Пульс "Элиона"

Глава 2

М-да, эта война многое изменит в душах людей. Я же спасался тем, что вспоминал семью и лучшие моменты, что у нас были. Когда уже готов был наложить на себя руки, вспоминал их и это позволяло мне ждать перемен.

Арабам частенько становилось скучно и они выводили нас по одному. Лично мне не раз предлагали принять ислам и проникнуться их идеями, снимали на камеру и заставляли говорить всякое дерьмо. В этом случае обещали создать условия содержания получше. А потом привычно ржали, заставляя раздеваться. Благо я не понимаю их язык, но понятно, что ничего хорошего они не говорили.

Не все охранники были одинаковы. Попадались те, кому не особо нравилось это занятие. Но вот что интересно, часто мы пересекались с членами их семей. Так эти были ещё хуже. Пацаны и их тётки будто пытались выместить на нас всю злость за то, что им сейчас хреново и приходится ютиться по подвалам.

Не знаю точно, сколько времени прошло. Периодически нас неожиданно подымали и тащили наверх. Там одевали бабские пыльные тряпки, скрывающие всё тело и вели по улице вместе с беженцами. Потом новая тюрьма. Чаще это были участки туннеля, но иногда мы жили в подвалках домов. Тогда нам удавалось увидеть солнечный свет.

Вот и на этот раз нас завели в большой трехэтажный дом и закрыли в комнате на первом этаже. Узкое окно забрано решёткой, с той стороны двери расположилась охрана. Дело к вечеру, но про нас похоже забыли. Очень хочется есть и пить, с утра давали воду и всё. Сами готовят жрачку, чувствуется запах, может вспомнят и про нас.

Нет, так и легли голодные. А подъём получился внезапный. Мне снилось, как мы пару лет назад с детьми ездили в Чехию, и я учил своих ездить на лошадях. Специально поехали на конеферму для этого. Но из прекрасного сна меня резко выбросило шум и сотрясение.

Сильнейший удар, попадание снаряда в наш дом. Причём именно наша комната подпрыгнула, но стены устояли. А вот в соседней дело обстоит похуже. Когда развеялся дым, я выглянул в соседнюю комнату. Благо двери от сильного толчка вывалились вместе с дверной коробкой наружу. Там лежат несколько тел, кто-то возится в пыли. Моментально заработали мысли рвануть в побег. Наши где-то рядом. Вот только как сигнал подать? Это нелегко. Первое время арабы наших делали. Многие из них отлично знают иврит. Вот они и кричали на иврите, выдавая себя за похищенных. А когда наши подходили, устраивали им засады. С тех пор наши в ответ всегда обстреливают, тем более побегов ещё не было.

Жалко, я поднял с пола автомат. Ему досталось, вряд ли с него удастся стрелять. Ствольная коробка деформирована. А вот под разваленным столом виден приклад, и я с трудом вытянул серьёзного вида штурмовую винтовку. Похожа на бельгийскую FN FAL.

— Алекс, что ты делаешь, положи автомат. Нас же убьют, — Галит сейчас похожа на девчонку, худющая в майке с чужого плеча, глаза впали и в них выражение испуга и покорности.

— А ты хочешь ждать, когда они очухаются? Наши где-то не далеко. Надо бежать, — и чтобы не возникло длительных прений, я долбанул прикладом по голове шевелившегося боевика. Тот успокоился, возможно, навсегда. По-моему, это Мухамед. Не самый худший из наших охранников. Но не оставлять же его, мы однозначно не сможем уйти от погони.

На плечи набросил чью-то куртку, я-то в драной майке щеголяю. Сверху разгрузка с двумя магазинами, подходящими к моей винтовке. В карман пошёл сегментированный кругляш американской гранаты М-26.

— Кадима, кадима, (вперёд) — начал я понукать своих товарищей. Близко утро и когда посветлеет, надо бы свалить отсюда подальше. Я не идиот и понимаю, что нас быстро отыщут местные. Вся надежда подобраться к периметру, где стоят наши. Тут везде развалины и даже так сразу и не определишь, в какую сторону двигаться.

Так, вроде ясно. Мы в северной части анклава. За спиной море, а по левую сторону далёкие огни. Это возможно Ашкелон. Значить надо забирать чуть в сторону. Там должны быть части 98-й дивизии. Если, конечно, за это время их не перебросили в другое место.

Очень трудно пробираться в потёмках по камням. У нас вместо нормальной обуви китайские рваные шлёпки. В таких до пляжа можно дойти, не более. Мои женщины падают, сбивают колени, но упорно идут. Поняли, что впереди свобода. Мы жалкие сто пятьдесят метров полчаса шли. Приходилось прислушиваться и обходить остовы домой. Попадались и почти целые, от них мы держались подальше.

Совсем недалеко от места, где мы притаились, росчерк пламени понёсся к земле и раздался мощный взрыв. Земля вздрогнула и заставила нас лечь на землю. На мгновение стало светло как днём. Наши с воздуха шибанули по неведомой цели. Эх, знали бы они, что мы здесь. Раздались выстрелы, резкое стаккато автоматов и деловитая работа пулемёта. Узнаю наш МАG, так называют бельгийский пулемёт, стоящий на вооружении Цахала. Именно такой у меня и был до недавнего времени.

Судя по звукам, схлестнулись две небольшие группы. Но это не обязательно наши. Тут враждующих группировок хватает, воюют за влияние и за те блага, которые завозит сюда мировое сообщество. Поэтому лучше сделать круг.

Эстер потеряла в сутолоке рваный тапочек и сейчас хромает из последних сил. Сбила в кровь ноги, но опираясь на Йонатана тянется за нами. А вот Томер подхватил с земли гнутую арматурину и использует её как костыль. После ранения ему трудно передвигаться, но держится мужик, молоток.

А вот это точно наши, метров семьсот, не больше. Сердито рявкнула пушка «Меркавы» и по ушам приложило звуком близкого взрыва. Получается надо брать резко вправо. Но там группа домов и заметно движение.

— Тихо, замрите, — я напряжённо вслушиваюсь в наступившую тишину, пытаясь понять, двигаться вперёд или не стоит.

Нет, вроде тихо. Я знаком показал, что можно продолжить идти.

Громкий стон резанул слух, бедная Эстер упала на битый кирпич. Она пропорола острой железкой босую ступню и сейчас согнулась, обняв ногу.

Раздался короткий и резкий гортанный окрик. По интонации — вопрос и почти сразу раздались одиночные выстрелы. Лупят на слух, а ведь совсем рядом зацокали пули по стене.

— Бегом, нас обнаружили, — и я рывком поднял женщину на ноги и взвалив на плечо потащил в проход между зданиями. Теперь уже не до соблюдения тишины.

К сожалению, за нами увязались. Спасает только сложный ландшафт и тот факт, что Луна периодически скрывается за облаками. Но боевики явно знакомы с местностью в отличии от меня. Выход один, постараться их отвлечь.

— Томер, помоги Эстер. Я попробую их тормознуть, держите направление на танк, и обязательно заставь женщин кричать и звать на помощь, когда доберётесь. А то тебя могут свои же подстрелить, — мужчина кивнул, отбросил свою железку и потащил Эстер, приняв часть её веса.

Хреново, я огрызнулся несколькими выстрелами, заставив арабов залечь. Плохо, что их несколько человек. И они рассредотачиваются, пытаясь меня зажать с разных сторон. Поэтому отсидеться за обломком стены не получится, надо двигаться.

Игра, в которой ставкой являются наши жизни, продолжается минут двадцать. Это по моим ощущениям, а в реальности, может быть, прошло только несколько минут. Светает, небо начало сереть. И это говорит о том, что мои шансы на спасение уменьшаются. Я потерял ориентацию и уже не представляю, где наши. Осталось половина последнего рожка. И граната, как последнее средство. Опять в заложники я не пойду. Да и меня по-любому грохнут, только заставят помучаться. Так что, если что, лучше без мучений.

Всё, меня зажали. Каким-то чудом влез в нору, образованную обвалившимся обломком и стеной. Место разве что для крупной собаки, но за последнее время я изрядно похудел, так что ухитрился втиснуться. А когда истратил последний патрон, навалилось опустошение. Всё, я пытался. Честно Лена, я хотел вернуться. Но видать не судьба, сразу передо мной встали лица жены и детей. Они будто не верили мне, зовя с собой к свету. Но действительность иная, она неумолима и я прижимаюсь к грязной холодной стене. И если у меня ещё теплилась надежда, что меня потеряли или наши подойдут — то когда в метре раздались крики, радостные и возбуждённые, стало ясно — это конец.

Не думал, что буду гладить ребристую поверхность «лимонки» с такой любовью. На душе стало спокойно, впервые за долгое время я почувствовал себя почти счастливым, ничего не болело и голова стала удивительно ясная. Свет заслонила чья-то тень и мне в плечо сильно ткнули стволом автомата. Я отстранённо выдернул чеку, несколько мгновений — ярчайший свет резанул по сознанию и мир схлопнулся.

— Как ты себя чувствуешь? — на этот раз я попал не к своему лечащему врачу, а к кому-то должностью постарше. Мужчина лет сорока пяти, жгучий брюнет. Несмотря на чисто выбритое лицо, щёки и подбородок отливают синевой. На вешалке китель в двумя звёздами. Вроде по званию подполковник, это наш заведующий неврологическим отделением.

— Как самочувствие? Идёшь на поправку?

— Наверное, Вам виднее.

— Мне твой лечащий врач сообщил о некоторых проблемах с памятью? Это действительно так?

— Мне сложно судить, но голова и в самом деле пустая, — я для себя решил, что единственным выходом будет ссылаться на полную амнезию.

Врач прищурился и перестал что-то писать на бумагу, — ты знаешь где находишься?

— В больнице.

— А в каком городе знаешь?

— Нет. Не уверен, кажется это Средняя Азия.

Понятно, — доктор постучал карандашом по столу, — тогда давай прямо, а имя своё знаешь? Часть из которой пропал к нам? Родителей помнишь, школу, друзей?

— Нет, даже представления не имею.

— А что ты вообще помнишь?

— Помню другую больницу, там было очень жарко. Помню женщину, которая мне помогала. Потом перелёт на самолёте и только здесь я начал вставать.

— Но ты же умеешь делать многие вещи. Получается, что пострадала память.

— Да, наверное. А это пройдёт?

— Уверен, ты получил тяжёлую акубаротравму плюс стресс. В медицине такие последствия тяжёлой контузии называют ретроградной амнезией. В твоей истории болезни написано, что ты находился почти три дня без сознания. Потом сложный период восстановления уже здесь в Ташкенте. Из кабульского госпиталя тебя санавиацией переправили к нам в госпиталь Туркестанского военного округа. Сегодня 23 июня 1980 года. Если хочешь, мы пройдёмся по твоим данным. Налицо потеря автобиографических данных. Но можно подстегнуть работу мозга. Понимаешь — твой мозг получил резкую встряску в результате взрыва. Ну и он посчитал лучшим выходом отключить всё лишнее, что не связано непосредственно с выживанием. В твоём случае он решил, что не стоит тратить ресурсы на поддержание личной памяти. При этом ты не разучился думать, говорить, есть и выполнять обыденные вещи. Сейчас память как бы заблокирована. Ты далеко не первый и не последний такой. У нас каждый третий с контузией.

Да это был бы самый лучший для меня выход, — замечательно, а то я как пустой сосуд. Какие-то тени мелькают в голове и ничего.

— Договорились, тогда я запрошу твоё личное дело. Там будут указаны все подробности. Думаю, максимум через неделю мы с тобой обязательно встретимся. А пока лечись, отдыхай. Организм молодой, будем надеяться.

— Да, но почему знания остались, а память пропала?

— Это нормально. Знания — это как инструменты. Они лежат глубже. А в первую очередь страдает долговременная память. Тот её раздел, который связан с личностью.

— А какая ещё существует память?

— Ну в первую очередь кратковременная. То есть то, что было сегодня. Если ты говоришь, ориентируешься в пространстве, запоминаешь новую информацию — значит с нею у тебя всё в порядке. При тяжёлых травмах обычно страдает долговременная память. Её принято делить на две части. Фактическая память — это язык, знания, навыки и логика. Это обычно присутствует, если человек умеет думать и действовать. А вот есть ещё память автобиографическая. Это как раз твой случай. Ты не знаешь кто ты, откуда, не помнишь детства и лиц близких. Данный раздел страдает чаще всего. Это классическое состояние при взрывной контузии. И диагноз твой — ретроградная амнезия с утратой автобиографической памяти. Она основана не на чистых знаниях, а на переживаниях и эмоциях. Их мозг и блокирует в первую очередь, стараясь избавиться от стресса.

С этих пор даже медперсонал стал ко мне относится по-особому. А санитарка, женщина лет пятидесяти даже всплакнула, — господи, такой молодой и уже контуженный, без памяти.

— Ничего мать, — вмешался сосед по палате, — зато руки-ноги целы. Тут вон привозят обгорелых ребят, вот там действительно горе.

Мне не просто понимать речь окружающих меня людей. Дело в том, что для меня родным языком является иврит. А русскому меня учили дед с бабулей. Вот они говорили со мной только на великом и могучем. Поэтому я вроде по-русски говорил совсем без акцента. А вот писать мог лишь печатные буквы, читал правда свободнее. Скажем тот же английский у меня почти на уровне родного, ради прикола Шекспира читал в подлиннике, знаком с рукописным авторским текстом и разобрать его почерк для меня тоже сложностей не доставляло. Ещё я неплохо знаю испанский. Просто в детстве одно время увлекался испанскими сериалами и научился воспринимать язык Сервантеса на слух. Будучи в Барселоне или Мадриде я мог объясниться с официантом без проблем. Но сейчас предпочитал помалкивать, чтобы меня не заподозрили в плохом знании языка. Да и многие слова мне не понятны, наверное, это сленг, специфичные выражения, которые знать могут только те, кто вырос в стране. Смотрел местные фильмы и читал нужные книжки. Отвечать пока предпочитал односложно, сквозь зубы, чтобы не разобрали мою чужеродность. Признаться в переносе сознания было бы с моей стороны величайшей глупостью. Когда-то дед рассказывал про всемогущее КГБ, да и в книгах читал всяко разно про эту контору. Так что лучше помолчу.

Кормёжка в столовой очень однообразна, мало овощей и фруктов, много гарнира и теста. Дни пролетали скучно, но я пристрастился выпрашивать у соседей по палате местные газеты и пытался читать. Смысл от меня ускользал, что-то о производстве и достижениях в различных сферах. Важнее было осилить очередную статью. А когда мне разрешили прогуливаться в госпитальном саду, стало поинтереснее. Всё цветёт, несмотря на начало лета уже жарковато. Почти как у нас. Но, к сожалению, кондиционеров в палатах нет. Видел только у завотделением странный агрегат, врезанный в окно. Потолочных вентиляторов в палатах тоже не видел. Зато маленькие настольные у особо ушлых имелись. Телевизор имелся только в отделении травматологии, там где лежачие. Зато периодически к нам приезжали с концертами. Прикольно так, сначала это были старшеклассники. Совсем юные парни и девчонки что-то пели и танцевали. А потом приехали ребята посерьёзнее. Группа взрослых самых разных возрастов. От молоденьких девчонок до убелённых сединами пожилых дядечек. Они представились членами местного клуба песенной поэзии. Выходили по одному, садились на стул и пели, аккомпанируя себе на гитаре. Мне понравилось. В старших классах мы с друзьями сбили группу и играли рок-н-ролл. Я солировал на гитаре и пел. Всем нравилось и прежде всего нам самим. Правда со временем это увлечение уступило прозе жизни. Родилась дочка, потом сын и стало не до музыки.

Но я играл на шестиструнке, а тут инструменты с лишней седьмой струной. При чём у всех. А ещё понравилось то, что выступающие явно не являются профессионалами и многие грешат при игре или исполняя вокал. Но зато всё довольно живо и наполненно эмоциями. Кто-то пританцовывал, но больше пели почти с закрытыми глазами или улетали в свои дали, возвращаясь к слушателям только чтобы поклонится. Смысл песен в общем-то ясен, но я ухватываю общее впечатление. И оно весьма положительное.