Пролог. Мысли о литературе и жизни

О, КРИТИКЕ, ПУШКИНЕ И ПИСАРЕВЕ

Поэты не любят критиков. Они правы в этом, и не правы.

Они правы, когда думают, что критик ничему не может научить поэта: как можно писать по указанию критика?

Они правы, когда думают, что критик может повредить поэту. Действительно, он может повредить поэту, поскольку и поэт может повредить критику, поскольку всякий человек может повредить другому человеку. Критик может содействовать тому, что поэту станут меньше платить, что упадет влияние поэта и т.д. Критик может разрекламировать другого поэта, содействовать его влиянию и пр.

Но поэты не правы, если воображают, что критик может хоть на йоту усилить или ослабить действие того или другого художественного образа, сделать его более или менее Жизнеспособном.

Красота и яркость образов, а также их возникновение и распространение в массах не стоят ни в какой связи с влиянием, славой поэтов, а также с высотой получаемого ими гонорара.

Критик может нанести удар поэту, а не художественному образу. Нельзя критиковать или порицать художественное произведение или художественней образ. Всякий художественней образ есть одно из драгоценнейших приобретений человечества.

Бороться можно не с художественным образом, а с скрытым в нем повелительным наклонением.

Появлению всякого художественного образа нужно радоваться, как великому дару.

Нужно радоваться ему даже тогда, когда вредно скрытое в нем повелительное наклонение. И в этом случае благословляйте его, потому что он ставит перед лицо ваше врага вашего.

Художественный образ никогда не может быть вредным, как не может быть вредным сознание.

Поэты любят говорить, что критики не могут оценивать поэтических произведений. Они правы по отношению к так называемой эстетической критике. Я не говорю уже о тех журнальных и газетных статьях, в которых критики заявляют: «это художественно» или «это нехудожественно». Я приведу отрывок о Пушкине из статьи чуткого к красоте критика, благоговеющего перед автором «Евгения Онегина». (Ю. И. Айхенвальд).

«Как бы не зная границ и концов, не ощущая далекого и прошлого, вечно настоящий, всюду сущий, всегда и всем современный, он (Пушкин) в этой сверхпространственности, сверхвременности переносится из страны в страну, из века в век, и нет для него иноземного и чужого. Овидий жил и страдал давно, но Пушкин пережил с ним эти страдания теперь и воскрешает в себе его тоскующий образ, и через вереницу столетий шлет ему свой братский привет. Та яркая панорама жизни, которая в чарующем разнообразии и блеске развертывается перед нами в несравненном послании к Юсупову, вся прошла в фантазии поэта, и еще с гораздо большей полнотой картин и красок; и то, чего недоставало Пушкину во внешних восприятиях, — он, себе на горе, не видел чужих краев, где небо блещет неизъяснимой синевой, он не видел Бренты и Адриатических волн, — все это восполнял он сказочной силой внутреннего зрения и пережил в своей душе все эпохи и страны, все культуры, и Трианон, и революцию, и рассказы Бомарше, и всю превратность человеческих судеб. Он претворил Ариосто в сказку, где русский дух, где Русью пахнет; он передумал Коран»... и т. д. и т. д.

Какое значение этого отрывка? Сказать нам, что послание к Юсупову „несравненно”, что Пушкин всесторонен? Что он обладает такой богатой фантазией, что может легко переноситься в отдаленнее страны и эпохи? Но кто читает и чувствует Пушкина разве для того не будут эти слова, излишними, а кто не читает и не чувствует, разве для того не будут вдвойне излишними? В чем красота Пушкина, чем чаруют его стихи, — этому ни в приведенном отрывке, ни в других местах статьи мы не находим объяснения. Да и нельзя дать такого объяснения, как нельзя объяснить красоты. Последние строки приведенного нами отрывка в сущности есть только перечисление сюжетов (вернее, начало перечисления). Но разве такое разнообразие сюжетов доказывает всесторонность и богатство фантазии? Вместо пушкинских сюжетов можно было бы перечислить сюжеты любого романиста. Они могли бы оказаться еще более разнообразными, и все-таки его романы не имели бы ничего общего с пушкинскими стихами.

По отношению к истинно прекрасным образам эстетическая критика незаконна. А о плохих образах, или вернее «не-образах» вообще не следует писать. Что могут сказать все критики, вместе взятые, о великой отзывчивости Пушкина после его маленького «Эхо»?

Образ, самый бесцельный и бескорыстный, всегда заключает в себе скрытую проповедь. И только этой последней может заниматься критика.

Образы в стихотворении Пушкина: «Пока не требует поэта» удивительны. Но скрытое в них повелительное наклонение может отталкивать. Поэтому негодование, вызванное повелительной мыслью, скрытой в них, может оказаться не менее удивительным, чем они сами. Потребность негодовать так же законна, как и потребность писать стихи. Так называемая «критика по поводу» — единственный вид критики, имеющий смысл. Только эта критика есть самостоятельный вид творчества; она исходит из того же источника, что и поэзия: из жизни. Она — сила, равноценная поэзии, потому что вместе с ней служит тому, чему служит всякое слово: — экономии наших сил в познании и в организации явлений.

Писарев наслаждался красотой пушкинских образов, вероятно, больше многих из тех, кто повторяет нелепую фразу: «Писарев не понимал Пушкина», или «Писарев отрицал Пушкина». Но Писарев был слишком умен, чтобы заниматься бесполезным делом: объяснять красоту пушкинской поэзии. Как все служители слова, он облекал в слово то коллективное, что требовало выражения, что восставало против повелительных наклонений, скрытых в пушкинских образах, что было враждебно им.

Что для своей цели Писарев выбрал пушкинские образы, — это доказывает, что он чуял великое художественное значение их, что они были для него высшим выражением враждебного его натуре направления воли. Верно или неверно понял Пушкина Писарев, — праздный вопрос. Пушкинские образы должны были многие воли направить в нежелательную для него сторону. И он боролся, — таков долг писателя (если пользоваться обычной туманной фразеологией), или, вернее, таково то единственное, что может сделать писатель (если прибегнуть к более точному и простому языку).

Только в этом направлении критика может нечто прибавить к духовному богатству человечества.

Для понимания красоты пушкинской поэзии мне не нужны никакие заверения в том, что она прекрасна. Эти заверения всегда будут меньше того, что дает его поэзия.

В сфере интимных переживаний между людьми нет общего языка. Всякий по своему воспринимает космос — и не может в слове передать другому особенностей своего восприятия. А если есть одинаково воспринимающие, то они знают друг друга без слов. Об этом говорят сами поэты.

Только в сфере действования есть общий язык между людьми, существуют различные и сходные люди.

Вот почему повелительное наклонение есть единственное, о чем могут говорить между собою люди при чтении поэтического произведения.