Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого. - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Людмила Вовченко (Глава 5.) #6

Глава 5.

Купеческий счёт и цена тишины

Дорога в город на этот раз ощущалась иначе. Не потому, что стала короче или ровнее — нет, колеи всё так же тянули телегу, пыль всё так же забивалась в складки одежды. Изменилась не дорога, а Лоран. Он ехал не с вопросом «примут или нет», а с пониманием: я знаю, зачем еду. Это ощущение было новым, почти забытым — таким же, как когда-то, в другой жизни, он входил в переговорную, уже зная, где именно будет сделка.

Он выехал рано. Мать, зевая и ворча, сунула ему узелок с хлебом и сыром, Пьер проверил упряжь, старуха-служанка — теперь Лоран уже знал её имя, Жанна, — перекрестила дорогу, будто могла этим защитить не столько его, сколько деньги, которые он вёз. В мешочке под рубахой лежала тяжесть — золото, ещё непривычное, но уже родное. Не богатство, а возможность.

По дороге Лоран думал не о том, что он купит, а где и у кого. Опыт XXI века подсказывал: главное — не товар, а канал. Один надёжный канал стоит десяти удачных сделок. И здесь, в этом веке, каналы назывались иначе: купеческая гильдия, торговый дом, караванщики, нотариусы. Но суть была той же самой.

У ворот города его уже не останавливали с тем же ленивым равнодушием. Стражник посмотрел внимательнее, кивнул — узнал. Мелочь, а важная. Город начинал помнить.

Первым делом Лоран направился не к лавке Жюльена и не в управу. Он шёл туда, где пахло не едой, а деньгами: в квартал купцов. Здесь дома были выше, двери — крепче, окна — уже. Здесь меньше кричали и больше шептали. Здесь знали цену тишине.

Вывеска купеческой гильдии была неброской: дерево, вытертая резьба, знак весов. Внутри — просторнее, чем в большинстве лавок, и чище. Полы подметены, воздух сухой. За длинным столом сидел мужчина лет пятидесяти — седина в бороде, спокойные глаза, руки без суеты. Такой человек не торопится, потому что мир торопится к нему сам.

— По делу? — спросил он, не поднимаясь.

— По счёту и хранению, — ответил Лоран спокойно. — И по заказам.

Мужчина поднял бровь — едва заметно.

— Имя?

— Лоран Деверо.

— Рекомендации?

Лоран положил на стол бумаги — копии договоров, аккуратно сложенные, с печатями. Мужчина взял их не сразу, сначала посмотрел на Лорана, будто примеряя, а потом уже стал читать. Читал долго, внимательно, иногда хмыкал.

— Рецепты, — произнёс он наконец. — Поставка. Доля. Ты не простак.

— Я просто не хочу терять то, что заработал, — ответил Лоран.

— Все так говорят, — усмехнулся купец. — Но не все понимают, как теряют.

Он встал, прошёлся вдоль стола.

— Купеческая гильдия может хранить часть твоих средств. Без процентов. Мы не банк в твоём понимании, — он прищурился, словно проверяя, не слишком ли умён гость, — но мы отвечаем репутацией. За это ты платишь взнос и получаешь доступ к заказам через нас. Ткани. Специи. Редкости. Караваны.

— Меня устраивает, — сказал Лоран. — Но не всё.

Купец посмотрел с интересом.

— Продолжай.

— Часть средств я оставлю у вас. Часть — в торговом доме. Я не кладу все деньги в одну корзину.

Мужчина усмехнулся шире.

— Ты говоришь, как человек, которого уже обжигали.

— Я говорю, как человек, который не хочет обжечься здесь, — ровно ответил Лоран.

Купец рассмеялся — коротко, без злобы.

— Хорошо. Это разумно. Тогда условия такие…

Он говорил долго, обстоятельно, без нажима. Лоран слушал и задавал вопросы — не много, но точно. Сколько стоит хранение. Кто отвечает. Как заказывать. Как часто. Через кого идут караваны. Что можно получить быстрее, что — только через месяцы.

— Кофе? — переспросил купец. — Дорого. Очень. Но если ты берёшь регулярно, будет уступка. Чай — китайский — через посредников, долго. Специи — мускат есть, корица, перец. Всё по списку. Ткани — лён, шерсть, шёлк… шёлк дорог, но ты можешь заказать отрез, не рулон.

— Мне нужен шёлк для платья, — сказал Лоран. — Не показного. Для женщины в возрасте. Качественный, неброский.

Купец кивнул, словно отметил что-то важное.

— Умно. Платье для матери — это уважение. Его видят.

Лоран не стал уточнять, откуда тот понял, для кого именно. Здесь не спрашивали лишнего.

— Я оставляю у вас треть средств, — сказал Лоран, выкладывая мешочек с золотом. — Остальное — в торговом доме. И ещё: мне нужны регулярные заказы. Каждый месяц.

Купец пересчитал золото, записал сумму в книгу.

— Счёт открыт, Лоран Деверо. Не официальный, но купеческий. Это значит: мы помним.

Это было важнее любых слов.

Из гильдии Лоран вышел с ощущением, будто закрепил якорь. Теперь его деньги не просто лежали — они находились. В этом веке это была разница между жизнью и грабежом.

Следующим был торговый дом. Там всё было иначе: больше шума, больше людей, больше движений. Караванщики, приказчики, носильщики. Здесь не хранили тишину — здесь хранили оборот. Лоран говорил меньше, слушал больше. Условия были грубее, но понятнее: хранение за плату, доступ к информации, возможность вложиться в караван.

Он оставил там меньшую часть средств — ровно столько, чтобы иметь второй опорный пункт. И вышел уже уставший, но собранный.

Только после этого он позволил себе зайти к Жюльену. Тот встретил его с видом человека, у которого дела идут.

— Работает, — сказал он вместо приветствия. — Соус берут. Люди спрашивают «тот самый». Я держу цену.

— Держи, — кивнул Лоран. — Не опускай. Редкость дешевеет быстрее всего.

Жюльен усмехнулся.

— Анна уже приходила. Считали долю.

— И?

— Пять процентов — как договаривались. Она довольна. Это редкость, — добавил он ехидно.

Лоран позволил себе короткую улыбку.

— Пусть так и будет.

Он не задержался. У него ещё было дело — лавка тканей. На этот раз он зашёл туда не как любопытный, а как покупатель с планом. Он выбрал отрез шёлка — тёплого, спокойного цвета, не кричащего о богатстве. Для матери. Для себя — плотную шерсть и ещё один лён, лучше предыдущего. И, подумав, купил несколько лент — не только красную. Пусть будет.

Возвращаясь, он чувствовал усталость — не физическую, а ту самую, взрослую, когда день был прожит правильно. В голове прокручивались цифры, заказы, сроки. Каждый месяц — поставка. Каждый месяц — расчёт. Это дисциплинировало.

По дороге обратно он заехал в таверну. Анна была за стойкой, Клер сидела рядом, рисуя угольком по дощечке.

— Ну? — спросила Анна, не поднимая голоса.

Лоран положил на стол небольшой свёрток.

— Заказы будут идти через купцов. Деньги — частично там, частично в торговом доме. Так безопаснее.

Анна кивнула, не задавая вопросов. Она понимала логику.

— А нам?

— Вам — как договаривались. И ещё… — он достал ленты и положил перед Клер.

Девочка ахнула, а Анна на секунду прик确认ила взгляд — удивлённый, почти тёплый.

— Ты не обязан, — сказала она.

— Я и не обязан, — спокойно ответил Лоран. — Я просто считаю, что так правильно.

Анна посмотрела на него долгим взглядом, в котором было всё сразу: расчёт, благодарность, осторожность. Она ничего не сказала — и это было лучше любых слов.

Дорога домой шла в сумерках. Когда он вернулся, во дворе уже ждали: мать, Жанна, Пьер. Лоран разложил покупки на столе. Ткани. Ленты. Небольшой мешочек с кормом для птицы — он купил его по дороге, не как необходимость, а как задел.

— Куры? — удивилась мать.

— Яйца нужны регулярно, — ответил он. — Это проще, чем каждый раз искать.

Она покачала головой, но в глазах мелькнуло одобрение.

— Ты думаешь наперёд.

— Я просто не хочу бегать, — сказал Лоран.

Вечером он сидел у очага и записывал — не словами, а в голове. Кто что умеет. Кого можно обучить. Кого взять из подростков на сбор ягод и трюфелей. Как объяснить им аккуратность, не пугая и не обещая лишнего. Он вспоминал белые трюфели — редкие, дорогие, капризные. Если найдём… — мысль была опасной, но сладкой.

Он посмотрел на свои руки — молодые, ещё не привыкшие к этой жизни. Ты справишься, — сказал он себе без пафоса. — Ты уже начал.

Ночь была тёплой. В темноте слышалось дыхание земли, и Лоран вдруг поймал себя на странном ощущении: он больше не задавался вопросом, сон это или нет. Сейчас это не имело значения. Значение имело только одно — утром снова встать и сделать следующий шаг.

А шаги он умел считать.

Наутро в доме пахло не только дымом — пахло тканью. Шёлк, даже самый скромный, держит запах лавки: сухой, чуть меловой, с ноткой краски и чужих рук. Мать разворачивала отрез осторожно, будто боялась, что если потянет неловко — ткань обидится и рассыплется.

— Это… дорого, — сказала она наконец, не поднимая глаз.

— Это надолго, — ответил Лоран. — И это видно. В городе читают по одежде, как по документу. Здесь тоже.

Она фыркнула — по привычке, как щитом, — но пальцы у неё дрогнули, когда она провела ладонью по мягкой поверхности.

— Ты хочешь, чтобы меня приняли за госпожу? — спросила она, и в голосе прозвучало что-то опасное: надежда, которую она не умела держать.

— Я хочу, чтобы тебя приняли за женщину, у которой есть достоинство, — спокойно ответил Лоран. — Ты его заслужила. А ткань — это просто знак.

Мать молчала. Потом резко свернула отрез и убрала в сундук так, будто прятала не шёлк, а слабость.

Жанна сидела у окна с иголкой и ниткой, прищурившись, как хищная птица. Её сухие пальцы двигались быстро, и Лоран впервые подумал: эти руки — тоже ресурс. Не только Реми и его доски, не только Пьер и его упрямство. Даже старость здесь умеет приносить пользу, если её не унижать.

— Платье я сошью, — сказала Жанна, не спрашивая. — Но ткань беречь надо. А ты… — она ткнула иглой в воздух, — ты себе что придумал?

Лоран положил на стол шерсть и лён.

— Рубахи. Жилет. И штаны, — сказал он. — С карманами.

Жанна приподняла бровь.

— Карманы — это городское.

— Карманы — это безопасность, — ответил Лоран.

— Умный, — буркнула она. — А всё равно молодого тела не обманешь. Руки у тебя ещё не такие, как у Пьера.

Пьер, сидевший у двери, ухмыльнулся.

— Пусть умом берёт. Руки у него на это время появятся.

Лоран посмотрел на старика — внимательно, без раздражения. Пьер был полезен, но и опасен: у таких язык может молчать, пока молчание выгодно. Потом — сорвётся, если почувствует себя хозяином секрета.

— Пьер, — сказал Лоран ровно, — сегодня ты идёшь со мной.

Старик поднял голову.

— Куда?

— В лес, — ответил Лоран. — Не за трюфелем. За людьми.

В деревне подростки не гуляли просто так. Они либо работали, либо болтались там, где работа кончалась — у колодца, у дороги, у сараев. Лоран нашёл их быстро: трое мальчишек и одна девчонка, худые, с коленями в пыли, с глазами, в которых уже жила взрослая настороженность.

— Эй, — сказал Лоран, останавливаясь перед ними. — Вам нужна монета?

Мальчишки переглянулись. Девчонка фыркнула.

— Монета нужна всем, — сказала она дерзко.

— Тогда слушайте, — спокойно ответил Лоран. — Мне нужны руки, которые умеют ходить и смотреть. Я дам вам работу. Но работа тихая. Болтливых я не беру.

Один из мальчишек — рыжеватый, с острым подбородком — прищурился.

— А что за работа?

— Сбор, — сказал Лоран. — Ягоды. Грибы. Листья. И кое-что ещё. Но об этом — только со мной, только в лесу и только если вы умеете держать рот закрытым.

Пьер стоял рядом и молчал, но Лоран чувствовал его взгляд на спине: старик проверял, не слишком ли он разбрасывается словами. Лоран не разбрасывался. Он бросал крючок — и смотрел, кто на него клюнет.

— Платишь чем? — спросила девчонка.

— Едой и монетой, — ответил Лоран. — Сначала едой. Потому что сытый работает лучше. Потом монетой. И ещё… — он выдержал паузу, — я не обманываю. Но и вы меня не обманывайте.

Мальчишки снова переглянулись. Самый высокий кивнул.

— Пойдём.

— Имя, — сказал Лоран.

— Гийом, — ответил высокий.

— Этьен, — буркнул второй.

— Матьё, — сказал рыжеватый.

Девчонка помедлила, потом выплюнула:

— Летиция.

Лоран запомнил сразу — и не потому, что хотел. Потому что имена — это порядок. Порядок — это контроль. А контроль ему был нужен, как воздух.

— Хорошо. Гийом, Этьен, Матьё, Летиция. Завтра на рассвете у моего двора. С корзинами. И без болтовни.

— А если мы найдём что-то ценное? — спросил Матьё.

Лоран посмотрел прямо.

— Тогда вы принесёте это мне. И получите долю. Но если вы попытаетесь продать сами — вы продадите разово и дешево. А я предлагаю вам работу надолго.

Слова «надолго» здесь звучали почти как сказка. Но Лоран говорил так, будто это факт. И они — подростки, которые всю жизнь слышали только «потерпи» — вдруг поверили, потому что он говорил не жалостью, а расчётом.

Дом встретил их запахом горячего молока: мать поставила котелок, Жанна месила тесто, и от печи шёл ровный, домашний жар. Реми стучал где-то у сарая, прибивая новые доски. Работа складывалась в ритм, и Лоран с удивлением поймал себя на мысли: так и строится хозяйство — не подвигом, а повторением.

Он выложил на стол покупки из города: мешочек с кормом для птицы, несколько мелких вещей для кухни — простой венчик, два деревянных корытца, чуть лучшее масло, щепотку муската в маленькой бумажке, аккуратно завернутой, будто это драгоценность.

Мать увидела мускат и тихо присвистнула.

— Это же… — начала она.

— Это вкус, — сказал Лоран. — И цена. Мы не будем сыпать его в похлёбку. Мы будем использовать так, чтобы люди запомнили.

Она хотела съязвить, но вместо этого убрала мускат в сундук рядом с шёлком. Туда, где лежали вещи, которые нельзя терять.

— А теперь слушайте, — сказал Лоран, когда все собрались за столом: мать, Пьер, Жанна, Реми. — У нас начинается порядок.

Реми поднял голову.

— Порядок? Ты опять с этим словом.

— Да, — спокойно ответил Лоран. — Потому что без порядка мы снова станем бедностью.

Он вынул бумаги — копии договоров — и положил на стол. Печати блеснули в свете огня.

— Это не просто бумажки, — сказал он. — Это защита. Если Жюльен начнет играть нечестно — мы идём с бумагой. Если кто-то попытается украсть наши идеи — мы показываем печать. И главное: теперь у нас есть купеческий счёт. Часть денег хранится там. Не всё. Часть — в торговом доме. Остальное — здесь, на работу и еду.

Мать слушала молча. В её взгляде было напряжение: она привыкла, что деньги либо прячут, либо теряют. Хранить деньги где-то «в книге» казалось ей магией.

— И как мы будем получать? — спросила она наконец.

— Раз в месяц, — ответил Лоран. — Я приезжаю, привожу ингредиенты, забираю расчёт. Так проще. И так безопаснее. Банка у нас нет. Но есть купец и бумага. И пока это лучше.

Пьер кивнул.

— Раз в месяц — значит караваны.

— Да, — подтвердил Лоран. — И значит нам нужно, чтобы у нас было что привозить.

Реми вытер руки о фартук.

— И что ты хочешь от меня?

— Загородки, — сказал Лоран. — Улиточник — сделать так, чтобы птицы не таскали, а улитки не уползали. И сарай — довести до ума. Потом дом. Потом — маленький погреб для выдержки и хранения. Не винный, а сырный.

Мать резко подняла голову.

— Сырный?

Лоран кивнул.

— Мы начнем с простого. Козий сыр. Мягкий. Потом — выдержка. Потом — эксперименты. — Он посмотрел на мать внимательно. — Ты умеешь держать чистоту?

Мать фыркнула.

— Я умею держать дом, — сказала она жёстко.

— Тогда научишься держать чистоту для сыра, — спокойно ответил Лоран. — Сыр не прощает грязи.

Жанна вставила, не поднимая головы от теста:

— Чистота стоит мыла.

Лоран кивнул.

— И мыло будет. Мы сделаем. Позже. Сейчас — порядок.

В тот же день они купили первых кур. Не десять — две. Потому что Лоран не верил в «сразу много». Он верил в «сначала устойчиво». Куры были худые, нервные, но живые. Мать ворчала, что они «съедят всё зерно», Пьер смеялся, Реми обещал сделать курятник «такой, что лиса плакать будет».

Куры внесли в двор новый звук: осторожное кудахтанье, шорох лап, запах перьев. Лоран наблюдал и думал: яйцо — это стабильность. Из яйца можно сделать не только еду. Из яйца можно сделать соус. Из соуса — деньги. Деньги — тишину.

Через несколько дней пришла первая настоящая проверка.

К ним явился сборщик. Не громко, не с угрозами, а с улыбкой человека, который привык, что ему уступают. Одет он был лучше, чем деревенские, сапоги чистые, шляпа чуть набок. За ним — помощник с книгой.

— Дом Деверо, — произнёс он и посмотрел на Лорана как на молодого, которого можно продавить. — Долг.

Мать побледнела. Пьер напрягся. Жанна сжала губы так, что они стали тонкой линией.

Лоран вышел вперёд, спокойно, не повышая голоса.

— Я знаю, — сказал он. — И я не отказываюсь. Но я хочу видеть бумаги.

Сборщик прищурился.

— Ты хочешь учить меня работать?

— Я хочу понимать, что я плачу, — ответил Лоран. — Это разные вещи.

Помощник раскрыл книгу. Сборщик явно не ожидал, что деревенский молодой парень будет требовать документы. Но Лоран говорил уверенно — без дерзости.

Он посмотрел записи, спросил о сроках, уточнил, где подпись, где печать. Сборщик начал раздражаться.

— Ты слишком умный, — бросил он.

Лоран поднял глаза.

— Я слишком ответственный, — сказал он. — Умные — это те, кто не платит вообще. А я плачу.

Он не платил всё. Он заплатил часть — так, чтобы закрыть самое острое, и оставил расписку на остальное, с датой, с подписью, с двумя свидетелями. Сборщик хотел возражать, но Лоран спокойно показал ему договоры с печатями — не напрямую, не угрожая, а как бы случайно: у меня есть бумаги, и я умею ими пользоваться.

Сборщик ушёл недовольный. Но ушёл.

Когда дверь закрылась, мать выдохнула так, будто её держали под водой.

— Ты… ты с ним говорил как господин, — сказала она тихо.

— Я говорил как человек, у которого есть план, — ответил Лоран. — И больше нам так не жить, как раньше. Всё. Хватит.

Вечером он пошёл к Анне — не за романтикой, а за системой. Таверна встретила его теплом и запахом выпечки. На этот раз он задержался на пороге и наконец позволил себе увидеть детали: низкие балки, закопчённые углы, столы, натёртые до темного блеска, стены, где висели связки сушёных трав и лука. В углу — бочка, рядом — полка с глиняными кружками. Чисто. Для таверны — почти идеально.

Анна стояла у очага, помешивала что-то в котле. Щёки у неё были розовые от жара, веснушки на носу — как брызги. Клер сидела на лавке, с новой лентой в волосах, и смотрела на Лорана так, будто он принёс не ткань, а чудо.

— Ты сегодня поздно, — сказала Анна.

— Был сборщик, — ответил Лоран.

Анна перестала мешать.

— И?

— Я договорился, — сказал он спокойно. — Бумагой.

Анна хмыкнула.

— Ты всё бумажками машешь.

— Потому что бумажки здесь дороже слов, — ответил Лоран. — Я пришёл к тебе по делу. Нам надо закрепить порядок расчётов.

Она прищурилась.

— Расчётов?

Лоран сел за стол, достал маленький листок, аккуратно сложенный.

— Я буду приезжать раз в месяц. Привозить ингредиенты — по списку. Забираю свою долю и твои пять процентов — ты получаешь сразу, чтобы не зависеть от чужих рук. Но я хочу, чтобы ты записывала продажи «особых блюд». Не на словах. На бумаге. Просто числа.

Анна посмотрела на него, потом на листок.

— Я умею считать, — сказала она холодно.

— Я знаю, — ответил Лоран. — Поэтому я и пришёл к тебе, а не к кому-то другому.

Она помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Я буду записывать. И Жюльен тоже будет. Я ему сказала: если он начнёт хитрить — я сама его задушу.

Лоран коротко улыбнулся.

— Вот за это я тебя и уважаю.

Клер тут же подняла голову.

— Мама, он сказал «уважаю»! — восторженно сообщила она, будто это было признание.

Анна бросила на дочь строгий взгляд.

— Клер, не лезь.

Но Лоран видел, как уголки её губ дрогнули. Не от флирта. От того, что жизнь, наконец, перестала быть только тяжестью.

— Я ещё хотел… — сказал Лоран и вынул маленький мешочек. — Мускат. Чуть-чуть. Для твоих сладких булочек. Используй осторожно. Это будет твоя «подпись».

Анна взяла, понюхала — глаза её на секунду закрылись.

— Это дорого, — сказала она тихо.

— Это вкус, который запоминают, — ответил Лоран. — А значит — возвращаются.

Она кивнула, пряча мешочек так, будто это было оружие.

Когда он вышел из таверны, Клер выбежала следом, догнала у двери.

— Ты завтра пойдёшь в лес? — спросила она, задыхаясь.

Лоран наклонился к ней.

— Я пойду. Но ты — нет.

— Почему?!

— Потому что лес — не игрушка, — сказал он серьёзно. — А ты — ещё маленькая.

Клер нахмурилась.

— Я не маленькая!

— Тогда докажи, — спокойно ответил Лоран. — Сиди дома, когда тебе говорят. Это и есть взрослая вещь.

Клер открыла рот, чтобы возмутиться, потом вдруг задумалась — и, к удивлению, кивнула.

— Ладно… — пробормотала она. — Но ты расскажешь, что видел?

— Расскажу, — пообещал Лоран. — Если ты будешь слушать и не перебивать.

Она просияла и убежала обратно.

Дом встретил Лорана тишиной и запахом свежей стружки: Реми работал даже вечером. В окне горел огонёк — мать ждала. Лоран вошёл, снял обувь, аккуратно повесил жилет.

— Ну? — спросила мать, как всегда.

— Всё идёт, — ответил Лоран. — И завтра у нас будет новый шаг.

— Какой?

Лоран посмотрел на неё, на Жанну, на Пьера.

— Лес, — сказал он. — И обучение. Мы расширяем руки. Мы делаем так, чтобы дом работал, даже когда я в городе.

Он лёг спать поздно. В темноте он думал о белом трюфеле — не как о «кладe», а как о тесте на осторожность. Белый трюфель — это не просто деньги. Это риск. Это запах, который может привлечь не тех.

И впервые за долгое время он вспомнил себя другого — в XXI веке, в лаборатории, среди колб и листьев, где ферментация была чистой игрой ума и вкуса. Там он мог позволить себе ошибку — максимум потерять партию.

Здесь ошибка стоила дома.

Лоран закрыл глаза и заставил себя не думать о том, сон это или нет. Он думал о другом: как сделать так, чтобы завтра подростки пошли в лес и вернулись живыми. Как научить Пьера не жадничать. Как сделать так, чтобы земля давала, а люди — не отбирали.

И в этой мысли не было паники. Была работа.

А работа — это то, что держит человека на ногах в любой эпохе.