Пышка-попаданка на (не)счастье дракону

Глава 13

Подготовка к испытаниям оказалась адом. Настоящим, драконьим, безжалостным адом. Каэлан гонял меня так, что я к вечеру валилась с ног, но странное дело — мне это даже нравилось. Впервые в жизни меня воспринимали всерьёз. Не как «пышечку, которую стесняются вывести в свет», а как бойца, который должен выжить.

Мы тренировались в магическом зале — огромной круглой комнате с высоким куполом, исписанным светящимися рунами. Стены здесь помнили десятки поколений драконов, а теперь терпели мои неуклюжие попытки создать хоть какое-то подобие щита.

— Нет, — Каэлан устало потёр переносицу. — Щит — это не коробка, в которую вы прячетесь. Это… продолжение вас. Дышите им.

— Я не могу дышать щитом, — прошипела я, взмокшая и злая. — Я дышу лёгкими. У меня нет для щита отдельного органа!

— Представьте, что есть.

И я зарычала. В прямом смысле — из моего горла вырвался низкий, звериный звук, от которого Каэлан удивлённо приподнял бровь. Амулет на его груди вспыхнул оранжевым.

— Прогресс, — прокомментировал он. — В прошлый раз вы просто топали ногами. Теперь рычите. Завтра, глядишь, научитесь кусаться.

— Вы надо мной издеваетесь⁈

— Тренирую вашу выдержку, — невозмутимо ответил лорд. — На испытаниях будут провокации. Если вы будете реагировать на каждую, как сейчас, вас съедят в первой же минуте. Дышите… тем органом, который отвечает за щит.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Так, надо представить, что кожа становится плотнее, что воздух вокруг меня застывает плёнкой… Ещё вдох. Щит — не коробка, а вторая кожа. Тонкая, но непроницаемая.

Что-то щёлкнуло в груди и тут же открыла глаза. Вокруг меня переливалось едва заметное марево, похожее на дрожащий воздух в жаркий день.

— Есть, — выдохнул Каэлан. — А теперь держите.

Я держала. Секунду, две, три… Марево дрогнуло и лопнуло мыльным пузырём. От усталости закружилась голова, и ноги задрожали. Каэлан подхватил меня под локоть, не давая упасть.

— Неплохо, — сказал он без привычной насмешливости. — Для первого раза очень неплохо.

Мы с драконом стояли слишком близко. Его рука всё ещё сжимала мой локоть, пальцы были прохладными, но через них будто проходил ток. Амулет на груди светился ровным золотистым теплом, и этот свет отражался в его глазах, делая их почти живыми, не скованными льдом драконьего высокомерия.

— Спасибо, — прошептала я.

Он медленно отпустил мою руку, отступил на шаг.

— Отдыхайте. Завтра продолжим. И… Эйлин?

— Да?

— У вас получается. Правда.

Это была похвала. А от него — почти признание в любви.

На следующее утро проснулась с чётким ощущением, что что-то не так. В комнате приторно пахло цветами. Я села на кровати и увидела на столике у окна огромный букет: белые, серебристые, голубые цветы — неземной красоты, перевитые светящимися лентами. Рядом лежала записка на пергаменте, украшенном эльфийской вязью.

Спросонья протянула руку, но в последний момент её отдёрнула, наученная горьким опытом. Вместо этого я встала, оделась и позвала Хельгу.

Экономка вошла, взглянула на букет, и её лицо стало каменным.

— Это эльфийские слёзы, — сказала она сухо. — Красивый яд… Если постоять рядом с ними час-другой, начинается головокружение, слабость, а через день — полный упадок сил. Ещё через два — кома.

— Лерия, — выдохнула я. — Опять. Да когда же она уймётся? Хотя я сама виновата: расслабилась и забыла закрыться на щеколду.

— Очевидно, — Хельга подошла к букету, взяла его голыми руками и без сожаления сунула в камин, где весело потрескивал огонь. Цветы зашипели, вспыхнули синеватым пламенем и разом исчезли, будто их и не было. — Она не успокоится, миледи. Пока вы не провалите испытания или не исчезнете.

— Я знаю! Но этот её метод… он же детский какой-то. Цветочки, кулончики… Неужели нет чего-то поизощрённее?

— Есть, — раздался голос от двери. Каэлан стоял на пороге, и вид у него был мрачнее тучи. — Испытания! Я только что узнал детали. Первое испытание — Лабиринт Иллюзий. Оно проверяет… страхи. Самые потаённые, самые болезненные. То, что вы прячете глубже всего.

Внутри меня всё заледенело. Мои страхи… Мне вспомнился Никита, слова «корова», одиночество. Весь этот клубок боли, который я носила в себе, прикрываясь иронией и злостью.

— Лабиринт вытащит это наружу, — продолжил Каэлан, входя. — И будет мучить, пока вы не сломаетесь или не пройдёте. Лерия знает о вашем прошлом. Она могла… поделиться информацией с устроителями.

— Но как? — я почувствовала, как внутри закипает та самая ярость. — Откуда она знает? Я ей ничего не рассказывала!

— Ей этого и не нужно, — Каэлан подошёл ближе, его взгляд был напряжённым. — В цитадели есть артефакты, способные считывать эмоциональную память. Особенно сильные эмоции. А ваши… — он коснулся своего амулета, — ваши чувствую даже я.

Мужчина сел напротив, и я впервые увидела в его глазах что-то, похожее на тревогу и сочувствие.

— Эйлин, если вы не готовы, мы можем попросить отсрочку. Сказать, что связь нестабильна, что вам нужно больше времени…

— Нет, — перебила я. — Если мы попросим отсрочку, они решат, что я слабая, и тогда Лерия получит очки. Я пойду. И пройду!

Каэлан смотрел на меня долго, изучающе.

— Вы упрямы до безумия, — сказал он обречённо, но со скрытым уважением.

— Взаимно, — улыбнулась я. — Но знаете что? Мои страхи — это уже часть меня. Я их носила с собой всю жизнь, знаю их в лицо.

— Хорошо. Тогда сегодня вместо тренировок — разговор. Вы расскажете мне о своих страхах всё, без утайки. Чтобы когда Лабиринт покажет их, вы уже были к этому готовы.

Я замерла.

— Вы хотите… чтобы я рассказала вам о Никите? О том, как он меня называл? Обо всём этом позорище?

— Да, — просто ответил лорд. — Потому что Лабиринт не просто покажет, а будет давить на больное. А если вы проиграете — я потеряю не просто союзника. Я потеряю… — Каэлан запнулся, подбирая слово.

— «Ценный актив»? — подсказала я с горькой усмешкой.

— Нет, — ответил он тихо. — Я потеряю то, что заставляет мой амулет светиться теплом. То, что заставляет меня… чувствовать. Хотя я триста лет учился не чувствовать ничего.

Тишина в комнате стала вязкой, как мёд. Я смотрела на этого сурового дракона и видела, как трудно ему даются эти слова. Как каждая фраза выдирается изнутри с кровью, преодолевая вековую броню.

— Хорошо, — произнесла я наконец. — Расскажу. Но тогда тоже расскажете мне что-нибудь о себе. О том, почему вы триста лет учились не чувствовать.

— Договорились. Но сначала вы! У нас мало времени.

На секунду я задумалась, а потом рассказала всё, захлёбываясь словами и тараторя. Про Никиту, про пирожки, про скалку, про каждое обидное слово, каждую бессонную ночь, каждую слезу, которую проглотила, чтобы не показать слабость. Про то, как мечтала о новом теле и новой жизни. И как получила новую жизнь — но в том же самом теле, с теми же страхами.

Каэлан слушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым, но амулет на его груди менял цвета, как хамелеон: от тёмно-синего до багрового, от багрового до золотистого. Он впитывал мою боль, пропускал через себя и возвращал… спокойствие. Ровное, тёплое, устойчивое.

Когда закончила, в горле пересохло, а глаза щипало от непролитых слёз.

— Ну вот, — выдохнула горько. — Теперь вы знаете всё. Какая я жалкая.

— Вы не жалкая, — твёрдо сказал Каэлан. — Вы сильная, ведь прошли через это и не сломались, не озлобились, не стали как Лерия. Вы просто… взяли скалку и пошли бить обидчика. Это, знаете ли, очень по-драконьи.

Может, я ослышалась?

— Что?

— Драконы не терпят унижений, — пояснил он. — Если нас оскорбляют — мы сжигаем обидчика. Вы хотели… сжечь Никиту скалкой. Та же суть, только инструмент другой. Так что, Эйлин, возможно, в вас больше драконьей крови, чем вы думаете.

И вот в этот момент я расхохоталась. Истерически, навзрыд, но это был смех. Каэлан не осудил, не стал жалеть. Он понял. Более того — сравнил меня с драконом. Ледяной красавец, сноб, невыносимый зануда только что сделал мне лучший комплимент в жизни.

— Спасибо, — прошептала, вытирая слёзы. — Вы даже не представляете, как мне это нужно было услышать.

— Представляю, — ответил он. — Амулет всё чувствует. А теперь… моя очередь.