Пульс "Элиона"

Глава 4

А после обеда меня вызвал мой лечащий врач:

— Значить так, Дима. Изучив историю болезни и побеседовав с тобой, члены комиссии пришли к выводу, что ты не годен к строевой службе. Диагноз — органическое поражение головного мозга в следствии минно-взрывной контузии. Амнестический синдром, батенька. Психиатр настояла на категории «Д». Я не во всём с нею согласен. Но время покажет. И ещё, они сравнили образцы твоего почерка. Ты же писал недавно автобиографию? Так вот, очень плохой сигнал в том, что твой почерк изменился. А значит у нас есть проблемы с моторной памятью. Видимо и это повлияло на решение комиссии.

— Доктор, а что со мной будет? — если честно неприятно слышать о том, что меня тут держат за психа.

— А что с тобой? Ты заслужил отдых, поправляйся, через два дня на выписку. Документы мы подготовим. По месту жительства снимут с воинского учёта в запас без призыва. По приезду домой необходимо будет встать на учёт в психоневрологический диспансер. Возможно получится оформить инвалидность. Но уверен, до этого не дойдёт.

— Как же так? — вырвалось у меня, — я же здоров. Разве не видно, что я абсолютно вменяем. Почему сразу инвалидность?

Врач подтянулся до хруста в плечах, встал и подошёл к окну:

— Видишь ли, — стоящий напротив доктор завис, подбирая слова, — ты сейчас чувствуешь себя здоровым. Это нормально, даже закономерно.

— Так в чём проблема? Я хожу, соображаю, руки-ноги на месте. Вон сколько тут ребят даже ходить не могут.

— Да, только проблема не в том, что у тебя есть. Проблема в том, чего у тебя нет, — и он осторожно постучал пальцем по виску.

— Память — это не воспоминания про детство и школу. Это опора. Это то, что удерживает человека в реальности. Ты можешь думать, учиться, анализировать, но ты не знаешь, кем ты был. А значит мы не можем быть уверенны, как ты себя поведёшь завтра. А с твоим диагнозом ты даже ответственности за свои поступки не понесёшь. Как ты отнесёшься к внешним раздражителям без того якоря, которым является долговременная память?

— И что это навсегда?

— Мы не знаем. Возможно один щелчок или случайная встреча заставит твой мозг пойти по обходному пути и связи восстановятся. Тогда можно будет пересмотреть диагноз. Но в армию тебе хода нет, однозначно.

Да не больно и хотелось. Хуже, что из меня делают психа. Да я даже домой не могу сам ехать. Только в сопровождении родственников. Вот дела.

В комнатке с табличкой на двери «Вещевое довольствие» царствовал старший прапорщик. Наши парни с палаты подсказали мне раскошелится на две бутылки водки, которые притащил рядовой из хозотделения. Вот я сразу сунул тому бумажку о выписке и попросил принести мои вещи.

— Так, что тут у нас? — прапор быстро перебрал мои вещи, — бушлат забираю. Ремень можешь оставить на память. М-да, как же тебя отпустить на гражданку в таком виде. Ладно, сейчас что-нибудь подберём.

В результате передо мной выложили чёрные ботинки, новый китель, брюки и самую настоящую тельняшку. Как у ВДВ.

— Так нам в разведбате не положены тельники.

— Ничего, а кто тебя остановит? Ты вернулся с войны. Зато все девки будут твои.

Он же помог мне прикрепить знаки отличия. На правую сторону значок за классность. Слева мои медали.

— Хочешь, прицепим на галун нашивку за ранение?

— Не надо, в документах и так всё прописано.

Вот таким красавцем я впервые оказался вне территории госпиталя. Мне удалось договорится с начальством, что встретит меня тётя. Она и отвезёт к родителям. Но тётке я сразу сказал, что не стоит тратить на меня время. Мне выдали проездные документы, справку от ВВК и выписку из истории болезни. Удивительно, что вместо денег мне выдали чеки Военторга. В Афгане негде тратить советские рубли, да и солдат живёт на всём готовом. А так платили этими чеками. На них в автолавке можно было закупиться. Но в основном ребята берегли, в Союзе можно было отовариться на них в магазинах «Берёзка». Говорят, что люди скупали по курсу 1:3,5. У меня скопилось 370 этих самых чеков. Живыми деньгами выдали только «суточные» из расчёта — рубль двадцать. Ехать до моего города целых трое суток. Плюс от родителей осталась сотня. Так что я далеко не нищий. Другое дело, что так и не решил куда податься.

Тётка задержалась у врача и заставила меня ждать, — Димочка, ну всё. Едем на автовокзал и к нам. Мои уже ждут.

Не-не, мы так не договаривались. Меньше всего я хочу развлекать незнакомых подростков и ловить сочувствующие взгляды родни. Поэтому проявил всё своё красноречие, — Теть Свет, извини, но я не готов к этой встрече. Я буду стесняться, что не помню их и комплексовать. Давай уж в другой раз. А вот перекусить и купить в дорогу еды я бы не отказался.

— Дима, ну как же так? Я лагман приготовила, пальчики оближешь, — на секунду мне стало жаль старания этой доброй женщины.

— Ладно, тогда поехали на рынок. Там и перекусим.

До трамвайной остановки шли под ручку. Я нёс подаренный ребятами небольшой потёртый чемоданчик. От палящего солнца спасала армейская панама песчаного цвета.

Чиланзарский рынок встретил нас жарой, пылью, сладким запахом фруктов и гулом людской толпы. Мы прошли вдоль прилавков с навесами из брезента. Со всех сторон крики продавцов и гомон покупателей. Говорят, на нескольких языках. Тут и русский, узбекский и таджикский. Тётя целеустремлённо ведёт меня к обжорным рядам, попутно объясняя, где и что лучше покупать.

М-да, здесь настоящее царство кулинаров. Благоухают мясом и древесным углём мангалы, зазывают к своим чанам мастера плова. Чебуреки и самсы я уже пробовал. На сей раз тётя Света взяла нам по порции мантов. Это нечто нежное, истекающее соком. Мы пристроились к маленькому столику, к этому делу предлагают ещё красный перец.

— Может хочешь пива? Так я схожу, тут разливное есть.

— Не надо, — я успокаивающе положил ладонь на её кисть. Тётя какая-то нервная, может переживает за меня.

Насытившись, мы пошли дальше по рядам.

— Так, Дима, мама всегда просила меня присылать сухофрукты. Так что сейчас и купим, я знаю у кого брать.

Тетя отказалась брать у меня деньги и сама расплачивается. Вскоре сумка из плотной ткани, которую она привезла, начала заполняться кульками с сушёными абрикосами, черносливом и изюмом. Лично себе я взял в дорогу несколько полосок сушёной дыни. Вкусно и сытно.

В начале июля фруктов мало, только ранние сорта яблок, немного винограда и есть арбузы. Но пока дорогущие. Зато удалось купить три кило ярко-оранжевого урюка. Это чтобы не с пустыми руками к родителям заявляться.

Под конец взял в киоске пару бутылок минералки и ещё горячие чебуреки. Это чтобы не оголодать в поезде. С тёткой распрощались на привокзальной площади. Когда она ушла, я наконец-то расслаблено выдохнул. Умеет же она заполнить собой всё свободное пространство.

Так, в кассе для военных обменял проездные документы на два билета. Алма-атинский поезд отходит в шесть вечера. Мне предстоит доехать до Караганды и там уже пересесть на целиноградский. Я с трудом пока ориентируюсь в названиях. Но в госпитале мне чётко объяснили, как добраться домой. Значит мне куковать на вокзале целых три часа.

Прикольно, стоило мне встать, как передо мной сразу вырос патруль. Старлей и двое рядовых. Красные повязки с надписью «Комендатура», чтобы не перепутали.

— Ваши документы? — офицер не мог вкурить, почему у меня тельняшка как у ВДВ и мотострелковые эмблемы. Но он быстро вернул мне военник. Там чётко написано — комиссован по состоянию здоровья.

— Афганистан? Как там парень, тяжело? — в его голосе появилось сочувствие.

— Да по-всякому бывает, — козырнув в ответ я пошёл в здание вокзала. Там купил пару газет посвежее и уселся изучать прессу. Надо же мне врастать в местную жизнь.

Много писали о приближавшейся Олимпиаде в Москве, о событиях в Афганистане почти ничего. Так, лишь одна статья о Кабульском госпитале, где побывали известные советские артисты с агитбригадой.

В душном плацкартном вагоне я сразу попытался уснуть, но пассажиры устроившись и получив бельё, сразу начали вытаскивать свои домашние припасы. Варёная курица, яйца, сало и домашние колбасы. Зелёный лучок и конечно водку.

— Солдатик, давайте с нами, — молодая женщина коснулась моей спины.

— Да, парень, не стесняйся, подтягивайся к столу, — поддержал соседку пожилой мужчина. Пришлось слазить с полки. При этом бряцнули мои медали и народ воодушевился. Сразу пошли просьбы рассказать, как там?

Так я промучился полтора дня в дороге, пока поезд не подошёл к Караганде. Было очень душно, а ещё сосед попался настырный, всё пытался меня споить. Я уже и на запрет врачей ссылался, а тот мне настойчиво предлагал не стесняться. Типа он сам таким дембелем был и его тоже в вагоне поили добрые люди.

Шахтёрский город встретил меня прохладой. Недавно прошёл дождь и воздух пахнет свежестью. К сожалению, целиноградский поезд будет только утром. Зато рядом автостанция и уже через два с половиной часа междугородний автобус доставил меня до нужного места.

С автостанции города Целинограда я взял такси, просто назвал свой домашний адрес — ул. Ленина. Там в доме 47, кв. 23 и проживают мои родители.

Город встретил меня не суетой, не гулом моторов и не людским потоком. А тишиной, растянутой на километры. Улицы просторные, почти неприлично широкие, будто их строили не для людей и машин, а скорее для парадов. Редкие машины неторопливо плыли по асфальту, в основном грузовые и автобусы, реже легковушки. После израильских улиц эта пустота бьёт по глазам. Там город дышит и бурлит. Вывески, рекламы, крики, сигналы, свет и движение даже ночью. Здесь же город будто ждал команды. Стоял, расправив плечи и молчал.

Из окна машины я смотрел на пыль, покрывающую улицы и редкую траву вдоль дороги. На домах аккуратные таблички: «Гастроном», «Аптека», «Дом быта». Они не звали, не уговаривали, не обещали — они просто существовали. Ничего не продавали взгляду, ничего не требовали от человека. Город был уверен, что ты и так знаешь, куда тебе нужно.

Я смотрю на людей, идут неторопливо, по сторонам не смотрят. И не потому, что опасно, а потому что смотреть не на что. Такое ощущение, что город равнодушен к своим жителям. Но в этом, наверное, его сила и уверенность.

Как же тут любят называть все одним именем. На центральной площади имени Ленина стоит памятник вождю пролетариата Ленину. Мои предки также проживают на улице Ленина. Какое удивительное разнообразие.

Правильными рядами стоят пятиэтажки. Реже высятся девятиэтажки. Дома серые с балконами, на которых висит бельё. Но жизнь тут не выставлена наружу, а как бы спрятана внутрь. За дверями, на кухнях, в разговорах, которых не слышно с улицы. Израильские города кричали о себе, спорили и требовали внимания. Целиноград молчал и не оправдывался.

Заплатив таксисту рубль тридцать, я хлопнул дверью. В отместку тот обдал меня вонючей волной выхлопных газов и выехал со двора.

Пятиэтажный панельный дом. Судя по всему, мне нужен второй подъезд. Собираясь с духом, я потоптался у крыльца.

— Димон, здорово, — из подъезда вышел высокий парень и сразу сунул мне руку.

— Всё, на дембель? Красава, а я уже месяц загораю. Прикинь, задержали дембель, потому что пополнения опоздало. Как сам, говорят в больничке валялся? Молоток, за что награды? Ладно, вечером забегу, давай краба, — опять сунув мне жёсткую ладонь он, насвистывая завернул за угол.

Звонок из солидарности прозвучал тихо и печально, созвучно настроению. Кто бы знал, как мне не хочется встречаться с чужими для меня людьми. Опять выслушивать пустые для меня слова и делать вид, что я очень переживаю.

В глубине квартиры послушался шорох, дверь открылась и передо мной застыла мама. Я узнал женщину по фотографиям. Невысокая, худенькая, в домашнем платье и переднике. Видать готовила, руки в муке. Увидев меня застыла, глаза конкретно на измене. Но почему-то на шею вешаться не торопится. Неужели что-то почувствовала?

— Дима, — как-то сдавленно всхлипнула она и вцепилась в мою руку. И только затащив меня внутрь, обняла. Почему-то мне стало неудобно. Она ведь не меня обнимает. Это она радуется возвращению родного сына. А я как бы ворую эмоции, предназначенные отнюдь не мне. А так мне только и остаётся, как поглаживать её вздрагивающие плечи.

— Димка, ну давай проходи скорее. Тётя Света вчера позвонила, что ты едешь. Так что я твои любимые пельмени леплю. Давай, дуй в ванную. Вода горячая есть, так что мойся с дороги. Отец минут через сорок подойдёт, вот и поужинаем.

Набрав полную ванну, я погрузился в горячую воду с головой. Вода немного отдаёт душком и чуть желтоватая. Но мама сказала, потому что это теплоцентраль. Мне кажется странноватым такое решение, у меня в квартире были солнечные панели и электрический бойлер. То есть горячая вода у каждого своя. А тут всё решили иначе. Или у всех, или не у кого.

Отмокал я долго. Слышал шум, наверное, батя пришёл. А когда вытирался, мама в щель сунула мне спортивные штаны и майку. Домашние тапочки я ещё раньше одел.

— Ну, сын, здравствую что ли, — мужчина в коричневом костюме крепко сжал меня, будто пытаясь выдавить сок. Потом отстранился, удерживая руками, — ты это, давай к столу. Я быстро переоденусь и отметим твой приезд.

После довольно длинного и утомительного тоста отец вопросительно посмотрел, как я отставил в сторону рюмку, — мне нельзя. Врачи категорически запретили.

Мужчина понятливо кивнул, резко забросил в себя содержимое немаленькой такой рюмахи и активно застучал ложкой.

А я, лёжа на диване, прокручивал в голове сегодняшний вечер. Мать как могла старалась не говорить о моей контузии. А вот батя с рабочей прямотой мне выдал, — так что врачи говорят? Когда память вернётся?

Пришлось опять озвучивать последний разговор с моим лечащим врачом. Сестры не было дома, оказывается она учится в другом городе. Я вообще был в шоке от их жилищных условий. В двухкомнатной квартире ютились четыре человека. Родители спали у себя в спальне. А в зале на диване постелили мне, это типа моё постоянное место. В середине зала стоял настоящий кабинетный рояль благородного белого цвета. За ним шкаф и ширма. Там стоит топчан, на котором обычно спит Ира. У меня ТАМ была четырёхкомнатная квартира. Так мы с Леной искренне считали, что для четырёх она маловата. Просто мне для работы нужен был кабинет. Вот и подумывали о расширении. Нет, честно, мне никогда не попадались в Израиле двухкомнатные квартиры. Это только в спецпроектах для пожилых и одиноких людей. Меньше трёх комнат просто не строят. А тут и однушки очень распространены. Как они в них помешаются?

Я проснулся рано, но специально притворялся, ожидая когда отец уйдёт. А вот мама на каникулах. Поэтому она и приготовила завтрак.

— Специально сварила тебе геркулесовую кашу. Твоя любимая, с мёдом.

Серьёзно? Я с трудом запихиваю в себя это блюдо. Запах мёда с детства ненавижу. С чем мне ещё придётся мириться?

Увидев, что я с трудом осилил половину порции, мама вздохнула и подошла к холодильнику, — сына, вот свежий батон. Мажь сливочным маслом, — родительница начала метать на стол сыр и колбасу, — хочешь я глазунью пожарю?

Наконец-то нормальная еда. А пока я насыщался, живот перестал требовательно урчать. При этом старался смотреть в окно, нет сил встречаться с её глазами. И хотя для меня эта женщина абсолютно чужая, но невыносимо видеть в её глазах боль. Она гладит меня по руке и пытается не заплакать. Я же вижу, как закаменели её скулы, и как она вскочила, якобы поставить чайник, хотя моя кружка и так полная. И стоя спиной ко мне пыталась успокоиться. Невысокая и хрупкая женщина, она действительно убита этой ситуацией. Сын вернулся совсем чужим человеком. Вроде руки-ноги на месте, но видимо только матери понятно, что с сидящим напротив человеком не всё в порядке. С её точки зрения, конечно.