Разница умолчаний

Глава 10

— Значит, в мае на дачу перееду, — говорил папа. — Чтобы к Надюхиному приезду все было проверено, вычищено, выстрижено, обработано от клещей… Думаю для Мартышек качели поставить. Помнишь, у вас были в детстве качели?

Мартышками в семье называли Надькиных дочек.

— Конечно, помню, — улыбнулась Лера. — Хотя, может, лучше батут купить? Возни с установкой меньше…

— Я способен еще повесить для внучек качели!

— Как скажешь, пап.

— Подвинь чашку, еще налью.

Чай папа всегда заваривал и разливал сам. Это был его личный ритуал. Только настоящая заварка, никаких пакетиков, они в этом доме были под запретом. Папа выбирал из череды чайников нужный: для одного — маленький, для двоих — средний, для гостей — большой, пузатый. Ополаскивал кипятком, а потом засыпал заварку и доливал воду по хитрой системе, поглядывая на часы. В тонкие фарфоровые чашечки тоже разливал сам, не доверял никому.

Они сидели в квартире в дальнем Подмосковье, где Лера и выросла. После ее отъезда здесь прошло два ремонта, но древняя, советских еще времен стенка и почтенного возраста паркет, и бабушкино мутноватое зеркало в резной раме — все осталось прежним. Во дворе обновили детскую площадку, сменив ржавые горки и скрипучие карусели на модные яркие конструкции, но под окнами все так же шумела старая липа, и силуэты домов за рощей остались теми же — в детстве она смотрела на них часами. От этого всего исходило чувство уюта и безопасности, которое ушло из ее жизни в дорогой московской квартире.

Лера собралась с духом:

— Пап, а что насчет той операции? Назначили даты уже?

— Я же говорил тебе — квоты жду.

— Так уже полгода ждешь! Пап, ну давай просто за деньги уже сделаем. Ну пожалуйста. Я узнавала, там всего-то тысяч триста за все про все. Для нас такая сумма вообще погоды не делает!

Складка на лбу папы стала глубже:

— Я сколько раз тебе повторял — операция не срочная, три врача так сказали! К чему мне раньше времени под нож ложиться?

— Ведь все равно нужно оперироваться, так чего ждать?

— Все, закрыли тему.

Лера вздохнула. Этот разговор с небольшими вариациями проходил уже около десяти раз. Она видела, что папа ходит медленно, избегает лишних движений, вставая, тяжело опирается о стол. На что-что, но на операцию папе она бы попросила у Ромки денег безо всяких колебаний. Вот только нельзя принять решение за взрослого дееспособного человека…

— Выпей чаю еще, — мягко сказал папа, словно извиняясь за грубость. — Как твое обучение фотографии продвигается?

— Да что-то не знаю, — протянула Лера. — Учусь-учусь, а воз и нынче там. Может, плюнуть на это все и пойти просто работать фотографом в школу? Или… свадьбы снимать?

— Не могу ничего посоветовать, — папа покачал головой. — Не разбираюсь, как оно теперь все устроено в современной жизни.

Многие вокруг Леры имели мнение, как ей следует жить, и не стеснялись его высказывать. А единственный человек, к совету которого она бы прислушалась, ничего не советовал.

Они снова принялись обсуждать дачу, что там обветшало, что требуется чинить — это была привычная и понятная тема. Лера мельком подумала, что будь они в американском сериале, то принялись бы проникновенно беседовать о жизни, папа сказал бы, что любит ее и гордится ею, рассказал бы что-нибудь трогательное и воодушевляющее из своей биографии, например, как он пробовал что-то делать и никто в него не верил, но он упорно продолжал, и в итоге все у него получилось — в таком духе. Вот только в их семье чувства и всякие высокие материи не обсуждали никогда, предпочитали разговоры о мелком ремонте и коммунальных платежах. Лера ни разу не спрашивала, почему отец после сорока лет брака разошелся с мамой — да и почему, собственно говоря, вообще когда-то с ней сошелся. Не считая мужа, отец был самым близким ей человеком, но по душам они не разговаривали. Этому поколению мужчин как бы вообще не полагалось иметь чувства.

— Покажешь мне свои работы? — вдруг попросил папа.

— Конечно!

Лера достала планшет и запустила просмотр слайдов из подборки, в которой хранила лучшее из всего, что у нее получалось.

Пока папа смотрел, она сняла на телефон — фотоаппарат захватить не догадалась — его лицо с отсветами ее работ.

— Ну как? — волнуясь, спросила Лера.

Папа покачал головой:

— Я мало понимаю в современном искусстве… Люди у тебя хорошо получаются, Лерусик. Это же Ирина была там, в конце, подруга твоя?

— Да, она.

Фотосессия Гномы, на которую Лера опоздала, получилась неплохо, пара кадров вошла в Лерину презентационную подборку.

— Не замечал раньше, что Ира такая… умная. — сказал папа. — И печальная. Как будто в невеликие свои годы все уже про эту жизнь поняла.

Лера принялась мыть посуду, с грустью оглядывая въевшиеся пятна жира на столешнице. Когда папа будет на даче, она заедет сюда и все как следует ототрет. А при нем неловко — словно бы лишний раз подчеркивать его слабость.

Они еще немного посидели, и Лера вызвала такси.

Неделю спустя Лера собирала технику для первого в своей жизни заказа на живую съемку — предстояло снимать отчетный концерт в музыкальной школе. Телефон запищал — вызов с незнакомого номера.

— Але! — бодро ответила Лера.

Неужели ей повезло — в день первого заказа на живую съемку она получит второй?

— Лерочка, это тетя Женя… Евгения Викторовна, — пролепетал растерянный женский голос. — Ты меня, наверное, не помнишь… Я с папой твоим работаю.

В горле пересохло. Лера кивнула, забыв, что собеседница ее не видит. По интонации она уже все поняла.

— На обед собирались идти, когда ему плохо с сердцем стало, — сбивчиво рассказывала почти незнакомая Евгения Викторовна. — Скорую вызвали сразу, и приехала она за полчаса всего, только уже… поздно было. Я тут телефон для тебя записала. Там скажут, где и когда… ну… забирать.

— Что забирать?

— Кого… или что… Не знаю. Телефон морга, Лера.

***

В следующие дни у Леры не было ни одной свободной минуты, чтобы что-то почувствовать. Документы на место на кладбище, выбор гроба, организация поминок и транспорта, непрерывные звонки от знакомых и незнакомых людей… Прилетели мама и Надя с детьми, и пока Ромка встречал их в аэропорту, Лера металась по квартире, убирая наверх бытовую химию. Разбила чашку, и когда панически выметала осколки, разбила еще и тарелку.

С приездом родственников суета возросла многократно. Мартышки перебили оставшуюся посуду, раздербанили Ромкины коллекционные комиксы, извлекли из шкафчика под потолком средство для прочистки труб и едва не выпили — Надька порывалась вызывать скорую и долго не могла поверить, что крышечка действительно не откручена. В свои три и пять Мартышки еще не понимали концепцию траура, зато твердо знали, что окружающие существуют для того, чтобы их развлекать и радовать; окружающим деваться было некуда.

Мама выглядела совсем потерянной — и не скажешь, что уже несколько лет не жила с мужем. Лера подумала, что смерть — штука странная: даже если человека уже давно почти нет в твоей жизни, его уход как будто перечеркивает ваше совместное прошлое. Умирает ведь не только пенсионер-сердечник из подмосковной квартиры — вместе с ним умирают и вихрастый студент с гитарой, и молодой отец с вечно красными от недосыпа глазами, и мужчина в расцвете лет, только что построивший дом для своей семьи. Те, кого на самом-то деле давно уже не существует, но только теперь это несуществование становится окончательным.

Ромка все эти дни был рядом — терпеливый, внимательный, готовый на любую помощь. Он взял на себя переговоры с похоронным агентом и решал организационные вопросы даже раньше, чем Лера успевала их заметить. В морг тоже поехал сам, от этого Лера и ее семья были избавлены. На работу не отвлекался, даже в телефоне не залипал. После Вьетнама они так толком и не поговорили, но горе сплотило их, сделало неважными ссоры и неурядицы — по крайней мере, Лера пыталась так думать.

На поминки собралось неожиданно много народу — Лера с трудом узнавала в этих стариках веселых молодых мужчин и женщин из своего детства. О папе, впрочем, они говорили мало — больше обсуждали собственное здоровье, врачей в городской поликлинике, рост цен на коммуналку. Леру это сначала злило, но потом она поняла, что эти старики собираются вместе только на похоронах кого-то из них и трещат о чем угодно, лишь бы не «кто следующий? не я ли?» И еще ей казалось, что все они смотрят на нее с осуждением — бесполезная, безработная и бездетная дочь, она даже не смогла дать отцу денег на операцию, без которой он умер в шестьдесят пять. Лера понимала, что ничего такого они не думают — вообще не думают о ней, думают о себе. Но отделаться от этого ощущения не могла.

— Хорошо посидели, — сказала, выходя из ресторана, Евгения Викторовна и тут же спохватилась: — Виталий Саныч, он бы хотел, чтобы его так проводили.

«Да не этого он хотел!» — чуть не ответила Лера. Жить он хотел. Он хотел жить, а она не смогла спасти ему жизнь, никчемная дочь… Так он и умер в одиночестве, с чужими равнодушными людьми.

А потом похоронная суета закончилось, родственники вернулись в Мурманск, и Лера осталась наедине со своей жизнью. Она по-прежнему так ни разу и не заплакала о папе, не смогла выдавить из себя ни слезинки — это она-то, неизменно рыдавшая даже над самыми проходными мелодрамами. Зато ее накрыло чувством вины.

Папа был очень вовлеченным отцом, что для мужчин его поколения — редкость. Он возился с детьми часами, гулял, разговаривал, покупал им целые полки книг и каждое лето возил на море, давая маме возможность побыть одной. Лера помнила, как удивленно переговаривались проводницы в поезде — мужчина с двумя детьми, без жены… Папа жизнь положил на дочерей — а она не смогла оплатить ему операцию… Да, она помнила, что раз за разом предлагала это, а папа неизменно отказывался. Но, может, она неправильно предлагала? Не смогла подобрать нужные слова? Или… дело в том, что это были не ее деньги, а Ромины, потому папа и не хотел их брать?

Как бы то ни было, следовало двигаться дальше, брать в руки вожжи собственной жизни... но сил не осталось. Звонки из школ она пропускала, а потом ее объявление на сайте фрилансеров уползло вниз как неактуальное — обновить его все не доходили руки. А еще надо было разобраться с коммунальными платежами за папину квартиру и дачу и у нотариуса наследственное дело открыть… Она не знала, как к этим делам подступиться, потому просто откладывала их на завтра — и так каждый день. Бросила танцы, перестала встречаться с подругами, даже студийные фотосессии поставила на паузу. Лера еще продолжала кое-как учиться в «Фотосфере» и обрабатывать фотографии — потому что к этим занятиям привыкла. А на что-то новое сил не оставалось. Даже интерес к ведению своего превосходно обставленного дома она утратила. В углах все чаще скапливались комья пыли, механизм ее любимого выдвигающегося уголка сломался, вода из так и не замененного фильтра — «это же не на твои деньги куплено!» — приобрела гнилостный привкус. Ела Лера замороженные готовые продукты или печенье, или ничего. Все больше времени проводила на диване с планшетом за сериалами или играми «три в ряд», пытаясь восстановить силы — но это не помогало. В ней словно пробили брешь, через которую утекли остатки жизненной энергии.

Ромка изо всех сил старался быть терпеливым и понимающим. Несмотря на рабочий завал, он уделял время жене. Выводил ее на прогулки по московским паркам — они обошли каждый, и не по одному разу. Каждую неделю вытаскивал в ресторан — они перепробовали все кухни и вина мира. Они даже сходили в Пушкинский музей и в Третьяковку — потолкались среди школьников, провинциалов и иностранцев, ведь москвичи постоянными экспозициями пренебрегают. Иногда они просто часами лежали в обнимку на диване, смотря сериалы.

И вопреки всем усилиям, с каждым днем они становились друг от друга все дальше. Он рассказывал ей о своем проекте, она ему — о «Фотосфере», и им обоим не было интересно; ни там, ни там ничего особенно не менялось. Ромка улыбался, только получив в телефоне новое сообщение, якобы по работе. Секса не было по-прежнему — Лера перестала настаивать, так было проще, чем раз за разом чувствовать себя нежеланной и отвергнутой.

С собственной жизнью у Леры дела обстояли неважно. «Фотосфера» отправляла ее работы на творческие конкурсы, но ни в одном не удалось выйти даже в лонг-лист. Похоже, все теплые слова о ее таланте и выдвижение на Unreal Estate были обычной коммерческой заманухой. Лера не станет великим фотографом. Даже если она и правда талантлива — не продаст себя, не обзаведется нужными связями, растворится в бескрайней толпе непризнанных гениев. Она просто убила полгода жизни ни на что.

А вот у Ромы собственная, отдельная жизнь определенно была, хотя Лера изо всех сил притворялась — перед собой, в первую очередь — будто не замечает этого. Например, когда он уезжал якобы на курсы по дайвингу — хотя давно уже получил сертификат — и даже плавки с собой не брал. Или вечные командировки — бывало так, что командировка на два-три дня почти каждую неделю, иногда даже по выходным. Причем возвращался Ромка часто в свежих рубашках, пахнущих лавандовой отдушкой, которую Лера никогда не покупала. Все чаще она сутками оставалась дома одна — в мятом халате, нечесаная, постоянно что-то жующая, махнувшая на себя рукой.

Обо всем этом Лера старалась не думать — потеряв одного близкого человека, она не могла теперь лишиться и второго. За годы супружеской жизни у них сложилось множество маленьких ритуалов — нежные слова, переиначенные поговорки, только им двоим понятные шутки. Они были постоянным источником тепла и поддержки, без которого она обойтись не могла. Теперь она питалась воспоминаниями о них, не признаваясь даже себе, что в реальности этого больше нет.

Тем более что выплаты за обработку фотографий оставались копеечными, а искать работу получше Лера была не в состоянии. Ромка все-таки что-то ей переводил время от времени. Мысль о том, что придется сводить концы с концами одной, вызывала панику и потому подавлялась в зародыше.

Раньше Лера много раз говорила подругам, жалующимся на сложности в отношениях, что в семье важны доверие и честное обсуждение проблем. Теперь все это перестало работать. Что она могла бы сказать, если бы решилась на искренность? Что она хочет от мужа верности, внимания, секса, участия в планировании семейного бюджета? Но Лера всегда верила, что имеет безусловное право на это, таковы просто настройки семьи по умолчанию. Сама мысль, что обо всех этих вещах надо просить, заслуживать их, соревноваться за них с кем-то казалась дикой и унизительной. А потом, она чувствовала, что если попросит прямо, Ромка просто откажет ей. Потому что ей нечего предложить взамен, у нее не осталось ничего, что ему было бы нужно. Единственным способом вести этот разговор могла стать угроза развода — но на такое у Леры не было сил. Можно было только отчаянно цепляться за иллюзию семейного счастья, потому что больше ничего у нее не осталось.

До начала лета Лера прожила в оцепенении, не в силах действовать, только смутно надеясь, что что-то произойдет и изменит всю эту ситуацию. Хотя бы в худшую сторону — но наконец изменит.

Потому что пусть будет хуже — только не так, как сейчас.