Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого. - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Людмила Вовченко (Глава 7.) #8

Глава 7.

Цена решения

Утро после приезда Камиль не было похоже на праздничное похмелье — ни шума, ни суеты, ни ощущения, что вчерашний вечер был чем-то исключительным. И именно это Лоран отметил первым. Дом не «переваривал гостей», не приходил в себя, не разваливался. Он просто жил дальше. Коза требовала корма, куры — зерна, огонь в очаге — внимания. И мать, выйдя во двор, двигалась так, будто так было всегда.

Она не заговорила сразу. Это было в её характере: сначала прожить внутри, потом сказать.

Камиль вышла позже — аккуратно, собранно, уже в дорожном платье. Дети ещё спали, и дом впервые за несколько дней был странно тихим, словно собирался с мыслями. Камиль остановилась у порога, вдохнула воздух — тот самый, в котором смешивались дым, молоко и что-то ещё, неуловимое, — и сказала:

— У тебя здесь… устойчиво.

Это было не комплиментом, а профессиональным замечанием. Лоран кивнул.

— Я стараюсь.

— Это видно, — она посмотрела на двор, на сарай, на людей. — И это не похоже на временную удачу.

Они прошли вдоль забора. Камиль шла медленно, смотрела внимательно, как человек, привыкший замечать мелочи, из которых потом складываются решения.

— Ты понимаешь, что на кухнях говорят? — спросила она негромко.

— Примерно, — ответил Лоран.

— Говорят, что появился человек, у которого вкус повторяется. Не «иногда удачно», а стабильно. Это пугает и притягивает одновременно.

Лоран усмехнулся.

— Стабильность всегда пугает.

— В высших домах — особенно, — Камиль остановилась. — Там любят новинки, но ещё больше любят контроль. Если рецепт можно получить только через одного человека — это власть. Но и опасность.

— Поэтому я не продаю всем, — спокойно сказал Лоран.

Камиль посмотрела на него с тем выражением, которое появлялось у неё редко — уважительным, но настороженным.

— Я могу дать тебе имена, — сказала она. — Не сразу. Не списком. Одно имя. Один дом. Один повар. Если сработает — дальше цепочка пойдёт сама.

— Условия? — спросил Лоран.

— Твои, — ответила она без пафоса. — Рецепт остаётся у тебя. Ты приезжаешь сам. Готовишь сам. Бумаги — через купцов, не через двор. Деньги — чистые. Никаких слухов.

Лоран кивнул. Это было именно то, что ему нужно: не скачок, а лестница.

— Хорошо, — сказал он. — Но не сейчас. Мне нужно закончить здесь.

Камиль улыбнулась уголком губ.

— Вот это и есть отличие, — сказала она. — Ты не бежишь.

Она ушла к детям, а Лоран остался во дворе. Он понимал: дверь приоткрылась. Не распахнулась — и слава богу.

Мать подошла к нему позже. Она держала в руках отрез шёлка, который он купил, — теперь уже размеченный мелом, сложенный аккуратно, с тем вниманием, которое появляется у человека, когда он решает не «перешить старое», а сделать новое.

— Я хочу сшить платье, — сказала она просто.

Лоран поднял на неё взгляд.

— Ты и так шьёшь.

— Это другое, — она посмотрела прямо. — Это не из нужды. Это потому, что можно.

Он молчал, давая ей договорить.

— И ещё, — продолжила она, — я хочу, чтобы Матьё учил ещё одного. Не тебя. Другого. Я не хочу, чтобы всё держалось на одном человеке.

Лоран почувствовал, как внутри что-то сдвигается. Это было не сопротивление — это было принятие.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да, — сказала мать. — Потому что если ты завтра уедешь — дом не должен осиротеть.

Это было решение. Настоящее. Не эмоциональное, не испуганное, а хозяйственное. Лоран медленно кивнул.

— Тогда выберем вместе.

Днём он сходил к Анне. Не для разговоров «о вчера», а потому что дела не терпят пауз.

Анна встретила его без улыбки, но и без напряжения. Она уже знала, что сестра уехала.

— Камиль оставила след, — сказала она, наливая ему воды.

— Она всегда так делает, — ответил Лоран.

— Она умная, — Анна посмотрела внимательно. — И опасная.

— Все умные опасны, — спокойно сказал он. — Вопрос — для кого.

Анна усмехнулась.

— И для кого я опасна?

— Для тех, кто думает, что ты простая тавернщица, — ответил Лоран.

Она на секунду замерла, потом отвернулась.

— Мне предложили в городе попробовать новый рецепт, — сказала она как бы между прочим. — Через знакомых. Я отказалась.

— Почему?

— Потому что не мой. И потому что ты не сказал «можно».

Он кивнул.

— Спасибо.

— Не благодари, — сказала Анна. — Просто знай: я не полезу туда, куда ты не зовёшь.

Это было важнее любых обещаний.

К вечеру Лоран собрал людей. Не всех — только тех, кто был нужен. Мать. Матьё. Жанна. Реми. Двое подростков. Он не говорил долго. Он говорил чётко.

— Мы не расширяемся резко. Мы не хватаем всё. Мы делаем то, что умеем, и делаем это одинаково хорошо. Сыр — под Матьё и ещё одним. Улитки — по прежней схеме. Трюфели — аккуратно. Никто не говорит лишнего. Деньги — через меня.

Никто не возразил. Потому что он не давил. Он объяснял.

Когда все разошлись, он остался один. Сел на лавку у дома, посмотрел на руки. Молодые. Сильные. Уже знающие.

Он вдруг понял: он больше не чувствует спешки. И это было самым верным признаком того, что он выбрал правильный путь.

Завтра он поедет в город. Не за деньгами — за связями. Потом — снова домой. Потом — снова в город. И где-то между этими дорогами жизнь перестанет делиться на «выживание» и «планы».

Она станет просто жизнью.

И в этом больше не было страха.

Во второй половине дня Лоран всё-таки поехал в город. Не потому что «надо было», а потому что откладывать дальше означало снова позволить жизни управлять им, а не наоборот. Он не брал никого с собой — ни Анну, ни Матьё, ни подростков. Это была поездка не за товарами и не за деньгами. Это была поездка за рамкой, в которую всё уже происходящее должно было встать.

Дорога в город была знакомой и всё равно каждый раз новой. Пыль под колёсами, запах нагретой земли, редкие прохожие, которые смотрели не в лицо, а на повозку и лошадь — по привычке оценивать сначала имущество, а уже потом человека. Лоран ехал молча, выпрямившись, не сутулясь, не изображая ни скромности, ни превосходства. Он уже понял главное правило: здесь читают по походке и осанке так же внимательно, как по одежде.

В городе он первым делом направился не в торговый дом и не к купцам. Он зашёл туда, куда обычно не ходят люди, которые хотят казаться успешными, — в канцелярию. Ту самую, где пахло пылью, чернилами и терпением. Там сидели люди, которые знали, кому что принадлежит и кто за что отвечает. Без них любые договоры оставались словами.

Он говорил мало. Представился. Назвал род занятий не громко, но точно. Показал бумаги — аккуратно, не размахивая. Его не перебивали. Это был хороший знак.

— Вы хотите зафиксировать право, — сказал писарь, мужчина лет сорока, с усталым лицом и аккуратной бородой. — Не владение. Не торговлю. Право на использование.

— Да, — ответил Лоран. — И условия.

Писарь поднял бровь.

— Обычно так не делают.

— Обычно потом спорят, — спокойно ответил Лоран.

Ему задали вопросы. Много. О поставках. О происхождении ингредиентов. О людях. Он отвечал ровно, не углубляясь туда, куда не спрашивали. Где нужно — честно. Где можно — обтекаемо. Это тоже было искусство, которому его научила прошлая жизнь.

Когда он вышел, солнце уже клонилось к закату. Бумаги не были готовы — и не должны были. Но процесс был запущен. А это значило больше, чем печать.

Он зашёл в лавку тканей уже на обратном пути. Не потому что срочно нужно было, а потому что он теперь мог. Выбрал не самое дорогое, но качественное. Для матери. Для себя — прочную ткань на рубахи. Никакой роскоши. Ровно столько, чтобы выглядеть не бедно и не вызывающе. Это тоже был расчёт.

Дом встретил его тихо. Мать сидела за столом, разложив ткань. Жанна подшивала что-то у окна. Матьё заглянул только на минуту — сказать, что сыр «ведёт себя хорошо». Это была формулировка человека, который начал думать о продукте как о живом.

— Я был в городе, — сказал Лоран, снимая сапоги.

— Я знаю, — ответила мать, не поднимая глаз. — Ты так уходишь только туда.

Она помолчала, потом добавила:

— Я говорила с Матьё.

Лоран сел.

— И?

— Он согласен взять ученика, — сказала она. — Не мальчишку. Мужчину. С руками.

Лоран кивнул.

— Кого ты предлагаешь?

— Жака, — ответила мать. — Вдовец. Трое детей. Работает молча. Пьёт мало.

Это было почти идеальное описание надёжности.

— Хорошо, — сказал Лоран. — Пусть приходит завтра.

Мать наконец подняла на него взгляд.

— Ты больше не спрашиваешь «почему», — сказала она тихо.

— Потому что теперь мы думаем одинаково, — ответил он.

Она кивнула. И в этом кивке было не подчинение, а союз.

Поздно вечером он снова зашёл к Анне. Не по делу. Просто так. Это тоже было новым. Таверна уже пустела, Клер спала за ширмой. Анна мыла столы — не торопясь.

— Ты сегодня долго, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я был в канцелярии, — ответил он. — Запускаю фиксацию.

Она остановилась, посмотрела на него внимательно.

— Значит, ты здесь надолго.

— Да, — сказал он.

Она кивнула — медленно, будто пробовала это слово на вкус.

— Тогда знай, — сказала она, — в городе уже спрашивают, откуда у меня такие соусы.

— И что ты отвечаешь?

— Что у меня хорошие поставщики, — спокойно сказала Анна. — И что я не торгую чужим.

Он посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Это правильно.

— Я знаю, — ответила она.

Между ними снова повисла пауза — но уже другая. Не напряжённая. Рабочая. Та, в которой возможны шаги, но никто не торопится их делать.

Когда Лоран вышел, ночь была тёплой. Он шёл домой пешком, медленно, слушая, как город затихает. И вдруг понял: он больше не считает главы своей жизни. Он просто идёт вперёд, день за днём, собирая то, что имеет смысл.

И именно это означало, что болота не будет.