Пролог. Мысли о литературе и жизни

О ПОВЕЛИТЕЛЬНОМ НАКЛОНЕНИИ И МОДЕРНИЗМЕ

Можно ли говорить о романтизме, модернизме и вообще о школах и направлениях в литературе?

Если иметь в виду поэтов и художественные произведения, — нельзя.

В самом деле, что общего между Ибсеном и Метерлинком? между Новалисом и Гюго? между «Брандом» и «Смертью Тентажиля»?

Даже поверхностное знакомство с биографиями упомянутых писателей свидетельствует о совершенно различных характерах.

Почему же Ибсена, Кнута Гамсуна, Метерлинка, Пшибышевского, Оскара УайлЬда и т. д. восторженно приветствовали одни и не взлюбили другие? Почему в массах удержалось представление о них как о людях одного направления? Почему при слове «модернизм», «символизм», «декадентство» у обычного читателя возникает несколько определенных представлений и идей, как при слове: «романтизм» возникает представление о средневековом замке, о лунном свете, мечте и т. д.?

Если вы хотите найти это общее, это единственное, что остается для масс от всех направлений, — то ищите повелительных наклонений, и вы увидите, что массы никогда не ошибаются.

Нет поэтов одного направления. Нет произведений одного направления. Но есть проповедь, ведущая к одной цели, есть общее повелительное наклонение, отраженное в различных образах. Люди действительно объединяются не в мыслях, а в действиях. Часто одинаково мыслящие постигают лишь в действии, насколько чужды они друг другу. И как часто различно мыслящие узнают свое сродство лишь тогда, когда нужно избрать программу действий. Мыслить одинаково могут несходные, действовать одинаково — только сходные.

Мысль никогда не характеризует человека вполне, действие — всегда.

Модернисты едины в программе действий.

Вот главные пункты этой программы2:

Первый.

Люби только себя, выше всего цени глубину и яркость своих душевных переживаний.

Штирнер: Я ничего не делаю— ни бога ради, ни человека ради; все, что я ни делаю, я делаю лишь ради самого себя. („Единственный и его собственность».)

Ницше: И кто называет «я» здоровым и священным, а себялюбие блаженным, тот, по истине, говорит, что знает он, как прорицатель: «Вот он приближается, он близок, великий полдень!». («О трояком зле», в книге: «Так гов. Заратустра».)

(«Бранд».)

Метерлинк: Нужно, чтобы каждый нашел для себя личную возможность жить жизнью высшей среди скромной и неизбежной действительности каждого дня. В нашей жизни нет более благородной цели. («Глубокая жизнь» в книге: «Сокровище смиренных».)

О. Уайльд: Цель жизни — саморазвитие. Выразить во всей полноте свою сущность — вот зачем каждый из нас живет... Люди не эгоистические всегда бесцветны, в них не хватает индивидуальности. («Портрет Дориана Грея».)

Пшибышевский: Я есмь я и в то же время собственный мир, и мне нет дела до того, соглашаются ли со мною или нет. («Ното Sapiens».)

(«Художник», в отделе: «Художник-дьявол».)

Гамсун: Я хочу порвать с светом, я отсылаю ему кольцо обратно: я бродил как глупец среди других глупцов, я делал глупости, я даже играл на скрипке, и толпа кричала мне: «хорошо рыкаешь, лев». Мне делается тошно, когда я вспоминаю этот невыразимо пошлый триумф, когда мне рукоплескали людоеды.

Я не хочу конкурировать с каким-нибудь телеграфистом, я удаляюсь в Долину Мира и превращаюсь в мирного обитателя лесов, я поклоняюсь своему богу, распеваю песенки, делаюсь суеверным, бреюсь только во время прилива и сообразуюсь с криком тех или иных птиц, засевая свое поле. («Мистерии».)

(«Новые заветы».)

Ф. Сологуб: Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из нее сладостную легенду, ибо я — поэт. Косней во тьме, тусклая и бытовая, или бушуй яростным пожаром, — над тобою, жизнь, я, поэт, воздвигну творимую мною легенду об очаровательном и прекрасном. («Навьи чары».)

А. Блок: Самое большое, что может сделать лирика, — это обогатить душу и усложнить переживания... Никаких идейных, моральных или иных выводов я здесь не делаю. (Предисловие к «Лирическим драмам.»)

Второй.

Смотри на людей, как на средство к достижению указанной выше цели. Люди — лишь материал для обогащения твоего «я». Презирай и ненавидь их заботы и тревоги, или будь к ним равнодушен.

Штирнер: К чему сводится мое отношение к миру? Я желаю насладиться им, поэтому он должен стать моей собственностью, и в этих видах я хочу завоевать его. («Единственный и его собственность».)

Ницше: Но некогда спрашивал я и почти давился вопросом своим: как, неужели для жизни нужна толпа?

Жизнь есть источник радости, но всюду, где пьет толпа, все родники бывают отравлены. («О толпе», «Так говорил Заратустра».)

Ибсен: Бессмысленно то учение, которое вы приняли от прадедушек и которое вы проповедуете направо и налево, — учение, что масса, чернь, серая толпа, составляет ядро общества, что это и есть сам народ. («Враг народа».)

Метерлинк: Мы живем на лоне великой несправедливости, но я думаю, что нет ни жестокости, ни равнодушия в том, что иногда мы будем говорить, забывая эту несправедливость, иначе нам никогда не вырваться из ее круга. Нужно, чтобы хотя немногие из нас позволили себе говорить, думать и действовать так, точно все окружающие нас счастливы. («Мудрость и Судьба».)

Пшибышевский: Ты хочешь дать им правду? — Они живут ложью. — Ты несешь им любовь? Их сила — в ненависти! Ты даришь их светом? Они на свету погибают. Их стихия — мрак. («Вечная сказка».)

О. Уайльд: Но кто-нибудь должен был бы разъяснить им, что хотя, с точки зрения общества, Созерцание — величайший грех, какой только может совершить гражданин, все же, с точки зрения высшей культуры, это — естественное занятие. («Замыслы».)

Гамсун: Мне противны люди, эти средние обыватели, живущие в мизерных трехэтажных домах, «благодушествующие за тодди и выборной политикой и изо дня в день торгующие зеленым мылом, медными гребенками и рыбой», падающие на колени и читающие молитвы в страхе перед громом и молнией. («Мистерии».)

(«В домах».)

Брюсов: Я чужд тревогам вселенной.

(«Как царство белого снега».)

(«Быть с людьми»).

(«Стихи о Прекрасной Даме , LXXIV.)

Третий.

Будь враждебен идее соглашения между людьми и всему, что создано путем соглашения. Саморазвитие и полное выражение личности несовместимы с учреждениями и идеями, на которых лежит печать коллективного творчества. Пусть будут ненавистны тебе все виды общественной деятельности, всякие партии, союзы и организации, все формы государства — от абсолютной монархии до демократии, всякое равенство, все формы религии, всякий закон, всякое право, справедливость, гуманность, мораль, логика как свод общеобязательных законов мышления, наука как свод общеобязательных понятий о мире, разум, рассудок, даже слова в их общеупотребительном значении, — словом все, что так или иначе служит ограничению личности в интересах общества.

И напротив того, люби все, что помогает уйти от жизни, не принимать действительности, что усыпляет общественные инстинкты, укрепляет в нечувствительности к общественным требованиям и человеческому горю. Люби эгоизм, одиночество и разрушение, люби вымысел, фантазию, красоту и искусство, изображающее несуществующий мир, следуй инстинкту, люби женщину и любовь, преклоняйся перед всеми формами разврата и извращений, перед всеми видами опьянения, люби каприз, безрассудство, иррациональные движения души вплоть до безумия, беспорядочные слова, не скованные логикой и смыслом. Словом, из того, что разбросано перед человеком в современной жизни, выбирай то, что содействует остроте и яркости твоих душевных переживаний и позволяет не считаться с миром.

Штирнер: прислушиваться к голосу бога, совести, долга, закона и т. д. — все это чепуха, которой начинили вашу голову и ваше сердце для того, чтобы сбить вас с толку.

Политическая свобода означает, что polis, государство, свободно; религиозная свобода означает, что религия свободна, подобно тому как и свобода совести означает, что свободна совесть; следовательно, это не значит, что я независим, свободен от государства, от религии, от совести, или что я избавился от них. Это не значит, что я свободен.

Как сможете вы быть едиными, если вас сплачивают какие-нибудь узы?

Всякое государство есть деспотия, независимо от того, сколько в нем деспотов, один ли только, или много, или в нем, как в республике, господствуют все поголовно, причем один деспотизирует другого.

Как собственник и творец моего права, я и источником права признаю только себя, и никого другого: ни бога, ни государство, ни природу, ни человека с его „вечными правами” человека, ни божественное, ни человеческое право.

Общественное благо как таковое, не есть мое благо, оно есть только заключительная форма самоотречения.

Доколе существует хотя одно учреждение, которого не смеет „касаться” отдельный человек, дотоле самобытность и самопринадлежность моего я останутся пустой мечтой.

Какое дело мне до партии? У меня найдется достаточно людей, с которыми мне можно-будет сближаться, не принося присяги верности тому или другому знамени.

...невозможно действовать самобытно, не действуя безнравственно...

Тысячи старых дев, поседевших в добродетели, не стоят даже единой вольной гризетки.. («Единственный и его собственность»).

Ницше: Сколько вижу я доброты, столько, и слабости. Сколько справедливости и сострадания, столько слабости.

Добродетелью считают они все, что делает скромным и ручным: так превратили они волка в собаку и даже человека в лучшее домашнее животное.

Государством называется самое холодное из-всех холодных чудовищ. Оно холодно лжет, и эта ложь ползет из уст его: «Я, государство, составляю народ».

Государство там, где все, добрые и плохие, теряют себя.

«Ты не должен грабить! Ты не должен убивать» — такие слова назывались некогда священными; перед ними преклоняли колена и головы и к ним подходили разувшись. Но я спрашиваю вас: когда на свете было больше разбойников и убийц, как не тогда, когда слова эти были особенно священны? Разве в самой жизни нет грабежа и убийства? И считать эти слова священными разве не значит — убивать самое истину? Или это не было проповедью смерти — считать священным то, что противоречило всякой жизни и убеждало не жить? — О братья мои, разбейте всякие скрижали!

Я не хочу, чтобы меня смешивали или отожествляли с этими проповедниками равенства. Ибо так говорит ко мне справедливость: «люди не равны». И они не должны быть равны! Чем была бы любовь моя к сверх-человеку, еслибы я говорил иначе?

Я призываю вас не к работе, а к борьбе. («Так говорил Заратустра»),

...Демократизация Европы клонится к произрождению типа, подготовленного к рабству в самом тонком смысле слова...

(«По ту сторону добра и зла»).

(«Бранд».)

Что за беда разорить лживое общество? Его надо стереть с лица земли! Живущих во лжи надо истреблять, как вредных животных. И если дойдет до того, то я от всего сердца скажу: да будет опустошена эта страна, да сгибнет весь этот народ! («Враг народа».)

Опаснейшие среди нас враги истины и свободы — сплоченное большинство («Враг народа».)

Метерлинк: Мы приближаемся к какому-то неизвестному преображению молчания, и великое позитивное, царившее до сих пор, подходит, кажется, к концу.

Слова никогда не объясняют настоящих отношений между людьми.

...Все слова сходны, молчания всегда различны...

Мы обмениваемся словами лишь в те часы, когда не живем, в те мгновения, когда не имеем желания замечать наших братьев, когда чувствуем себя на большом расстоянии от реальности.

Душа может остаться чистой даже посреди страшного убийства. Иногда она превращает во внутреннее просветление то зло, при котором принуждена присутствовать.

Человек совершает преступления, которые могут быть сочтены самыми низкими, а между тем тягчайшие из них не в силах исказить хотя бы на один миг атмосферу свежести и бестелесной чистоты, окружающей его присутствие: в то же время близость мученика или мудреца может окутать нашу душу тяжелыми и невыносимыми сумерками.

Можно не быть ни добрым, ни прекрасным, ни благородным среди величайших жертв, и у сестры милосердия, умирающей у изголовья тифозного, может быть мстительная, мелкая к жалкая душа.

Женщина приближает нас к преддверью нашего существования, они (женщины) сохраняют на земле, как ненужную небесную драгоценность, чистую сущность вашей души, и еслибы они ушли, разум одиноко царствовал бы в пустыне. («Сокровище смиренных».)

О. Уайльд: Желание делать другим добро дает обильный урожай глупцов.

...Из всех поз моральная — самая неприличная...

Гуманитарное движение воюет с природой, поддерживая переживание неудачников, и это одно может заставить человека науки возненавидеть его легкие добродетели.

...Не достигают своей цели эти филантропы и сантименталисты наших дней, всегда болтающие человеку об его обязанностях к соседу. Развитие расы зависит от развития личности...

Жизнь морочит нас тенями, как тот, кто показывает марионетки.

Эрнест. Значит, жизнь — банкротство? —

Жильбер. С художественной точки зрения, конечно.

Общество часто прощает преступнику; оно никогда не прощает мечтателю. Прекрасные бесплодные эмоции, которые возбуждает в нас Искусство, ненавистны в его глазах. („Замыслы”.)

Единственный способ отделаться от искушения — уступить ему. («Портр. Дор. Грея».)

Большие надежды возлагались когда-то на демократию, но она оказалась не чем иным, как кровопусканием, которое народ делает народу для блага народа. («О социализме».)

Пшибышевский: Существует еще нечто, кроме глупого мозга, нечто, стоящее au delà мозга, какая-то неведомая сила, одаренная необыкновенными способностями, именно душа, — душа, которая чувствовала отвращение, — находится в постоянном соприкосновении с смешной банальностью жизни и, чтобы не проституировать себя каждый день, создала мозг. (Предисловие к «De profundis».)

...Да и наконец, я не могу сообразить, какого черта ради должен я служить обществу, которое ни на минуту не подумало протянуть мне когда-нибудь руку помощи... («Сыны земли».)

Я не затем хочу разрушать, чтобы строить, чтобы строить снова на развалинах, а затем, чтобы разрушать. Разрушение — это мой догмат, моя вера, мой экстаз.

Злоба моя святей вашей любви, потому что любовь ваша исходит только из мозга. («Дети сатаны».)

С торжеством демократии настанет «царство лавочников, клеонов, кожевников и мужиков, которые ненавидят все прекрасное, все стоящее выше их».

Я природа: у меня нет совести, у нее тоже нет ее... у меня нет жалости, у нее также нет ее... Да, я сверх-человек. («Homo Sapiens».)

Так же, как я ничего не могу поделать против того, что, в продолжение всех средних веков, откровения души бывали исключительно в области религиозной жизни, так же мало могу я что-нибудь изменить в том факте, что в наше время душа проявляется только в отношении полов друг к другу. (Пред, к «De Profundis».)

В начале был пол. Ничего кроме пола и все в нем одном. («Requiem aeternam».)

Пол — вот основная ось всех явлений; утолить вечно растущие требования пола, удовлетворить жажду мести, узнать сокровенные силы, которые может дать половое счастье, вот причины, почему отдаются сатане. Но нет в этом счастья! Пусть! Но в царстве ночи, в пропасти и боли находишь опьянение и безумие. Бросаешься в ад, по попадаешь в безумие, в неистовствах которого можно забыть, забыться... День — это тяжелое грозное бремя жизни, страшное мучение необходимости жить, ночь — безумие, опьянение, забытье. («Син. Сат.»].

Гамеcун: Я повсюду встречаю только одни препятствия, а между тем я все тот же, у меня те же силы, та же жизнь. Передо мной открыты те же возможности, я могу совершать те же дела; но почему же я вдруг остановился, почему для меня вдруг все возможности стали невозможными? Неужели я сам виноват в этом?... Нет, в это вмешивается свет, свет возмущается, свет находит, что это безумие. Свет говорит, что такой-то благоразумный человек и такая-то женщина. не поступили бы таким образом, следовательно, это безумие. И я стою один против всех.

Гладстон — это странствующий герольд права и справедливости. Голова его битком набита общепризнанными истинами. Что дважды два — четыре, — это для него величайшая истина в мире.

Хе, хе, облеченное доверием лицо в крошечном мирке Норвегии, человек, избранный народом для того, чтобы подавать реплики, участвуя в общей комедии страны и выступая с жевательным табаком за щекою в священном национальном костюме и бумажном воротнике, размякшем от честного пота. Прочь с дороги перед избранником народа! Посторонитесь, черт возьми, чтобы ему было достаточно простора! О, господи боже ты мой, как эти круглые жирные нули увеличивают число.

Я чужой, я чужестранец в здешнем мире, я каприз судьбы, называйте меня как хотите.

... К черту внутреннюю связь между явлениями...

... Для того, чтобы видеть это, нужно некоторое количество света, а для того, чтобы рассказать это, нужно обладать мозгом, зараженным безумием. («Мистерии».)

(«Лунный свет».)

(«Аргули».)

(«Я жду».)

(«Кругом обставшие».)

(«Преодолев».)

(«Когда я в бурном море».)