Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого. - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Людмила Вовченко (Глава 1.) #2

Глава 1.

Глава 1

Земля, которая пахнет бедой

Лион в XXI веке пах утренним кофе и влажным камнем, а лаборатория — тёплым стеклом, металлом и терпким дыханием ферментации. Лоран Деверо любил эти запахи именно потому, что они были честными: каждый говорил, что происходит, не пытаясь казаться другим.

В тот день он приехал раньше обычного. Праздник закончился поздно, дом всё ещё держал в себе детский смех, остаточный запах трюфеля и вина, но Лоран не умел долго жить в послевкусии — работа всегда поднимала его с мягкого кресла жизни и усаживала за жёсткий стол реальности.

Он открыл лабораторию своим ключом, включил свет и первым делом подошёл к ряду банок с чайными листьями. Они стояли как маленькие вселенные — каждая в своей влажности, в своём режиме, в своей температуре. Он снял одну крышку, вдохнул.

— Voilà, — пробормотал он.

Voilà — «вот так», «ну вот».

Запах был правильным: тёплый, глубокий, с намёком на сухофрукты и тонкую горчинку. Вкус, который обещает историю. Лоран любил такое обещание. Оно было как намёк в хорошей пьесе — ты ещё не знаешь, чем закончится, но уже понимаешь: будет честно.

Он поднял взгляд на датчик температуры. Норма. Влажность — тоже. Но что-то было не так. Не в цифрах — в тишине. Он всегда чувствовал тишину процессов: если процесс «дышит» не так, как должен, это слышно не ушами, а кожей.

Лоран прошёл к шкафу, достал новую партию листа — он хотел сравнить структуру, цвет, степень окисления. Взял стеклянную колбу, проверил герметичность крышки. Всё было привычно.

И именно привычность оказалась опасной.

Он включил небольшой аппарат для контроля влажности — устройство с тонким капилляром и резервуаром. Щёлкнул переключатель. Секунду ничего не произошло. Потом аппарат издал высокий, почти детский писк и замолчал.

— Merde… — тихо сказал Лоран.

Merde — «чёрт», грубое ругательство.

Он не любил ругаться. В его мире эмоции не помогали. Но техника, у которой есть характер, иногда заслуживала короткого, честного слова.

Лоран наклонился, чтобы проверить соединение. В этот момент он ощутил — прежде чем увидел — резкий, чужой запах. Как у перегретой проводки, но с примесью чего-то сладковато-едкого. Запах опасности.

Он успел только выпрямиться и сделать шаг назад, когда воздух словно схлопнулся.

Не было голливудского огненного шара. Не было времени на мысль «я сейчас умру». Был короткий удар — как если бы кто-то огромный и невидимый хлопнул ладонью по вискам сразу с двух сторон. Свет метнулся, как рыба в воде, и лопнул.

Лоран успел ощутить самое странное: не страх, а раздражение.

— Pas maintenant… — выдохнул он.

Pas maintenant — «только не сейчас».

Потом исчез звук. Исчез пол. Исчезло тело.

И — появился запах.

Сырость. Тёплая, тяжёлая, как дыхание погреба. Дым — не современный, не стерильный, а настоящий, с копотью и смолой. Кислая нота пота и земли. И ещё — виноград. Слабый, измождённый, будто кто-то давил ягоды не для вина, а для слёз.

Лоран открыл глаза.

Сначала он не понял, что именно не так. Мир был слишком близко. Потолок — низкий, шероховатый, с темными балками. Не белый, не ровный. Ткань на окне — грубая, выцветшая. Свет — не электрический. Свет был живой, дрожащий.

Он попытался подняться и тут же ощутил, что тело другое. Не слабое — нет, не совсем. Молодое. Но чужое: мышцы иначе натянуты, суставы иначе работают. Голова тяжёлая. Во рту — вкус металла, как после крови или плохого вина.

Лоран сел, медленно, не делая резких движений. Он не позволил себе паники. Паника — роскошь для тех, кто надеется, что кто-то другой решит за них.

Он огляделся.

Комната была бедной, но не нищей. Деревянная кровать, грубое одеяло, сундук, простой стол. У стены — кувшин и миска. Пол — каменный, холодный. Запах дыма шёл откуда-то снизу — значит, очаг внизу, а этот этаж или часть дома была над ним.

Лоран медленно вдохнул и выдохнул. Сердце билось ровно — слишком ровно для человека, который только что… что? Погиб? Перенёсся? Сошёл с ума?

Он не спорил с реальностью. Он признавал её. Это всегда было его сильной стороной.

Он протянул руку — и увидел её.

Ладонь была другой. Сильной, но молодой. Пальцы длинные. Кожа — не избалованная кремами, не стерильная. На костяшках — мелкие царапины. Под ногтями — тонкая полоса земли.

Лоран сжал кулак, разжал. Проверил подвижность.

— Calme-toi… — произнёс он вслух, чтобы услышать свой голос.

Calme-toi — «успокойся».

Голос был ниже, чем у мальчика, но чуть выше, чем у него самого в сорок пять. Молодой голос. Чужой.

Он поднялся и подошёл к миске с водой. Над миской на стене висело маленькое зеркало — мутное, с волнами, как поверхность старого пруда.

Лоран посмотрел — и на секунду всё-таки ощутил удар по нервам.

Из зеркала смотрел молодой мужчина — лет двадцати с небольшим. Худощавый, но с намеченной силой в плечах. Лицо — не избалованное, не гладкое. Скулы чуть резче, чем у него самого. Глаза — серо-карие, внимательные, слишком взрослые для этого лица. Волосы — длинные, тёмные, собраны в небрежный хвост. На висках пряди выбились, будто их давно не подрезали. Щетина — неряшливая, пятнами, и это раздражало Лорана почти физически.

— Mon Dieu… — прошептал он.

Mon Dieu — «Боже мой».

Он наклонился ближе. Потрогал подбородок. Потрогал волосы. Всё настоящее. Никаких «сонных» ощущений. Он снова вдохнул: дым, земля, кислота пота.

Тело не было идеальным. Оно было рабочим. Но оно было молодым — и это было опасно. Молодость часто думает, что бессмертна. Лоран не думал. Лоран оценивал риски.

Он умылся. Вода была холодной, с лёгким привкусом железа. Он вытер лицо полотном — грубым, пахнущим старым мылом и дымом. Внутри поднялось желание вычистить всё — себя, дом, воздух. Но сейчас не время для чистоплотного высокомерия. Сначала — понять, где он.

Из дома донёсся голос — женский, резкий, усталый.

— Laurent! Descends, dépêche-toi!

Laurent! Descends, dépêche-toi! — «Лоран! Спускайся, поторопись!»

Лоран замер.

Имя. Его имя. Тот же звук. То же ударение. Значит, здесь он тоже — Лоран Деверо. Совпадение или закономерность? Сейчас всё равно.

Он надел одежду, аккуратно, будто собирался на важную встречу. Камзол — средней стоимости, не роскошный, но приличный. Ткань грубее, чем его привычные рубашки. Запах — пот, дым, немного сырости. Он подавил внутреннее «фу». Это всего лишь ткань. Она не враг. Враг — растерянность.

Он вышел из комнаты и спустился по узкой лестнице.

Внизу была кухня — маленькая, с очагом, в котором тлели угли. Воздух густой от дыма. На столе — хлеб, кусок сыра, миска с чем-то похожим на кашу. У окна стояла женщина.

Она была не старой, но усталой. Лет сорока пяти? Пятьдесят? Труд сделал её старше. Волосы убраны под чепец, руки красные от воды и земли. Лицо жёсткое, но не злое. В глазах — тревога и привычка бороться.

Мать.

Лоран понял это не из романтики, а по тому, как она смотрела: не на мужчину, а на ребёнка, который должен помочь, потому что больше некому.

— Tu dors comme un seigneur, — бросила она, не скрывая раздражения.

Tu dors comme un seigneur — «Ты спишь как сеньор (как барин)».

Она говорила быстро, с лионским оттенком, который Лоран в XXI веке слышал у пожилых торговцев на рынке. Удивительно. То, что в будущем было «колоритом», здесь было жизнью.

— Je… j’arrive, maman, — ответил Лоран, нащупывая язык.

Je… j’arrive, maman — «Я… я иду, мама».

Он сказал это мягко, без фальши. Не потому что хотел играть роль, а потому что мать — даже чужая — не виновата.

Женщина резко кивнула, будто подтверждая: да, наконец-то.

— Prends le seau. Et viens. La vigne… elle meurt.

Prends le seau. Et viens. La vigne… elle meurt. — «Бери ведро. И идём. Виноградник… он умирает.»

Лоран взял ведро. Дерево было шершавым, ручка натирала ладонь. Он сразу отметил: кожа на руках этого тела привыкла к таким вещам. Хорошо.

Он вышел за матерью на двор — и остановился.

Дом был одноэтажный, каменный, с пристроенной кухней и маленьким сараем. Двор — земляной, утоптанный. Запах — навоз, дым, влажная трава. Слева — маленький загон, где блеяла коза. У забора — курятник. Всё живое, всё требующее ухода.

Дальше, за домом, начиналась земля. И виноградник.

Половина лоз была сухая. Не «пожухлая», не «немного усталая» — мёртвая, серо-коричневая, ломкая. Другая половина держалась из последних сил: листья редкие, зелень слабая, грозди — мелкие, будто стыдились своего существования.

И ещё — река. За дальним краем участка блестела вода, не широкая, но живая. Вода была близко. Значит, дело не только в засухе. Или не в воде как таковой.

Мать шла к лозам с ведром, как солдат на войну. Она не плакала — у неё не было времени на слёзы.

Лоран шёл рядом и чувствовал, как внутри поднимается холодная, ясная мысль: здесь всё держится на тонкой нитке. Ещё немного — и всё рухнет.

— Quand est-ce que ça a commencé? — спросил он осторожно.

Quand est-ce que ça a commencé? — «Когда это началось?»

Мать бросила на него быстрый взгляд, удивлённый тем, что он задаёт вопрос, а не просто молча работает.

— Depuis le printemps. Pas de pluie. Et la terre… elle est dure comme la pierre.

Depuis le printemps. Pas de pluie. Et la terre… elle est dure comme la pierre. — «С весны. Дождей нет. И земля… твёрдая как камень.»

Лоран наклонился, взял комок земли. Сжал. Земля рассыпалась. Пыльная. Песчаная? Слишком лёгкая. Удерживать влагу не умеет. Он провёл пальцами по поверхности: корка. Значит, вода, даже если есть, уходит быстро или стекает.

Он огляделся: лозы посажены рядами, но междурядья голые. Никакой травы, никакой мульчи. Солнце будет выжигать землю до костей.

Проблема не в количестве воды. Проблема в том, как они с ней обращаются, — подумал он.

Но вслух сказал другое:

— On va trouver une solution.

On va trouver une solution — «Мы найдём решение».

Мать фыркнула.

— Des solutions… On n’a pas d’argent, Laurent.

Des solutions… On n’a pas d’argent, Laurent. — «Решения… У нас нет денег, Лоран.»

Вот оно. Реальность. Деньги — кровь, без которой умирает не только виноградник.

Лоран не ответил сразу. Он полил одну лозу — аккуратно, не выплёскивая. Потом вторую. Потом третью. И думал.

В его голове, как в лаборатории, всё уже начало раскладываться по полкам: ресурсы, риски, цели. Он не мог «починить» XVIII век одним советом. Но он мог сделать то, что умеет: видеть процессы и управлять условиями.

Сначала — тело. Потом — дом. Потом — земля. Потом — люди.

Сначала — понять, что он знает о своей новой жизни.

Он посмотрел на мать внимательнее. Она была из тех женщин, которые не знают слова «отдых». Она не ждала помощи — она требовала её, потому что иначе они умрут. И в этом была суровая честность.

— Maman… — начал он и тут же остановился. Ему нужно было осторожно. Любое странное слово — и его сочтут больным. Или одержимым. Или просто идиотом.

Он сделал вид, что вспоминает.

— Combien de dettes? — спросил он так, будто это нормальный вопрос сына.

Combien de dettes? — «Сколько долгов?»

Мать дёрнулась.

— Tu as enfin décidé de penser? — бросила она.

Tu as enfin décidé de penser? — «Ты наконец решил думать?»

Но ответила:

— Assez. Au meunier, au marchand de sel… et au propriétaire, pour la terre.

Assez. Au meunier, au marchand de sel… et au propriétaire, pour la terre. — «Достаточно. Мельнику, торговцу солью… и хозяину земли, за аренду.»

Аренда. Значит, земля не их. Или их частично. Или обременена.

Лоран почувствовал укол — не страха, а злости. Не на мать. На систему. На то, что жизнь человека может зависеть от дождя и чужой подписи.

Он снова полил лозы. Потом поставил ведро на землю.

— Je vais faire le tour, — сказал он.

Je vais faire le tour — «Я обойду всё».

Мать махнула рукой — мол, делай что хочешь, только не мешай.

Лоран пошёл вдоль участка. Он двигался медленно, как инспектор на месте преступления. Внутри него проснулась его прежняя профессия — не официальная, но настоящая: аналитик, который не верит словам, а верит следам.

Он осмотрел сарай. Там было немного сена, инструменты — простой плуг, лопаты, мотика. Ничего лишнего. Это хорошо: меньше хаоса.

Коза блеяла, требуя своё. Он подошёл к ней. Животное было худое, но не больное. Глаза ясные. Значит, голод, но не мор.

Он вспомнил, как в детстве — в другой жизни? — держал кошку. Это было смешно: теперь его навыки пригодятся на козе.

Он присел, проверил вымя — осторожно. Коза дёрнулась, но не ударила. Он услышал голос матери издалека:

— Fais attention! Elle a mauvais caractère!

Fais attention! Elle a mauvais caractère! — «Осторожно! У неё дурной характер!»

Лоран усмехнулся. Дурной характер он понимал. В этом они могли быть друзьями.

Он попробовал подоить — и у него получилось не сразу. Руки молодого тела знали движение, но разум вмешивался, мешал. Он заставил себя отпустить контроль. Дал телу вспомнить. И молоко пошло — тёплое, густое, пахнущее травой и дымом.

Есть молоко. Есть козий сыр. Есть возможность ферментации. Есть возможность продавать не лозу, а продукт, — отметил он.

Он поднялся, вытер руки о грубую тряпку и пошёл дальше — к реке.

Дорога к воде была утоптанной. Значит, они ходят сюда часто. Но почему тогда виноградник умирает? Почему вода не спасает?

У берега Лоран остановился, присел и зачерпнул воды в ладони. Вода была прохладной, чистой на вид, но запах… едва уловимый. Минеральный? Железистый? Он попробовал каплю на язык. Вкус был странный — будто вода шла через камни, богатые чем-то. Это могло влиять на лозу. Или на землю.

Он посмотрел вверх по течению. Там могли быть стоки. Могли быть поля. Могли быть мёртвые рыбы, если вода плохая. Рыб не видно. Значит, вода живая.

Тогда дело в почве и солнце.

Он вернулся, уже с планом в голове, но план не был мечтой. Он был списком действий, которые можно сделать без денег.

Мульча — хоть солома, хоть трава, хоть листья. Нужно закрыть землю.

Междурядья — не голые. Пусть растёт трава, удерживает влагу.

Полив — не «вылили ведро и ушли», а медленно, под корень, вечером.

Компост — из навоза и растительных остатков. Земля должна стать живой, а не пылью.

Найти, что можно продать прямо сейчас: молоко, сыр, яйца.

Понять, кто здесь хозяин, кто сосед, кто враг.

Он остановился у дома и снова взглянул на виноградник. Пейзаж был красивым — по-своему. Франция умела быть красивой даже в беде. Но это была красота на грани смерти.

В доме он снова поймал своё отражение в мутном зеркале. Молодой Лоран смотрел на него, как на незнакомца внутри.

Сначала — привести в порядок себя, — решил он.

Он взял ножницы? Нет. Ножниц он не видел. Лезвие — да. Он нашёл маленький нож. Это не бритва. Но можно привести щетину в порядок, чтобы не выглядеть бродягой. В этом времени внешний вид — сигнал. А сигналы решают, дадут ли тебе кредит, доверят ли слово, пустят ли за стол.

Он аккуратно подрезал щетину, насколько позволял нож. Волосы затянул крепче, убрав выбившиеся пряди. И внезапно ощутил странное: не отвращение к новому телу, а уважение. Это тело жило тяжело. Оно работало. Оно не просило комфорта. Оно просто выживало.

— On va s’en sortir, — сказал он себе в зеркало.

On va s’en sortir — «Мы выберемся.»

Мать вошла в дом, бросила ведро.

— Tu fais quoi? — спросила она подозрительно.

Tu fais quoi? — «Ты что делаешь?»

— Je mets de l’ordre, — спокойно ответил он.

Je mets de l’ordre — «Навожу порядок.»

Мать посмотрела на него, как будто впервые увидела.

— Tu as la fièvre? — спросила она осторожно.

Tu as la fièvre? — «У тебя жар?»

Лоран почти улыбнулся.

— Non. Je suis juste… fatigué.

Non. Je suis juste… fatigué. — «Нет. Я просто… устал.»

Это было правда. Не физически. Морально. Он устал от невозможного, которое стало возможным.

Он подошёл к столу и взял хлеб. Хлеб был грубый, тяжёлый, но пах настоящим зерном. Сыр — простой, кислый, но живой.

Он откусил и понял: в этом мире вкус будет другим. Здесь нет его трюфелей. Здесь нет его идеального масла. Здесь нет его кофе.

Но здесь есть главное: процесс. И возможность.

Лоран посмотрел на мать.

— Écoute-moi, — сказал он мягко.

Écoute-moi — «Послушай меня.»

Мать насторожилась.

— Ce soir, on arrose tard. Pas au soleil. Et demain… on couvre la terre. Avec ce qu’on a.

Ce soir, on arrose tard. Pas au soleil. Et demain… on couvre la terre. Avec ce qu’on a. — «Сегодня вечером поливаем поздно. Не под солнцем. А завтра… закрываем землю. Тем, что есть.»

Она прищурилась.

— Tu parles comme ton père.

Tu parles comme ton père. — «Ты говоришь как твой отец.»

Лоран внутренне замер. Отец. Значит, отец был. Значит, есть память, которую он должен осторожно использовать.

— Alors… il avait raison, — ответил он.

Alors… il avait raison — «Значит… он был прав.»

Мать отвернулась, будто пряча что-то в глазах.

— On verra, — сказала она коротко.

On verra — «Посмотрим.»

Лоран кивнул. Он любил людей, которые говорят «посмотрим» вместо «да» или «нет». Это честнее. И это значит: шанс есть.

Он вышел снова во двор и вдохнул воздух — дым, земля, река, виноград. Вкус будущего остался где-то там, вместе с его лабораторией. Но гурман прошлого — теперь он. И его задача не в том, чтобы страдать по трюфелям. Его задача — заставить эту землю снова давать жизнь.

Он посмотрел на сухие лозы.

Если я смог строить смыслы из вкуса в XXI веке, я смогу построить выживание здесь.

И впервые за утро он почувствовал не шок, а ясную цель.

Где-то вдали прокричал петух. Времени на размышления больше не было.

Работа началась.