Сначала дом. Потом земля. Потом город.

И только потом — всё остальное.

Лоран дошёл до дома уже за полночь. Небо было низкое, тёмное, без звёзд, и от реки тянуло влажной прохладой. В другом времени он любил ночной Лион — мягкий свет витрин, ровный гул города, обещание кофе на рассвете. Здесь ночь была другой: плотной, как мокрая шерсть, и в ней слышались не машины, а дыхание земли, шорохи, осторожные шаги мелких зверей за изгородью.

Во дворе пахло свежей стружкой — Реми оставил после себя запах работы, и он был неожиданно приятным: смолистый, чистый, без гнили. Лоран тихо прошёл мимо загона. Коза спала, поджав ноги, и даже не подняла голову. Это была маленькая победа, которую никто не праздновал.

В доме горел слабый огонь. Мать не спала — конечно же. Она сидела у очага, закутавшись в платок, и смотрела на угли так, будто пыталась выжечь взглядом завтрашние долги.

— Ну? — спросила она без приветствий.

Лоран снял обувь, аккуратно поставил у стены, как делал всегда, даже когда никто не смотрел. Сел напротив, вытянул руки к теплу.

— Договорились, — сказал он просто. — Пять процентов. И ниточка в город.

Мать хмыкнула.

— Пять процентов… — повторила она так, будто пробовала на языке новое слово. — Ты и правда торговец.

— Я просто считаю, — ответил Лоран. — Это дешевле, чем плакать.

Она подняла на него глаза. В них было недоверие, усталость и что-то ещё — слабая искра, которую она боялась признать.

— А если она обманет?

— Тогда я буду знать, что не стоит доверять, — ровно сказал он. — Но сейчас мне важнее не доверие, а движение.

Мать хотела возразить, но вместо этого поднялась, подбросила в очаг полено и вдруг сказала:

— Ты сегодня говорил с ребёнком так, будто… будто у тебя свои есть.

Лоран не изменился в лице, только внутри что-то на секунду кольнуло — не боль, скорее воспоминание, как запах, который накрывает внезапно.

— Были, — ответил он. И тут же добавил, чтобы не дать словам потянуть за собой прошлое: — Мне легче с детьми, чем со взрослыми. Дети не торгуются за правду.

Мать посмотрела на него долго, но не стала спрашивать больше. Здесь умели молчать, когда чувствовали, что дальше будет не разговор, а яма.

Лоран поднялся.

— Завтра утром — улитки, — сказал он. — И трюфели. Пьеру надо объяснить ещё раз. Он мужик умный, но привычки сильнее ума.

— А ты? — резко спросила мать. — Ты сам-то сильнее своих привычек?

Лоран остановился на лестнице. Не обернулся сразу.

— Я учусь, — ответил он тихо.

Ночь он провёл беспокойно. Молодое тело требовало сна, но мозг не выключался: прокручивал последовательность действий, пересчитывал, раскладывал, искал слабые места. Он проснулся до рассвета, умылся ледяной водой, вытер лицо грубым полотенцем и поймал себя на том, что уже не морщится от запаха дыма. Плохой знак. Привыкание — это спасение и ловушка одновременно.

Во дворе Пьер уже ждал. Старик стоял, по-военному ровный, руки спрятаны в рукава, глаза цепкие. Мария пришла чуть позже, с корзиной и узлом ткани.

— Что принёс? — спросил Лоран.

— Соль, — сказал Пьер и показал маленький мешочек. — Ты вчера говорил, что соль нужна для твоих… хитростей.

Лоран кивнул. Соль здесь была не просто вкусом — она была инструментом и валютой.

— Нужна, — подтвердил он. — И ещё нам нужны яйца. Есть?

Пьер фыркнул.

— У тебя вчера был соус. Сегодня яйца. Завтра ты потребуешь золото?

— Я потребую результат, — спокойно ответил Лоран. — А яйца — это просто быстрый способ сделать то, что купцы и господа любят, даже если не знают названия.

Мария поставила корзину на землю.

— Я принесла иглы и нитки, — сказала она. — И кусок старой ткани. Посмотрим, что можно перешить.

Лоран благодарно кивнул. Слова «спасибо» здесь расходовали экономно, но он всё же сказал:

— Спасибо. Это важно.

Мария внимательно посмотрела на него.

— Ты говоришь иначе, чем раньше, — заметила она.

Лоран не улыбнулся, но и не отмахнулся.

— Раньше я не видел, сколько всего держится на нитке, — ответил он. — Теперь вижу.

Он повёл Пьера к высохшему винограднику. Солнце ещё не поднялось, и земля была влажнее, чем днём. Это было хорошо: влажная земля легче отдаёт запахи, а трюфель — это прежде всего запах.

— Смотри, — сказал Лоран, приседая. — Вот здесь круг.

Пьер наклонился.

— Круг как круг. Трава плохая.

— Именно, — кивнул Лоран. — Это и есть знак. Земля здесь другая. Грибница меняет почву, трава слабеет. Внимание не к траве, а к границе: где начинается слабость и где заканчивается.

Он провёл пальцем по поверхности.

— Теперь ищем мелочи. Трещина. Бугорок. Камешек, который как будто выдавило. И нюхаем.

Пьер скривился.

— Нюхать землю?

— Земля честнее людей, — ответил Лоран. — Она не врёт носу.

Он вынул тонкую палочку и показал, как аккуратно прощупывать верхний слой. Не протыкать, а слушать сопротивление. Молодое тело Лорана не было ловким, как руки Реми, но у него было другое — терпение взрослого человека и память движения, которое видел сотни раз.

— Нашёл? — спросил он через минуту.

Пьер молчал, сосредоточенно ковыряя.

— Тут мягче, — сказал он наконец.

— Не ковыряй глубоко, — предупредил Лоран. — Нам важна сеть. Не трюфель один. Сеть.

Пьер замер, прислушался к словам, словно впервые понял, что речь о живом. Кивнул.

— Понял. Если порвём — больше не будет.

— Вот, — сказал Лоран. — Ты не глупый. Ты просто жил так, что всё брали сразу, потому что завтра могло не быть.

Пьер хмыкнул, но в этом хмыканье было согласие.

— А как искать быстрее? — спросил он уже деловито.

Лоран на секунду прикрыл глаза и увидел другую картину: лес Пьемонта, дружеский смех, собака, которая нюхает землю, и голос приятеля: «Трюфель — это терпение, друг. И нос».

— Можно собакой, — сказал он. — Но у нас нет собаки и нет времени её учить. Свинья тоже может, но свинья сожрёт всё и разроет участок до костей. Так что пока — руками и носом.

Пьер вздохнул, будто ему предложили таскать воду решетом.

— Ладно. Будем носом.

— И ещё, — добавил Лоран. — Никому не рассказывать. Ни соседям, ни на рынке. Даже если язык чешется.

Пьер посмотрел на него серьёзно.

— Я хочу жить в этом доме, — сказал он. — Мне язык не нужен, если нас выгонят.

Лоран кивнул. Это было ровно то, что он хотел услышать.

После трюфелей — улитки. Лоран отвёл Пьера и Марию к месту, которое выбрал: тенистый угол, где солнце не жарит до белого, где можно удержать влагу. Там стояли несколько кустов, а рядом — куча старых досок.

— Это будет улиточник, — сказал Лоран.

Мария перекрестилась.

— Господи, что ещё придумаешь?

— Я придумаю способ, чтобы коза не была единственной кормилицей, — спокойно ответил он. — Улитки — еда. И товар.

— Товар? — переспросила Мария.

— В городе за них платят, — сказал Лоран. — И не только за мясо. За соус. За редкость.

Пьер скептически хмыкнул.

— У нас их ногой пинай.

— Потому что вы их пинаете, — ответил Лоран. — А мы будем собирать, кормить и держать там, где они не вредят. Главное — не пускать к лозам и к трюфельной земле. Улитка любит влажное и вкусное. Грибница ей тоже понравится, если дать шанс.

Он показал, как делать простую конструкцию: низкий заборчик, внутренняя сетка, чтобы улитки не уползали, а птицы не вытаскивали. Внутри — листья, трава, немного мела или толчёной скорлупы для кальция.

— Скорлупу не выбрасывать, — подчеркнул он. — Собирать.

Мария кивнула, будто получила понятную задачу.

— Это я смогу.

— И ещё, — продолжил Лоран. — Улитки сначала должны очиститься. Держать пару дней на чистой траве, можно с мукой, потом промывать. И только потом готовить. Иначе будет вкус грязи.

Пьер усмехнулся.

— Ты прямо как господин.

— Я как человек, который не хочет, чтобы клиент плевался, — спокойно ответил Лоран.

К полудню пришёл Реми. Он принёс доски и сетку — грубую, но пригодную. Одет он был просто: рубаха, штаны, сапоги, фартук. Лицо выгоревшее, волосы короткие, глаза живые. Он посмотрел на Лорана, на Пьера, на место будущего улиточника.

— Вы правда будете разводить этих слизней? — спросил он, не скрывая веселья.

— Будем, — ответил Лоран. — И будем продавать.

Реми хмыкнул.

— Тогда стройте нормально. Если строить, то так, чтобы не развалилось через неделю.

Он принялся за дело без лишних слов. Работал быстро, точно, как человек, который умеет держать линию. Лоран наблюдал и отмечал: Реми — не просто плотник, он ещё и практик. Его стоит держать ближе. Но ближе — не значит «дружить». Значит — уважать и платить.

Платить пока было нечем, кроме вкуса.

И Лоран снова пошёл на кухню.

Он не хотел превращать дом в ресторан, но понимал: еда — это самый быстрый аргумент в мире, где люди устали и голодны. Он достал яйца, щепотку соли, масло, немного уксуса. И начал то, что здесь знали в грубых вариантах, но не умели делать устойчиво.

— Смотри, — сказал он матери, когда она подошла, хмурая. — Это надо мешать долго. Не бросать. Не нервничать.

— Я не нервничаю, — отрезала она.

Лоран не спорил. Он просто дал ей венчик — грубый, самодельный, но работающий.

— Масло понемногу, — говорил он. — Тонкой струйкой. Как будто ты уговариваешь, а не заставляешь.

Мать посмотрела на него так, будто он сошёл с ума окончательно.

— Уговариваю масло?

— Уговариваешь соус не расслоиться, — спокойно уточнил Лоран. — Если он расслоится, будет жир и вода. Никому не нужно.

Соус густел. Мать мешала, сначала ворча, потом молча, потом уже внимательно, потому что видела результат. Когда получилось, она попробовала и замерла.

— Это… — сказала она и не закончила.

— Это можно хранить, — сказал Лоран. — Не долго. Но можно продавать. И можно делать бутерброды на рынке. Люди любят жирное и нежное. Это утешает.

Мать фыркнула, но на этот раз без злости.

— Ты будто знаешь людей лучше, чем я.

— Я просто видел, как они покупают чувство безопасности, — сказал он тихо. — Даже если это всего лишь соус.

Мария, попробовав, перекрестилась второй раз.

— Святой Боже… — пробормотала она. — Это же как… как праздник.

Пьер ухмыльнулся.

— За такое я готов работать ещё.

Реми тоже попробовал — и его брови поползли вверх.

— Вот это ты вчера прятал? — спросил он.

— Вчера был другой соус, — ответил Лоран. — Этот — проще. Но продавать можно.

Реми посмотрел на него пристально.

— Ты точно Лоран?

Мать резко подняла голову, будто готовая наброситься. Лоран опередил.

— Я тот, кто не хочет, чтобы крыша рухнула нам на головы, — спокойно сказал он. — Этого достаточно?

Реми фыркнул.

— Достаточно.

После еды Мария принесла своё шитьё. Она разложила старую одежду на столе, ощупала швы, посмотрела на Лорана, как мастер на заказчика.

— Тебе надо не красиво, а удобно, — сказала она.

— Да, — подтвердил Лоран. — И чтобы выглядело прилично. Я буду ходить в город. Люди читают по одежде.

Мария кивнула.

— Тогда ткань нужна плотная. И нитки хорошие.

— Купим, — сказал Лоран. — Но сначала заработаем.

Он взял уголь и прямо на доске нарисовал ещё раз — аккуратнее: рубаха с клиньями, чтобы не рвалась при движении, жилет с карманами, потому что карманы — это безопасность, штаны с запасом в коленях. В XXI веке это называлось бы «эргономика». Здесь это называлось бы просто «умно».

Мать смотрела на рисунок, и в глазах её мелькнуло уважение, которое она старалась не показывать.

— Ты и правда думать начал, — пробормотала она.

Лоран не ответил. Он думал о другом: если он хочет вывести себя и хозяйство в город, ему нужна не только еда и загон. Ему нужна информация. Законы. Кто правит. Какие налоги. Кто собирает долги. Кто может стать союзником.

И снова — таверна.

Под вечер он пошёл туда не как проситель, а как партнёр. В кармане у него был маленький горшочек с майонезом и кусок хлеба, чтобы показать применение. Плюс — горстка улиток, уже подготовленных, и крошка трюфеля, чтобы аромат был не воспоминанием, а реальностью.

Анна встретила его на пороге, вытирая руки о фартук. Вблизи она была ещё ярче: кожа светлая, веснушки на носу, глаза тёплые, но осторожные. На ней было простое платье, рукава закатаны, шея закрыта — всё практично. Красота не выставлялась, она жила между делом, как огонь в очаге.

Клер сидела у окна и перебирала какие-то нитки, делая вид, что занята. Но глаза её цеплялись за Лорана как за спектакль.

— Ты снова с лесом? — спросила Анна, кивая на свёрток.

— С лесом и с праздником, — ответил Лоран и поставил горшочек на стол. — Попробуй.

Она попробовала майонез — сначала осторожно, потом глубже. Её лицо не смягчилось, нет. Оно стало сосредоточенным, как у человека, который привык оценивать не «вкусно-невкусно», а «работает-не работает».

— Это нежно, — сказала она наконец. — И жирно. Люди это любят.

— И это легко делать, — ответил Лоран. — Если рука набьётся. Я покажу. Но рецепт — твой, если ты держишь слово про пять процентов и про город.

Анна усмехнулась.

— Ты торгуешься, как купец.

— Я учусь выживать, — спокойно сказал Лоран. — И учу тебя зарабатывать.

Клер подползла ближе и ткнула пальцем в хлеб.

— Можно мне? — спросила она, не глядя на мать, а прямо на Лорана.

Анна уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но Лоран опередил. Он намазал тонкий слой, протянул девочке.

— Чуть-чуть, — сказал он. — Это сильный вкус.

Клер попробовала, прищурилась, потом вдруг просияла.

— Как… как мягкое облако! — выдала она серьёзно.

Анна фыркнула, но в глазах мелькнула улыбка — быстрая, как вспышка.

— Она придумывает, — сказала Анна, будто оправдываясь.

— Она чувствует, — спокойно ответил Лоран. — Это разное.

Анна посмотрела на него внимательно, словно пытаясь понять, откуда в нём это — спокойная уверенность рядом с ребёнком. Такой уверенности у местных мужчин она, видимо, не видела.

— Ты говорил про пасту, — сказала она, возвращая разговор на землю. — Я подумала. У меня есть мука. Не лучшая, но есть. И есть яйца. Ты покажешь?

— Покажу, — кивнул Лоран. — Но не сегодня. Сегодня я хочу услышать про город.

Анна вздохнула и опёрлась о стол.

— В городе у меня есть двоюродный брат, — сказала она. — Он держит лавку. Не богатую, но честную. Если ты придёшь от меня, он выслушает. Я могу написать письмо.

— Напиши, — сказал Лоран без лишних эмоций, но внутри он отметил: это не просто помощь, это вход.

— И ещё, — добавила Анна, будто нехотя. — Есть одна портниха. В городе. Если тебе нужна одежда не как у крестьянина… она умеет. Но дорого.

Лоран кивнул.

— Пока мы перешьём старое. Но мне важно знать, что выход есть.

Анна посмотрела на него пристально.

— Ты слишком много планируешь, Лоран.

— Если не планировать, тебя планируют другие, — спокойно ответил он.

Она помолчала, затем достала бумагу и начала писать, пока Клер елозила вокруг, пытаясь заглянуть.

Лоран стоял и смотрел на её руки. Не влюблённо. Оценочно. Руки у неё были сильные, ловкие, чистые. Для таверны это редкость. Значит, она уважает дело.

Когда письмо было готово, Анна протянула его.

— Держи. И помни: пять процентов — это если ты не исчезнешь.

— Я не исчезаю, — сказал Лоран. — Я строю.

Клер внезапно схватила его за рукав.

— А ты правда знаешь, где волки? — спросила она шёпотом.

Лоран наклонился к ней.

— Волки знают, где ты, — сказал он серьёзно. — Поэтому ты не ходи одна.

Клер округлила глаза и быстро кивнула. Анна услышала, нахмурилась.

— Ты её пугаешь.

— Я её берегу, — ровно ответил Лоран.

Анна хотела возразить, но не нашла слов. Лоран забрал письмо, попрощался и вышел.

Дорога домой была тише. В голове Лорана складывалось новое: у него есть хозяйство, есть рабочие руки, есть продукт, есть канал. Всё ещё шатко, но уже не пустота.

Дома он сразу спрятал письмо в сундук, подальше от огня и случайных глаз. Потом подошёл к маленькому зеркалу и снова посмотрел на своё молодое лицо.

Привести себя в порядок — не роскошь. Это защита.

Он достал ткань, которую Мария оставила, и набросал на ней простейший узелок, помечая, где будут карманы. Потом нашёл старую деревянную коробочку, положил туда немного соли и крошку трюфеля — как напоминание о запахе, который должен стать их деньгами.

Перед сном он вышел во двор. Ночь была влажной, но уже не такой враждебной. Он вдохнул и вдруг отчётливо понял: пахнет не только дымом и землёй. Пахнет возможностью.

Он посмотрел на высохший виноградник, где теперь будет улиточник и трюфельная земля. Посмотрел на сарай, который Реми начал спасать. На загон, который выдержал козий удар.

И сказал себе тихо, без пафоса:

— Завтра мы пойдём в город.

Ему ещё предстояло решить, как выйти из деревни так, чтобы их не остановили долги, как показать письмо, не выдать себя лишним словом, как не дать людям унюхать трюфель раньше времени.

Но впервые с момента, когда он открыл глаза в этом доме, Лоран не чувствовал себя чужим предметом в чужой эпохе.

Он чувствовал себя человеком, который снова берёт контроль — не силой, а умом.