Речной Князь. Книга 2

Глава 11

Волк коротко размахнулся. Камень свистнул в посветлевшем небе, мелькнул на фоне башни и нырнул в узкую бойницу окна. Звона слюды не последовало — створку держали открытой, чтобы вытягивало ядовитый смрад.

Из башни тут же донёсся грохот падающего медного таза и такой витиеватый, многоэтажный мат, что даже Бес уважительно крякнул.

— Попал, — плотоядно ухмыльнулся Волк.

Мы ждали недолго. Стража у главных ворот только лениво переступила с ноги на ногу — видать, к воплям из башни давно привыкла.

Спустя некоторое время неприметная калитка в стене с треском распахнулась. Из неё вывалился Грек.

Он оказался всклокоченным, тощим стариком в прожжённом фартуке. Лицо его было морщинистое, как печёное яблоко, нос крючком, а в глубоко посаженных глазах плескалось безумие. В одной руке он сжимал мой лоскут, а в другой — здоровенный железный пест.

— Какая безмозглая собака мне чуть тигель булыжником не расколотила⁈ — рявкнул он скрипучим голосом, брызгая слюной. Акцент у него был лёгкий, но ругался он чисто по-нашему.

— Я, — я спокойно шагнул из тени.

Грек осёкся. Окинул цепким взглядом мою грязную обувку, рваную рубаху. Перевёл дикие глаза на здоровенного Бурилома, на Волка, на их топоры.

— Тати лесные, — сплюнул старик под ноги. — С железом припёрлись. Я вам что, меняла? У меня тут только говно летучее да отрава! Идите княжью казну трясите!

— Мы торговцы, — спокойно ответил я. — С предложением.

— Торговцы! — Грек истерично хохотнул и потряс моим лоскутом перед своим носом. — «Снег он без огня белым сделает!» Да я эту паскудную соль пять лет варю! И щёлоком её, и углём, и глиной, мать её перемать! Всю печь засрал, а она жёлтая, как моча больного мула! А тут вылезает из грязи щенок и говорит, что знает секрет!

— Знаю. И без печи твоей обойдусь.

Грек резко заткнулся и прищурился. Безумие в его глазах мгновенно сменилось на торгашескую смекалку.

— И скажешь мне? За просто так?

— За серебро и товар.

Старик пожевал губами. По глазам явственно читалось как его жрёт любопытство и жадность. С одной стороны — какие-то бродяги посреди ночи. С другой — годы впустую и угробленное сырьё. Жадность предсказуемо победила.

— Ладно, — буркнул он, пряча лоскут за пазуху и опуская пест. — Пойдём. Но один. Этих головорезов в мою варню не пущу, они мне там своими оглоблями все колбы перебьют к лешему.

Я переглянулся с Буриломом. Атаман смотрел на алхимика так, как смотрят на ядовитую гадину — не отводя пристального взгляда.

— Слушай сюда, зелейник, — Бурилом поднял руку и ткнул пальцем в сторону стражи у ворот. — Видишь факел на стене? Как только он прогорит вот до того железного кольца, мой напарник должен выйти. Ежели его не будет — мы твоих псов на ремни пустим, а башню по камешку раскатаем. Услышал меня?

Грек отмахнулся, будто от назойливой мухи:

— Да хоть подавитесь, — скривился он и пошаркал обратно к калитке, даже не оглядываясь.

Калитка за моей спиной закрылась с тихим скрипом и я остался один на один с сумасшедшим стариком.

Двор за высоким тыном оказался другим миром. Чистенько, облагорожено, дорожки мощеные камнем, у резного крыльца чистота. Пара здоровенных волкодавов вскинулась было с рыком, но старик коротко цыкнул. Псы тут же упали на брюхо, провожая меня жёлтыми глазами.

Грек повёл меня не к самой башне, а к приземистой каменной пристройке, прилепленной к её основанию. Оно и понятно: варить такую дрянь на верхнем ярусе — пупок развяжется воду да дрова наверх таскать. Башня старику нужна для «чистой» работы, а вся чёрная работа делается здесь, на земле.

Из широкой трубы пристройки валил тот самый жёлтый дым. Чем ближе мы подходили, тем плотнее становился смрад — резало нос едкой кислятиной, жжёным щёлоком и застарелым нужником.

— Сюда, — старик пнул почерневшую от копоти дверь и скрылся в полумраке.

Я шагнул следом, и меня тут же обдало влажным пеклом. Внутри всё тонуло в чаду от раскалённых углей. Жар стоял такой, что рубаха мигом прилипла к хребту.

Стены покрывала толстая корка сажи и белесых соляных потёков. Вдоль них выстроились пузатые дубовые бадьи и горы мешков с бурой трухой. На каменных очагах громоздились медные котлы, под которыми горело пламя.

Повсюду валялись глиняные воронки, деревянные черпаки и куски холстины. И только на грубом дощатом столе в самом углу тускло поблескивали дорогие колбы из стекла.

— Вот моё проклятие, — Грек обвёл рукой варню, и в его скрипучем голосе послышалась усталость. — Смотри, с чем я бьюсь.

Он подошёл к ближайшему мешку, запустил туда узловатую пятерню и вытащил горсть порошка. Сунул мне под нос: бурая, комковатая дрянь с чёрными вкраплениями.

— Навозная соль. Смерды скребут её по старым коровникам да хлевам. Грязь, конская моча, жир — всё в одной куче. Я плачу полновесным серебром, а получаю… вот это говно.

Он брезгливо стряхнул труху обратно и вытер ладонь о прожжённый фартук. Шагнул к очагу.

В пузатом медном котле булькало мутное, желтоватое варево. Алхимик зачерпнул ковшом, поднял на уровень глаз.

— Видишь эту желтизну⁈ — процедил он. — Песок и солому я отсеиваю, но навозная гниль и конский жир никак не убираются! Варево мутное, как мясная похлёбка! Я цежу через семь слоёв льна — семь! А толку? Холст не держит эту проклятую желчь, растворенный жир лезет через любую ткань. Кипячу, выпариваю, снова цежу — всё впустую. Кристаллы выходят жёлтые. Купцы морщат носы, платят вполцены, а я сжигаю половину сырья в печи на каждой варке!

Он в сердцах швырнул ковш обратно в котёл. Липкие брызги полетели на каменный пол.

— Много лет, — выдохнул он вдруг, глядя на пузырящуюся жижу. — Много лет бьюсь головой в стену. Сыпал уголь — не берёт. Глину — ещё хуже. Зола, известь, толчёная кость — ничего эту дрянь не жрёт.

Он медленно повернулся. В его выцветших, безумных глазах появилась отчаянная надежда.

— Ты написал на тряпке — без огня. Что это значит, лесной бродяга? Как можно выгнать желчь без жара?

Я смотрел на кипящий котёл, а перед глазами всплыла долгая зимовка во льдах. Наш судовой механик тогда от тоски гнал лютый первач. Спирт выходил мутным и вонючим, цедить его через марлю было дохлым делом.

И тогда старый хрыч брал обычные сырые яйца. Отделял желтки, а чистый белок вливал прямо в горячую жижу. Сворачиваясь от жара и спирта, белок работал как живая губка — втягивал в себя всю невидимую дрянь и муть. Связывал их и всплывал наверх грязной шапкой. Снимаешь её шумовкой — а под ней остаётся чистый продукт.

Химия для суровых работяг. Коагуляция, если по-умному.

А по-нашему — спасение для этого старого безумца.

Грек, почитай, кипятил чистое дерьмо. Жир и гниль в воде, никакой холст не задержит. Нужна приманка, которая соберёт всю эту дрянь прямо изнутри варева.

Я отвернулся от бурлящего котла и посмотрел на деда.

— Яйца есть?

Старик уставился на меня так, будто я с ним на другом языке заговорил.

— Чего?

— Яйцо тащи. Куриное. Сырое. Или кровь бычью, коли есть.

— Ты белены обожрался, лесной дурак⁈ — взвился Грек, брызгая слюной. — Я тебе кухарка, что ли? Какое, к лешему, яйцо⁈

— Тащи, говорю. Иначе так и будешь до смерти конскую мочу хлебать.

Алхимик заскрипел зубами, но рявкнул в темноту двора на каком-то своём, ломаном языке. Не успел я сосчитать до десятка, как в варню юркнул заспанный служка, сунул деду яйцо и испарился.

— На! — Грек зло сунул его мне. — Смотри у меня, щенок, ежели ты…

Я не слушал. Взял со стола пустую глиняную плошку. Аккуратно разбил скорлупу, перелил жёлток из половинки в половинку, а прозрачный белок спустил в плошку. Зачерпнул медным ковшом горячей, вонючей жижи прямо из котла и влил туда белок.

— Куда⁈ Ты мне рассол портишь! — взвыл дед, хватая меня за рукав.

— Глаза разуй и смотри, — я стряхнул его руку и сунул ковш поближе к углям.

Жижа забулькала. Белок, сперва разошедшийся прозрачными нитями, от жара начал стремительно сворачиваться и подниматься.

Грек заткнулся на полуслове. Его глубоко посаженные глаза полезли на лоб. Белые хлопья тянулись вверх, жадно вбирая в себя всю желтизну, муть и конский жир, которые дед не мог выцедить. Хлопья слипались в грязную пену, прущую наружу.

А под ней…

— Боги речные… едрить твою через колено… — выдохнул Грек, едва не засунув крючковатый нос прямо в кипяток.

Под грязной шапкой колыхалась прозрачная, чистая вода. Никакой желтизны.

Я подцепил деревянной ложкой плотную пену, сбросил этот комок грязи в ведро с помоями у очага. Сунул ковш старику под нос.

— Студи. Кристаллы выпадут белые. Как первый снег.

Грек вырвал у меня ковш дрожащими руками и с размаху сунул его в лохань с ледяной водой у стены. Зашипело. Старик навис над бадьёй, не дыша, глядя, как варево стынет и на медном дне стремительно нарастает иней белых кристаллов.

Алхимик трясущимися пальцами подцепил щепоть. Повертел перед глазами, понюхал, лизнул кончиком языка. Его затрясло.

— Белые… — голос его сорвался на сип. — Чистые… Да как… Да откуда ты, бесёнок лесной, это вызнал⁈

— Не твоя печаль, — отрезал я. — Секрет рабочий. Теперь о плате.

Грек оторвал безумный взгляд от ковша. В его глазах благоговение перед чудом билось с торгашеской хваткой.

— Чего хочешь? — каркнул он. — Серебра отсыплю! Говори цену!

— Вон те мешки, — я кивнул на гору бурой, неварёной селитры вдоль закопчённой стены. — Всё сырьё, что у тебя есть. Всё забираю.

Дед опешил, часто моргая.

— Сырьё? На кой-ляд тебе сдалось это говно?

— Моё дело. Секрет останется у тебя, клянусь рекой. Будешь один на всё Устье чистую соль гнать, озолотишься. А мне — мешки. По рукам?

В голове у старого прохиндея заскрежетали жернова. Сырьё смерды скребут по коровникам, оно стоит копейки, завтра ещё телегу привезут, а вот тайна белой соли — это конец его мучениям. Чистое серебро от княжьих лекарей да бояр.

Выбор очевиден.

— По рукам, чтоб тебя навьи драли! — выплюнул Грек и вцепился в мою ладонь своей костлявой, пропахшей пятернёй.

Я крепко сжал руку безумца, который всю жизнь бился головой в стену ради крупицы знания.

— Забирай, — Грек махнул в сторону сваленных мешков. — Все пять. Служка подсобит вытащить. И… — он пожевал губами, — ежели ещё что ведаешь… приходи. Я серебра не пожалею. Хорошо заплачу.

— Может, и приду, — ответил я. — Когда-нибудь. Только возьму уже не грязными мешками, а долей с прибытка, Грек.

Старик осклабился, обнажив зубы.

— Зубастый… Вот теперь я тебе верю. Приходи.

Я вышел из смрадной варни, щурясь от утреннего света. Солнце уже выкатилось из-за крыш, Каменный конец просыпался.

Заспанный служка, надрываясь, потащил первый мешок к калитке. Я подхватил второй, взвалил на плечо и шагнул следом.

Бурилом, Волк и Бес ждали в проулке, точно там, где я их оставил. Как только калитка скрипнула, Атаман шагнул навстречу, опустив руку на топорище.

— Ну что, Кормчий? Сладилось дело?

— Сладилось. Пять мешков соли. Забираем.

Волк присвистнул, глядя на тощего служку, который сгрузил один в пыль и тут же юркнул обратно за забор.

— Пять мешков? Ты что ему продал, Кормчий, душу бессмертную?

— Яйцо.

— Чего?

— Обычное куриное яйцо. Потом растолкую. Хватай добро, пошли отсюда, пока старик не опомнился.

Когда служка вынес все мешки, мы нагрузились и двинулись прочь от забора. За спиной яростно забрехали волкодавы — видать, почуяли, что чужаки уходят с добычей.

Бес шёл рядом, кряхтел под тяжестью мешка, косился на меня и сопел. Видно было, что молчание даётся ему тяжело. Наконец его прорвало:

— Слышь, Кормчий. Ты как это делаешь, а?

— Что именно?

— Да всё! Протоку впотьмах прошёл, где никто отродясь ночью не ходил. Старого зелейника вокруг пальца обвёл — его, который с нашим братом и говорить не станет, псами затравит! А тут он тебе чуть ноги не лизал, я ж видел, как он смотрел. Ты кто вообще такой будешь? Ты ж не просто рулевой, ты…

— Меньше знаешь — дольше небо коптишь, — оборвал я его старой речной поговоркой. — Учителя у меня хорошие были.

— Ну и как мы эту гору попрём? — Волк со стуком сбросил свой мешок на брусчатку на ближайшем перекрестке и вытер пот со лба. — У меня хребет не железный.

— У меня тоже, — буркнул Бес, разминая затекшие плечи. — До Хромого ещё топать и топать, а там бочонок серы, холстина, железо… Сдохнем по дороге, как мерины.

Я смотрел на нашу поклажу, а в голове летала простая мысль: глупо таскать груз на собственном горбу, когда можно переложить его на колёса.

— Телега нужна, — сказал я вслух.

— Телега! — Волк хмыкнул. — И где мы её добудем? Купим у первого встречного за серебро?

Бес вдруг оживился. Огляделся по сторонам, принюхался, как бродячий пёс, взявший мясной след.

— Погодьте-ка, — бросил он и бесшумно скользнул куда-то за угол.

Мы остались ждать. Где-то за высокими заборами скрипнуло дерево, звякнуло железо и вскоре из-за угла выкатилась двухколёсная ручная тележка. Бес толкал её перед собой, ухмыляясь во весь рот.

— Вот, — он остановил повозку рядом с нашими мешками. — Колёсный ход.

— Где взял? — Бурилом нахмурился.

— Одолжил.

— У кого?

— У одного доброго человека. Ему она пока не нужна.

— А этот человек знает, что одолжил?

— Узнает, — Бес беспечно пожал плечами. — Попозже. Когда зенки продерёт да во двор выйдет. У него там в сарае ещё парочка таких стоит, не обеднеет купчина.

Волк хрипло заржал:

— Одолжил! Ну ты и хорь, Бес.

— Я ж не украл, — Бес развёл руками с видом невинно оскорблённой девицы. — Украл — это когда с концами. А я верну. Может быть. Если вспомню, из какого двора выкатил.

— Хорош языками чесать, грузите, — скомандовал я, пряча усмешку.

Мы покидали мешки с селитрой в тележку. Ось жалобно скрипнула под тяжестью, но выдержала. Добротно было сработано — видно, тот самый «добрый человек» толк в вещах знал.

— Ну, — Бурилом взялся за оглобли, — пошли к Хромому, а там и домой.

До склада Хромого добрались без приключений.

Бурилом катил телегу, и колёса грохотали по камням мостовой, распугивая кур и заставляя прохожих шарахаться в стороны. На четверых мужиков с гружёной телегой никто не обращал особого внимания — мало ли кто что везёт по утреннему времени. Город просыпался, улицы заполнялись народом, и мы растворились в этой толпе, как капля в реке.

Хромой открыл сразу, будто ждал у двери. Оглядел нас, оглядел телегу с мешками, и глаза у него забегали. Видно считал, прикидывал, сколько мы наторговали за ночь.

— Вижу, дела у вас пошли, — сказал он, отступая в сторону. — Заходите, ваш товар в целости.

Бочонок с серой стоял там, где мы его оставили. Рядом — тюки с инструментом, рулоны парусины, мешки с крупой и сухарями. Хромой, при всей своей жадности, слово держал.

Мы перетаскали всё на телегу. Бурилом попробовал толкнуть — тяжело, но катится.

— Ну, бывай, Хромой, — сказал Атаман. — Может, свидимся ещё.

— Может, и свидимся, — Хромой ухмыльнулся как-то криво. — Ежели живы будете.

Он сказал это вроде бы походя, но меня резануло. И то, как бегали его мышиные глазки, и то, как торопливо он начал задвигать засов, едва мы выкатили телегу за порог.

Мы двинулись в сторону реки, уходя кривыми переулками.

И всё-таки что-то было не так.

Я огляделся — вроде ничего подозрительного, но чутьё, которое не раз спасало мне жизнь, свербело под рёбрами, не давало покоя.

— Атаман, — сказал я негромко. — Не нравится мне что-то.

Бурилом не обернулся, продолжая катить телегу, но я заметил, как дрогнули его плечи.

— Мне тоже. С самого склада чую. Будто глаза в спину.

Мы свернули в переулок, ведущий к реке. Здесь было тише, народу меньше, дома стояли плотнее. Хорошее место, чтобы срезать путь.

И хорошее место для засады.

Я увидел их, когда мы прошли половину переулка.

Впереди, там, где переулок выходил на улицу, стояли люди. Человек десять, а то и больше. Стояли молча, стеной, перегородив проход. В руках у них были дубины, цепы, топоры. Одеты крепко — кожаные фартуки, стёганки, у некоторых железные нашивки на груди.

Один из них держал факел. В переулке было еще темновато.

— Атаман, — сказал Волк негромко.

— Вижу.

Бурилом остановил телегу. Мы встали рядом с ним.

Я обернулся — и увидел то, чего боялся. Позади, отрезая путь назад, из-за угла выходили ещё люди. Пятеро, шестеро, семеро.

— Сзади тоже, — сказал Бес. — Человек семь. Обложили.

Мы стояли посреди переулка, с гружёной телегой, которую не бросишь. Из толпы впереди вышел человек.

Здоровый, широкий. Нос перебит, через все лицо тянется старый шрам. Он оглядел нас. Потом телегу с грузом.

— Значит, вы, — голос у него был низкий и хриплый. — Вы моих людей обидели. На моей земле, без спросу шорох навели. Пришли, кровь пролили, ушли — и думали, что так сойдёт?

Я шагнул к Бурилому, тронул его за локоть.

— Потяни время, — шепнул я одними губами.

Атаман не повернул головы, только чуть кивнул.

— Твои люди первые полезли, — сказал он громко. — Мы ссоры не искали. Они сами нарвались.

— Мне плевать, кто первый начал, — мужик сплюнул под ноги. — Это моя земля и порядки здесь я устанавливаю. Кто порядки рушит — платит.

Пока Атаман тянул время, приковывая их взгляды к себе, я сделал полшага назад, пряча руки за высоким бортом телеги. Нащупал вслепую бочонок с серой, бесшумно сдвинул крышку. Потом нашёл мешок с селитрой, развязал горловину. Зачерпнул горсть серы, горсть селитры, ссыпал в кожаный кисет на поясе.

— Чего хочешь? — спросил Бурилом.

Мужик криво усмехнулся одним углом рта.

— Всё. Серебро, товар, тряпьё. Телегу тоже.

— А ежели не отдадим?

— Тогда и животы ваши возьму. Вместе с потрохами.

Бурилом помолчал, будто раздумывая. Я затянул кисет, сунул в ладонь. Смесь была готова.

— Животы, говоришь, — Атаман почесал подбородок. — А ты прикинул, скольких положим, пока нас брать будете? Нас четверо, вас полтора десятка. Половину ваших в землю уложим, это я тебе как перед богами говорю.

— Может, и уложите, — мужик пожал плечами. — А потом мы вас всё одно на ремни порежем.

Он махнул рукой, и его люди двинулись вперёд. Тот, что с факелом, шёл впереди, и пламя чадило, бросая рыжие отсветы на стены.

Четверо против пятнадцати. В узком переулке.

Волк снял топор с пояса. Бес вытащил нож. Бурилом тоже вытащил топор.

Ох и жаркое будет утро.