Разница умолчаний

Глава 18

— А расскажи, что еще из современной фотографии стоит посмотреть? — спросил бритый наголо мужчина в очках с тонкой позолоченной оправой. — Там прорва всяких направлений. В них как будто легко потонуть. Еще по мартини?

— О, там и правда много всего! — Лера рассмеялась и поерзала на барном табурете, чтобы юбка как бы невзначай уползла вверх, приоткрывая бедро. — Да, давай, правда, еще мартини. Ну, смотри. Есть такая американка Синди Шерман, у нее ужасно крутые автопортреты. Это все как бы про концептуализм и постановку. Суть в чем? Чтобы поймать и выразить какую-то идею. Шерман, например, как актриса, она создает из себя всяких персонажей — то гламурную диву, то утомленную нарзаном аристократку-дегенератку. Это как бы такое отображение стереотипов, которые нам навязывает общество.

Мужчина слушал, заинтересованно кивая, потом спросил:

— То есть, получается, реальность тут вообще не важна? Сплошной театр?

— Бывает и так! Например, Крюдсон — он такой режиссер от фотографии. Крюдсон строит все с нуля: возводит декорации, нанимает актеров, выставляет свет — прямо как в большом кино. Его кадр смотрится как случайный кусочек жизни американского пригорода, а на самом деле там месяцы труда. Вроде на фотографиях ничего особенного, просто люди у себя дома — но столько напряжения! Это как бы про наши общие тревоги и страхи, спрятанные за фасадом.

Лера по-настоящему увлеклась — давненько у нее не было такого заинтересованного собеседника. Она чувствовала себя яркой интеллектуалкой — настоящим человеком из мира искусства. И привлекательной женщиной, что уж там.

С Ромкой в последние месяцы брака ничего подобного не было. Только теперь, на контрасте, Лера поняла, насколько же им стало друг с другом скучно…

— Валерия, ты так здорово об этом рассказываешь, — восхитился мужчина. — Рад, что познакомился с по-настоящему увлеченным человеком. За встречу!

Он поднял коктейльную рюмку. Лера сияюще улыбнулась и отзеркалила его жест.

Кандидата для этого свидания Лера отбирала две недели, отсеяв несколько десятков явных неадекватов, озабоченных, нытиков и просто тех, кто ей не глянулся. А с этим мужчиной перед встречей созванивалась трижды, в последний раз — с видео.

Нет, никаких далеко идущих планов она не строила, ей просто важно было после всего хотя бы на один вечер почувствовать себя интересной… а там, быть может, и желанной.

Собеседник, кажется, угадал ее мысли:

— Валерия, я бы слушал тебя часами… Но тебе не кажется, что здесь достаточно шумно?

Почему бы и нет?

— Да, правда, шумновато.

— У меня тут квартира неподалеку. Хочешь, переберемся туда? Там есть еще мартини, а то после третьего я бы за руль садиться не рискнул.

Лера отметила, что он сказал не «я живу», а «у меня квартира». Просто еще один из множества признаков, указывающий, что кавалер-то женат. Впрочем, он особо и не шифруется — на безымянном пальце выразительно белеет полоса незагоревшей кожи.

Что же, к этому она была морально готова. Правду говорила Гнома: в категории тридцать плюс неженатые мужчины — это неликвид, всех мало-мальски пригодных разбирают щенками. Можно, правда, отлавливать свежеразведенных, чтобы вместе мусолить свои травмочки… нет, к такому Лера не чувствовала себя готовой. На днях наткнулась на мемасик — «Если муж доставляет вам удовольствие и делает вас счастливой, то какая разница, чей это муж?»

Значит, где-то ждет женщина, которая отчаянно пытается верить в работу допоздна… или уже не пытается? Чем сама Лера тогда отличается от той дряни, которую потрахивал Ромка? Ну, тем, что ей только на вечерок… Можно хотя бы один вечер не задаваться проклятыми вопросами?

Не слушая слабые Лерины протесты, кавалер расплатился за обоих, галантно подал даме пальто, и они вышли под мелкий ледяной дождь. Мужчина щелкнул брелком — и салон элегантной машины наполнился теплым светом. Перед Лерой распахнулась дверца:

— Прошу!

Лера окинула взглядом обитый мягкой белой кожей салон — и замерла. На заднем сидении было закреплено детское кресло.

— Знаете… — Лера неожиданно для себя перешла на вы. — Я, пожалуй, сегодня занята. Вот, вспомнилось внезапно, что дела срочные есть, ага.

— Бывает, — усмехнулся кавалер. — Ну, всего доброго, Лерочка. Всяческих успехов на ниве покорения вершин художественной фотографии.

Сел за руль и газанул с места, едва не обдав Леру грязной ледяной водой из лужи.

Вот и зачем он это? Знал же, что на свидание идет — мог бы и убрать кресло в багажник. Такая вот своеобразная честность… чтоб ее. Наверное, не хочет тратить время на женщин, которым не будет на такое плевать.

Обходя лужи, Лера потащилась домой. Бар для свидания она выбрала в своем квартале, так что идти было недалеко. Надела наушники, включила подборку любимой музыки….

Если не считать сегодняшнего провала, жизнь понемногу налаживалась. Лера навела порядок в квартире, починила подтекающий кран, разобралась наконец со счетами — ей удалось выйти на небольшой, но стабильный доход от съемок — свадебных, портретных, а недавно через мамину подругу-завуча стала получать заказы в школе. Смотрела видео с Мартышками — Надька присылала их почти каждый день — и уже планировала, как организует им лето на даче. Общалась с друзьями, бахнула смелое каре, обнажающее шею, сформировала брови в хорошем салоне. Нашла клуб хастла в своем городе, чтобы не таскаться на занятия и вечеринки в Москву. Пыталась перейти на здоровое питание — рыба, курица, овощи — благо денег на нормальную еду теперь хватало. Следила, чтобы в доме всегда были фрукты, а не сдобное печенье.

Судебные заседания тоже стали частью рутины. Лера привыкла и к хмурой раздражительности судьи, и к бесконечному заполнению бумаг. Ромка так и не явился в суд, не позвонил, не отправил ни единого сообщения. Лера думала, он мстит ей за раздел имущества, не давая точки завершения.

На людях Лера худо-бедно держала лицо, но дома по-прежнему много плакала. А еще ей часто снилось, что Ромка рядом, и она ненавидела просыпаться в жизнь, в которой его нет больше. Иногда боль затихала, особенно когда удавалось погрузиться в работу. Иногда, наоборот, делалась невыносимой, все сложнее становилось бороться с мыслями о том, чтобы просто взять и прекратить ее навсегда. Даже обязательства перед семьей уже не сдерживали.

В наушниках зазвучал меланхоличный голос Нэнси Синатра.

Now he's gone, I don't know why

And till this day, sometimes I cry

He didn't even say goodbye

He didn't take the time to lie.

А потом он ушел, и я не знаю почему.

До сих пор иногда плачу из-за этого.

Он даже не попрощался,

Не затруднил себя тем, чтобы солгать.

Нэнси пела без надрыва, без рисовки — меланхолично, почти ровно. Именно это внушало ощущение, что она знает, о чем речь, потому что проходила через этот ад. Лера подумала, что в этом смысл искусства — дать каждому человеку понять, что он не одинок в своей боли, что это универсальный человеческий опыт.

В каждой из сотен своих моделей Лера искала то, что может дать ему или ей силы жить. Вряд ли кто-то из них помнит о существовании тетки с фотоаппаратом, и некоторым, наверное, даже снимки не очень понравились — но все равно, если Лера не сможет жить сама, то предаст тем самым каждого из тех, кому пыталась дать надежду. Проходить через боль — это в человеческой природе, и каждый дезертир ослабляет общую линию фронта.

Вернувшись домой, Лера заварила чай в уютной папиной сувенирной кружке с надписью «Вологда». Порадовалась, что один заказ она сдала днем, а другой пока не горел, так что можно было взяться за него утром, на свежую голову. Лера включила ноутбук и открыла папку «неформат». Туда она сливала кадры, которые снимала для себя, не на продажу. Придирчиво рассмотрела каждый и несколько сотен удалила, не обнаружив в них ничего, что могло бы потрясти мир. Через два часа в папке осталось всего несколько снимков. Один из них Лера после долгих колебаний сочла перспективным.

Она сняла это возле ЗАГСа. В кадр попали две фигуры — горделиво расправившая плечи невеста в струящемся белом платье и пожилая техничка, присевшая покурить на высоком бортике клумбы. В силуэтах и выражениях лиц юной красавицы, на всех парусах устремившейся к новой счастливой жизни, и усталой старухи, явно повидавшей некоторое дерьмо, была своеобразная гармония — они словно дополняли друг друга, парадоксальным образом составляя одно целое. Лера закусила губу и стала прикидывать разные варианты настройки контраста, чтобы выразить идею произведения. Название пришло само — «Зеркало тролля».

Закончив работу, Лера усмехнулась — два часа ночи… Для кого она старается? Она же больше не студентка престижной школы, ее художественные работы не годятся для пафосных выставок. Ее удел теперь — фотографирование свадеб, чтобы выглядело дорого-богато, было чем мухосранской родне нос утереть. Еще портреты, на которых модель непременно должна смотреться килограммов на двадцать моложе, и съемка умирающих от скуки школьников на тоскливых казенных мероприятиях. Это все, что ей светит в плане искусства, а примется воротить нос от заказов — лишится куска хлеба, вот так просто.

И все-таки созданное ею «Зеркало тролля» грело душу. Внутри разливалось теплое и ясное чувство гордости, и хотелось улыбнуться самой себе. Лера заснула, так и не расплакавшись.

***

— Ты был кругом прав, — Роман угрюмо смотрел в пивную кружку. — А я верил, дурак, что Лерка любит меня… Или хотя бы что она — человек порядочный… да что там, просто вменяемый. Мог догадаться. Сам во всем виноват.

— Нет, не надо так говорить, — очень серьезно ответил Андрюшков. — Предательство — это вина предателя. Не важно, какие ошибки совершил тот, кого предали. Вина всегда только на предателе, и никак иначе.

— Ну вот скажи мне, чего ей не хватало? — с отчаянием спросил Роман. — Я же наизнанку выворачивался в конторе своей поганой, пахал как проклятый без выходных — только бы у Лерки все было. Не хочет работать? Пожалуйста! Хочет курсы эти дорогущие? Не вопрос, малыш, присылай счет. Нужна фототехника? Конечно, ни в чем себе не отказывай. Охота с родственниками на даче тусить целое лето? Без проблем, все организую. Ну что, что я делал не так?

— Вообще-то… — осторожно сказал Андрюшков. — Вообще-то, Ром, ты ей изменял.

— Ну, было… Но это ничего особенного не значило. Я же мужчина, мне нужно чувствовать себя живым. А Лера… ей это все перестало быть интересно, вот я и оставил ее в покое, не стал навязываться.

Сейчас Роман почти верил в то, что говорил. Признать, что он пренебрегал женой, означало взять на себя ответственность, которой он не хотел. Память услужливо подбросила пару моментов, когда Лера была не в настроении — и он охотно экстраполировал их на всю историю их отчуждения. И вообще, если бы Лера действительно хотела близости, она была бы более раскованной, подвижной, легкой… такой, как Катя. Очевидно же.

— Я ведь вообще никогда ничего от Леры не требовал, — Роман продолжил выстраивать линию защиты. — Ни вклада в семейный бюджет, ни домашнего обслуживания. Ни в чем ее не ограничивал. Дал ей жить, как она сама хочет и считает нужным. И того же ожидал для себя… Разве это так много?

Андрюшков молча пожал плечами.

— Может, я и стал хреновым мужем в последнее время, — нашел удобную формулировку Роман. — Не уделял Лере внимания, то-се. Но это же из-за работы! Там зверские кранчи шли один за другим, непрерывно просто. Неужели я такого заслуживаю? Сначала она меня публично унизила перед всеми, потом бросила, а теперь натурально грабит! Даже не попытавшись спокойно поговорить…

О том, что Лера не могла с ним поговорить, потому что Роман сам ее заблокировал, он сейчас благополучно забыл. В свете ее подлости это как бы не имело значения.

Роман отхлебнул еще пива — хотя вообще-то на фоне новых медикаментов алкоголь был не показан — и завершил формирование своей версии действительности:

— Как она могла так подставить меня после всего, что я для нее делал…

— А все бабы такие, — подхватил Андрюшков. — И даже не потому, что особо плохие, а просто… слишком много им власти сейчас дадено. Это же нам, мужикам, внушают — порвись на тряпочки, но семью обеспечь по полной программе. А бабам — будь счастлива, живи для себя, ты богиня, ты на все право имеешь. Напридумывали — абьюз, харрасмент, этот, как его, неглект… Чуть чихнешь не так — сразу развод и раздел имущества, а так как сами бабы напрягаться не любят, то понятно, чьи кровные на самом деле делят якобы по справедливости. Ты как, защищаться в суде будешь?

— Бессмысленно. Я тут с юристом поговорил, хорошим, по рекомендации — не из тех, кому лишь бы развести клиента на часы. Мы все подсчитали, и ясно стало, что судиться попросту нет смысла. То, что во взнос пошло мое наследство, мы не докажем — документов не осталось. А всякие схематозы с выводом средств… оно того не стоит, только затянет дело. Да пусть Лера подавится этими деньгами, мне просто… противно. Хочу только, чтобы это все поскорее закончилось.

— Понимаю. Хату продаешь?

— Да. За половину стоимости пришлось бы ипотеку брать на бо́льшую сумму, чем мы изначально платили — а ведь тогда еще Леркина зарплата была. А теперь на работе ситуация перегретая. Да и куда мне одному три комнаты. Я же эту квартиру купил, чтобы моя женщина была счастлива, чтобы детей с ней вместе растить… И вот как она мне отплатила. К черту это… Ничего, прорвусь, отстрою все заново. Официант, рассчитайте нас, будьте добры.

В такси Роман по устоявшейся привычке открыл рабочие чаты. В них было тихо… ну да, девять вечера. При новом менеджере ночные кранчи как-то вдруг потеряли актуальность.

Менеджера, принятого на место Кати, звали Ксения. Это была дама лет сорока, которую автоматически хотелось назвать теткой. На рынке возле прилавка с трусами она выглядела бы куда органичнее, чем в айти-компании. Под руководством Ксении разработка ГосРегламента встала на две недели, и Роман уже вовсю репетировал гордо-презрительное «А я же говорил». Однако потом процесс пошел, и уже по-другому. Теперь каждый чих был регламентирован, все коммуникации шли по установленным протоколам, любые проблемы немедленно ставились на вид и быстро, но без суеты разрешались. Общее число совещаний и митингов при этом существенно сократилось.

Катя Роману бесконечно доверяла и во всем его поддерживала, а Ксения изводила придирками, заставляя лично разбирать любую тупую претензию каждого мидла. Катя брала на себя всю бумажную волокиту, а теперь Роману приходилось самому корпеть над отчетами и метриками. Оставалось меньше времени на архитектуру — но Ксения, даже не посоветовавшись с тимлидом, приняла в команду двух новых архитекторов. Роману с ними работалось тяжко — у каждого было слишком много собственного мнения. Он привык принимать решения по архитектуре самостоятельно, ни с кем не советуясь, и новые лезущие в его хозяйство эксперты несказанно раздражали.

Катя была правильным проджектом — она делала то, что было нужно тимлиду. Ксения же пыталась вести проект сама, и надо признать, у нее получалось чем дальше, тем лучше. Быстро выяснилось, что Роман вовсе не так незаменим, как все полагали. На последнем совещании у генерального Ксения и вовсе заявила, что Роману стоило бы быть техлидом, а не тимлидом, потому что хард-скиллы у него есть, а софт-скиллов не хватает.

И никакой больше работы по выходным — Ксения решительно ее пресекала.

Как бы ни было обидно это признавать, но проект Романа теперь двигался вперед более стабильно. Вот только это больше не был его проект…

Такси остановилось у дома Кати, и только сейчас Роман понял, что на автопилоте выбрал в меню этот адрес, хотя собирался домой. Видимо, подсознательно он уже не считал квартиру, которую делил с бывшей женой, домом. Пришлось спешно звонить и извиняться за не оговоренный заранее визит. Катя, как обычно, отреагировала ровно. Она была дома и рада его видеть.

Катя всегда была рада его видеть. По крайней мере, она всегда так говорила.

Сегодня, впрочем, Катя выглядела какой-то загруженной.

— Как продвигаются поиски работы? — спросил Роман.

Он чувствовал себя виноватым за то, что не сумел ее отстоять. Даже если Катя действительно оказалась не таким хорошим менеджером, как он полагал — вся эта ситуация была на его ответственности. В рабочих вопросах, где все в конечном итоге сводилось к четким метрикам эффективности, он от ответственности не увиливал и ошибки признавать умел.

— Да как-то никак, — призналась Катя. — В одном месте мутно, на словах одни бонусы, а в оффере совершенно другие. Во втором совсем берега попутали, хотят по существу не проджекта, а прислугу за все. Остальные… «мы вам перезвоним».

— Ну, ничего, найдешь что надо, с твоим-то скилл-сетом…

— Не факт. Мне за аренду платить нечем. Думаю, может, у мамы в Калуге пока пожить. Устала от напрягов этих бесконечных.

Роман представил, что Катя исчезнет из его жизни... сейчас это могло запросто стать той соломинкой, которая переломит спину верблюду. С другой стороны, жить в квартире, куда постоянно приходят на просмотр потенциальные покупатели — это как ночевать в витрине магазина. Все равно придется что-то снимать, выбор и покупка нового жилья — дело небыстрое, и сначала надо дождаться раздела имущества, будь оно неладно… Роман вспомнил убогие халупы, в которых они с Лерой ютились в безденежной молодости — и брезгливо сморщился. А у Кати симпатичная светлая квартирка, две комнаты, до офиса недалеко. И искать ничего не нужно, договор уже заключен.

— Я буду платить за аренду, — сказал Роман, — если ты пустишь меня здесь жить. Я — беспроблемный сосед, на работе почти все время… ну, ты знаешь.

— Ну, значит, сосед, — Катя усмехнулась и достала из холодильника бутылку шампанского. — Выпьем, получается, за соседство… Или тебе нельзя из-за лекарств?

— Нельзя. Но давай выпьем.

У шампанского всегда был вкус Нового года, нового начала.

— Аренда восемьдесят тысяч по договору, — Катя красиво раскладывала по тарелке сыр и ветчину из нарезки. — Ну и на хозяйство надо вкидываться. Тысяч сто двадцать в месяц.

— Сколько? — опешил Роман.

Лера просила у него в разы меньше — и то не каждый месяц.

Катя приподняла тонкую бровь:

— Ну не дерьмом же из «Шестерочки» питаться… На себе экономить — в конечном итоге дороже выйдет, знаешь, сколько лечение сейчас стоит? Нет, ну если для тебя дорого, можно на приходящей уборщице сэкономить. Составить график и самим унитаз мыть…

Роман почесал шею. Жизнь складывалась так, что мыть унитаз ему никогда не приходилось, это всегда делал кто-то другой. В его детстве — мама, в общаге и в офисе — уборщица, дома — Лера. Это казалось настолько естественным, что он даже никогда об этом не задумывался.

Начинать чистить унитаз собственными руками он определенно не был готов. Но и причин требовать этого от Кати у него не было.

Роман привык считать себя успешным состоятельным айтишником, но названные Катей суммы несколько подорвали уверенность в этом и оставили на приобретение нового жилья… не так уж много. Тем не менее ни на разрыв, ни на торг с Катей у него никаких моральных сил не было.

По крайней мере Катя, в отличие от Леры, не могла его предать — иллюзий у Романа не было, он с самого начала понимал, что любовницу интересует в основном как источник разного рода благ — служебных или материальных. Для поиска новой женщины и третьего захода в отношения все равно нет ни воли, ни желания, ни веры, что что-то пойдет по-другому. Не лучше ли брать от жизни то хорошее, что она еще способна дать?

Шампанское искрилось в бокалах, Катя смотрела на него, слегка улыбаясь, пуговицы на ее рубашке были расстегнуты чуть ли не до середины — и Роман сделал выбор в пользу того, что в этот тяжелый период жизни дарило ему радость.

Продержаться бы, пока этот кошмар с разделом имущества не закончится…