Разница умолчаний

Глава 11

Роман хмуро изучал сводку недельных отчетов. Прогресс больше напоминал статистическую погрешность — как и неделю, и две недели назад. Второй подход к ГосРегламенту оказался намного труднее первого. Новое, с боем утвержденное наконец техническое задание не радовало. Уже спроектированный облачный стек полетел в помойку — заказчик возжелал виртуализацию на серверах в собственном дата-центре. Требование ежедневного выгруза полного дампа базы данных на защищенный сервер ломало всю концепцию безопасности и производительности. Интерфейс теперь должен был соответствовать допотопному стилистическому гайдлайну, и это в зародыше убивало любые возможности повышения удобства пользователя.

Но хуже всего был провал морали в команде. От первоначального запала не осталось и следа, да и кранч в новогодние праздники мотивацию никому не поднял. Добило начальство, зажилив квартальную премию — вроде бы за дело, проект реально стартовал неудачно. Но вместо того, чтобы проникнуться чувством вины и загореться трудовым энтузиазмом, сотрудники рассудили, что в гробу видали отдуваться за факапы руководства. За месяц уволились четверо, причем двое из них — с ключевых позиций. Остальные стали пассивно-агрессивны и о прогрессе задач докладывали в туманных формулировках.

Катя, как могла, спасала ситуацию. Она через не могу создавала конструктивную атмосферу на совещаниях, улаживала бесконечные конфликты, прорабатывала претензии, структурировала процессы. Роман опасался, что навязанный команде Шимохин все испортит своими идиотскими альфасамцовыми замашками, но и тут все пошло не так, как ожидалось. Шимохин вроде как подключился к ГосРегламенту, начал изучать проект, съездил пару раз в ГосСтандарт — а потом запросил перевод в другой отдел. Ни с кем не ссорился, даже ничего не завалил — просто не успел бы. Трудностей испугался? Но Шимохин — завзятый карьерист, а более амбициозного и перспективного проекта, чем ГосРегламент, в компании нет и не предвидится. Наверное, интриги какие-нибудь…

Эти мысли сбили с рабочего настроя, и Роман решил выпить кофе. Возле кофе-машины стоял Шимохин и давил на кнопку большим пальцем.

— Нежнее надо, — посоветовал Роман. — Тут панель управления чувствительная.

Кофемашина заурчала и выдала напиток — Шимохин совладал наконец с кнопкой. Он расплылся в довольной ухмылке, потянулся за кружкой и тут же схватился за поясницу, вполголоса выругавшись.

— Спина? — спросил Роман. У него самого были проблемы со здоровьем, и он мгновенно проникся к неприятному Шимохину сочувствием.

— Да, будь она неладна. Сплю на этом гребаном диванчике, там даже не вытянуться толком, и как ни поворачивайся — пружина в бок упирается…

— Так надо ортопедический матрас купить! Могу спросить у жены, где она наш заказывала — отличная штука, про проблемы с шеей я забыл уже.

— Купить… — зло прошипел Шимохин. — Купил бы, если б были бабки…

— В смысле «если б были бабки»? А куда ты их деваешь — на зиму консервируешь, что ли?

От изумления Роман позабыл про обычные границы в общении с коллегами. У проджект-менеджеров были очень приличные зарплаты.

— Да вот, с женой развожусь, — неожиданно признался Шимохин. — Половина зарплаты на алименты улетает, и жилье снимать нужно. А бывшая еще деньги тянет, иначе с детьми видеться не дает. Черт знает, что на нее нашло — не на такой женщине я женился… Сейчас сужусь за свою долю в квартире, но шансов мало, там же дети прописаны…

Роман подумал, что Шимохин, действительно, заметно сдал в последнее время. От его обычной быдловатой напористости не осталось и следа, он сделался тихим и рассеянным.

— Сочувствую… Ну ты это, держись как-нибудь.

Роман попытался сказать это как можно более мягко — ему самому стало неловко за накатившее злорадство. Шимохина он всегда недолюбливал, а тут такое — раздел имущества через суд! Ну расстались и расстались, бывает, наверное, но чтобы позориться на весь мир, трясти в суде грязным бельем и делить ложечки… это что-то из жизни грибов.

— Да куда я, сцуко, денусь с подводной лодки… Дети же. Вот уж кто не виноват, что мать у них — стерва, а отец… отец идиот.

Шимохин опустился на стул, придерживая поясницу — словно опасался развалиться на части. Роман сел напротив. Раз уж пошел разговор, можно считать, по душам, стоит попробовать выяснить то, что его действительно интересует.

— Слушай, ну раз тебе бабки нужны, что же ты из ГосРегламента ушел? У нас в этом квартале премии сняли, но это был разовый эксцесс. Дальше-то, сам понимаешь, в гору пойдем.

Шимохин опустил подбородок на сплетенные в замок пальцы:

— Хочешь, я тебе правду скажу? Только ты обещай, что не обидишься.

— Ну, допустим, не обижусь.

— Такое дело, Романыч… шляпа ваш ГосРегламент, — сказал Шимохин безо всякого видимого злорадства. — Вы откусили кусок, который не сможете проглотить. Печально, но факт.

— Да с чего вдруг не сможем? У нас сильная команда! Были сложности с согласованием требований…

— Сложности, — криво усмехнулся Шимохин, — у вас еще даже не начались. Я на госухе собаку съел. Там правая рука не знает, что делает левая нога. И это еще полбеды. Беда в том, что этот ГосРегламент — чистой воды распил. Никто не собирается реально его принимать и внедрять. Вас будут кошмарить всем, чем можно и чем нельзя, а потом под любым предлогом сольют. Я уже староват для этого дерьма, на учете скрепок оно как-то спокойнее — эти решения хотя бы действительно нужны бизнесу…

— Да ладно! У тебя какой-то инсайд? Или откуда такие выводы?

— Из многолетнего опыта… Впрочем, ты прав, это еще бабушка надвое сказала, в последние годы госуха оздоровляется бешеными темпами. Вот только… Да ладно, пойду я.

— Нет уж, подожди, — зло ответил Роман. — Не съезжай с темы. Сказал «а» — говори «б».

— Если хочешь… Этого ты тем более не услышишь. Потому что не захочешь услышать. Но у тебя не такая сильная команда, как тебе думается. Все держится буквально на нескольких сотрудниках — Адиль, Лев, еще пара-тройка человек. Остальные… одни просто не вытягивают, другие имитируют бурную деятельность на отвали. Сам ты — крутой архитектор, но вот тимлид из тебя… Не обижайся, Романыч, но в людях ты разбираешься как свинья в апельсинах.

— На это есть Катя!

— Катя… — Шимохин выразительно закатил глаза. — Ну конечно, Катя… Ладно, вот теперь мне действительно пора. Бывай.

«Интересно, он это все наговорил, чтоб настроение мне испортить, или просто депрессует из-за развода? — думал Роман, провожая Шимохина взглядом. С ГосРегламентом и правда все сложнее, чем казалось поначалу. Но кто хочет делать — ищет способ, кто не хочет — ищет причину… Иначе говоря — shit talks, when money works. Это проект его жизни, реальная возможность изменить что-то к лучшему, а значит — все у него получится.

Роман глянул на часы: с одной стороны, надо бы еще поработать, с другой — пора ехать домой, провести вечер с Лерой… С Катей вне работы они смогут повидаться только через три дня — то она занята, то Роман обещал что-то жене. Он старался уделять Лере побольше времени — она до сих пор переживала смерть отца. Да, сейчас ей непросто и с ней непросто; но, разумеется, Роман любит жену и никогда не бросит.

Что до интрижки на стороне, которая оказалась в итоге не мимолетной… Романа многое в Кате восхищало, но больше всего — то, как четко она держала границы. Разумеется, она знала, что он женат, с первого дня на этой работе — знала; и ни разу не то что не предъявила каких-то претензий, но даже вообще не затронула эту тему. Все у них происходило легко и радостно, без малейшего намека на упреки и обязательства. Это было как глоток свежего воздуха на фоне осложнившейся в последнее время семейной жизни. Разумеется, он не планировал с Катей ничего серьезного. Просто раз они все равно уже встречаются, что изменится от еще одного, трех, десяти раз?

Роман прикладывал усилия к тому, чтобы быть внимательным и заботливым мужем. Он регулярно проводил с женой время, отрывая его от более интересных занятий. Его все сильнее раздражали и беспорядок дома, и то, что Лера во всех отношениях махнула на себя рукой — но он не сделал ей ни единого замечания, потому что уважал ее личное пространство. Такого же личного пространства он хотел и для себя — разве это так много? «Живи и давай жить» — такими он видел настройки счастливой семейной жизни по умолчанию.

Роман искренне не заметил момента, когда перешел от мыслей «чего Лера не знает, то ей не навредит» к «наверняка она уже все поняла, но раз не возражает, значит, ее все устраивает». Чем более апатичной и отчужденной становилась Лера, тем сильнее его тянуло к Кате, с которой было весело и просто. Он мог бы понять, что его связь с Катей и создает те проблемы, от которых он уходит в эту связь — но не хотел этого понимать. Весь его мощный аналитический ум работал сейчас на поддержание той картины мира, которая была комфортна ему.

Примерно так же дело обстояло и с деньгами. Роман считал себя состоятельным и щедрым мужчиной, обеспечивающим семью. Действительно, он оплачивал Лерины курсы, покупал дорогую фототехнику, водил ее в приличные рестораны. Все расходы по похоронам тестя он, разумеется, взял на себя. А что до ведения домашнего хозяйства… Роман никогда не занимался этим сам и не придавал таким вопросам значения. Лера время от времени просила денег, и он давал, ну или обещал дать — такие мелочи в его памяти не откладывались; он только помнил, что это происходило довольно часто. Как и многие люди, Роман жил в реальности, которую сам для себя создавал, и выборочно подкреплял ее фактами.

Деньги — вообще не проблема, когда они у тебя.

Роман еще раз посмотрел на часы и решил все-таки закрыть сегодня одну-две особенно срочные задачи.

***

Мотив и возможность изменить жизнь пришли с неожиданной стороны. Лера давно уже не была близка с сестрой — когда Надька выскочила за плечистого красавца-боцмана Леху и уехала к нему в Мурманск, их жизненные пути разошлись. Летом они встречались иногда у папы на даче, а в остальное время почти не общались. Но похороны их сблизили, и они стали регулярно перезваниваться. Надька теперь так часто присылала видео и фотографии Мартышек, что племянницы стали частью Лериной жизни.

— Жаль, что в этом году не будет дачи, — сказала Надька при очередном созвоне.

— Чего это «не будет»? — вскинулась Лера. — Приезжайте как обычно. Я все для вас подготовлю — как папа делал!

Она неожиданно для себя загорелась этой идеей — то ли потому, что хотела провести время с сестрой и племянницами, то ли чтобы пожить вне некогда такой желанной, с любовью обставленной квартиры, незаметно превратившейся в своего рода тюрьму, причем для обоих. Роман жену поддержал и даже — немыслимое дело! — взял на работе два дня отгулов, чтобы помочь перевезти вещи и обустроиться. Повел себя, как безупречный заботливый муж — но Лера в глубине души понимала, что он просто рад на время освободиться от ее общества. Переступая порог квартиры с хозяйственными сумками, она чувствовала себя полководцем, покидающим крепость, которую не в силах удержать — словно бы репетировала момент, когда покинет свой дом навсегда.

Ромка развел на даче бурную деятельность: подключил интернет, проверил все системы, заменил подгнившие доски в крыльце, укрепил опоры для винограда в беседке. Лера отдраивала дом, выметала из углов дохлых мух и паутину, перестирала отсыревшее за зиму постельное белье. Утомленные здоровым физическим трудом, они пили пиво на веранде, смеялись и дурачились — совсем как в прежние времена. Он положил голову ей на колени, и она чесала его за ушами, тискала его — играла с ним, как со щенком. В этот момент оба они искренне верили, что ничего между ними не сломано.

Перед отъездом Ромка спросил, хватает ли Лере денег, и впервые за все время сделал перевод по своей инициативе, без просьб и напоминаний. Даже предложил настроить регулярный платеж, но тут же отложил это на потом и, разумеется, забыл.

Лера осталась на даче одна. Она привезла ноутбук, так что продолжила брать заказы — как дома. Но других дел тут было намного больше: стричь разросшуюся траву, подрезать кусты и деревья, завершать уборку в пустых комнатах, налаживать быт. Лера теперь жалела, что прошлым летом не расспросила папу, как на даче все устроено: где хранятся запчасти для триммера, как ухаживать за яблонями, куда звонить, когда барахлит насос. Впрочем, все было организовано по системе, аккуратно и бережно, и разбираясь в этом, Лера словно бы продолжала общение с отцом, больше того — жила его жизнь. От всех этих хлопот она уставала так, что вечером едва могла доползти до дивана — но скоро почувствовала себя лучше и нашла силы посмотреть правде в лицо, осознать наконец свою ситуацию.

У нее была привычка работать в наушниках, под музыку, подбираемую нейросеткой. Один из треков зацепил ее — хотя с первого раза она не разобрала на слух английский текст, но сразу угадала, что грустный голос певицы рассказывает ее собственную историю.

Don't cut me down, throw me out, leave me here to waste

I once was a man with dignity and grace

Now I'm slipping

through the cracks of your cold embrace

So please, please

Could you find a way to let me down slowly?

A little sympathy, I hope you can show me

If you wanna go then I'll be so lonely

If you're leaving baby let me down slowly

Alec Benjamin — Let me down slowly

Не руби с плеча, не вышвыривай меня за порог, не выбрасывай, словно мусор.

Когда-то я была человеком с чувством собственного достоинства,

А теперь проваливаюсь

В трещины твоих холодных объятий.

Так что, прошу тебя, пожалуйста,

Не мог бы ты бросить меня не сразу?

Надеюсь, в тебе осталось хоть капля жалости.

Если ты уйдёшь, я буду совсем одна.

Если уходишь от меня, делай это не сразу.

Текст песни был омерзителен — но при этом о ней, о Лере. «Когда-то я была человеком с чувством собственного достоинства», — повторила Лера, а потом проговорила все про себя ясно и четко. Ромка не просто изменяет, он почти открыто предпочитает ей другую женщину. А Лера терпит это, потому что слишком любит его и слишком зависит от его денег. Это разные причины, но существуют они одновременно, и именно их переплетение делает ее такой беспомощной, не способной выпутаться.

Как вообще люди ведут себя в таких случаях? Закатывают скандал? Разводятся? Достают где-то пистолет и убивают обоих? Как-то это все… туповато. Словно сценарий одного из тех фильмов, которые никогда не были особенно ей интересны.

Беда в том, что она действительно любит Ромку, оттого все это так ранит. Если бы она его не любила, если бы ей было все равно, с кем он тавоськается — какая легкая и простая была бы у нее жизнь с богатеньким муженьком… Секса нет — не беда, тоже завела бы себе смазливого юнца. Но так оно не работает…

Лера вытащила на поверхность все, что давно понимала подспудно — и ее мир не обрушился. На самом деле, стало даже чуть легче. Хуже всего оказалось даже не то, что Ромка полюбил другую женщину, а то, что он не способен сказать об этом открыто и прямо. Перекладывает на нее решение, которое она не в состоянии принять.

И она разрешила себе ничего пока не решать.

Ромка приезжал раз или два в неделю — от их квартиры до дачи было почти три часа в один конец. Привозил вкусняшки из ресторанов — продукты сюда доставляли без проблем, а это был милый и необязательный знак внимания. Делал мелкий ремонт, с которым Лера сама не справлялась. Обнимал ее и целовал, смеялся, дурачился. Довольно часто Лере удавалось себя убедить, что все не так уж и плохо, приспособиться можно. О сексе она уже даже не заикалась, и каждый месяц ее тело неумолимо напоминало, что в свои теперь уже тридцать пять она так и не стала матерью.

Лера тоже регулярно навещала квартиру — делала уборку, стирала белье, проверяла срок годности Ромкиных ингаляторов. По расходу зубной пасты она понимала, что Ромка дома почти не ночует. Это уже не было для нее новостью.

Хуже оказалось то, что им стало почти не о чем говорить. Они теряли последние точки соприкосновения. На Ромкиной работе вроде бы постоянно что-то происходило, но по сути не менялось ничего: проект, в который уже было вложено столько сил, отчаянно буксовал, на месте каждой решенной проблемы мигом появлялись две новые. Лера заканчивала обучение в «Фотосфере» с чувством глубокого разочарования в себе.

Они часто обсуждали дачные бытовые вопросы — покупку нового мангала, ремонт беседки, обрезку деревьев; Лера вспоминала, что те же разговоры часами вели ее родители. Сразу после Ромкиного отъезда она начинала собирать темы для следующей встречи: фильмы, что-то вычитанное в интернете, все более редкие сплетни об общих знакомых — и тратила их экономно, разворачивая каждую, чтобы не подвисать в мучительном молчании.

Наверное, нарастающую между ними прозрачную стену тогда еще можно было разбить, бросившись на нее всем телом. Но Ромка ни разу не попытался — его, кажется, все устраивало. А у Леры не было на это сил. Ей пришлось бы поставить мужа перед выбором — двенадцать лет любви и нежности, наполнявших их брак, или упругая задница какой-то корпоративной шлюхи. И Лера не была уверена, что хочет знать, что муж выберет. Скромные успехи в искусстве художественной фотографии уже достаточно сильно били по ее самооценке.

А иногда все делалось почти как прежде, доверие и радость возвращались, Ромка снова становился маленьким щеночком у нее на ручках, она чувствовала себя бесконечно любимой и защищенной — и с пугающей ясностью понимала, что жить без него не сможет.