Речной Князь. Книга 2

Глава 9

— Дед, убери топор, — Бес поднял руки ладонями вперёд. — Это я, Бес. Живой и тёплый. Можешь потрогать, если не веришь.

Коряга не опустил топор. Он стоял, прижавшись спиной к стене избы, и бормотал обережные наговоры, не сводя с нас глаз.

— Навьи тоже тёплые бывают, — просипел он. — Пока кровь чужую не выпьют. Я знаю. Бабка рассказывала.

— Твоя бабка, — Бес вздохнул, — была старая дура, пусть земля ей пухом будет. Навьи холодные, это все знают, а я тёплый и голодный. Жрать хочу так, что сейчас тебя съем, если ты нас в избу не пустишь.

— Не подходи!

— Дед, ну хватит уже…

— Коряга, — я шагнул вперёд, и старик вскинул топор выше. — Если бы мы были навьями, мы бы тебя уже сожрали. Пока ты спал на своей бочке. Так?

Старик моргнул. В глазах его мелькнуло сомнение.

— А мы не сожрали, — продолжил я. — Мы тебя разбудили. Вежливо. По имени позвали. Разве навьи так делают?

— Не… не знаю…

— Не делают. Навьи молча жрут, а мы разговариваем. И вообще, — я обернулся к Бурилому, — Атаман, может, и правда сожрём деда? Смотри, какой упитанный. На четверых хватит.

Бурилом хмыкнул.

— Костлявый он. Одни жилы. Давай лучше того, который помоложе.

— Это ты про меня, что ли? — Волк оскалился. — Сам себя жри, медведь старый.

— Я невкусный, потому что горький.

— А я, значит, вкусный⁈

— Ты нежный. Боярская косточка.

— Да пошёл ты…

Коряга смотрел на нас, и топор в его руке медленно опускался. Мы переругивались, толкались, и это было так по-человечески обыденно, что никакая нечисть так себя вести не могла.

— Вы… вы и правда живые? — спросил он наконец.

— Живее некуда, — Бес подошёл к нему и хлопнул по плечу. Коряга вздрогнул, но не отшатнулся. — Видишь? Тёплый. И воняю, как живой. Навьи не воняют, дед, а я воняю. Два дня в лодке, сам понимаешь.

— Воняешь, — согласился Коряга. Он принюхался, и лицо его чуть расслабилось. — Это да. Воняешь ещё как.

— Ну вот. А теперь убери топор и пусти нас погреться. Замёрзли как собаки.

Коряга помедлил. Посмотрел на топор в своей руке, будто удивляясь, как он там оказался. Потом опустил его и прислонил к стене.

— Ладно, — буркнул он. — Заходите. Только этого, — он кивнул на меня, — этого я всё равно не понимаю. Как он вас провёл? Звонцы же…

— Талан у него, — сказал Бес. — Большой талан. Не бери в голову, дед. Пошли в избу, там расскажу.

Изба у Коряги была маленькая, тёмная и воняла рыбой, но после ночи на воде и она казалась дворцом. Мы ввалились внутрь, расселись кто где — Бурилом на лавку, Волк на чурбак, Бес прямо на пол, привалившись к стене. Коряга засуетился, раздувая угли в очаге.

— Лодку спрятать надо, — сказал Бурилом. — Чтоб с воды не видать.

— Сделаем, — Коряга кивнул, не оборачиваясь. — Сарай у меня есть, старый. Туда затащим, сетями закидаем, никто не найдёт.

— Добро.

Отогревшись, мы вытащили «Плясуна» на берег и затолкали в покосившийся сарай. Завалили сверху старыми сетями, досками, всяким хламом, который у Коряги копился годами. Когда закончили, от «Плясуна» не осталось и следа — просто куча мусора в старом сарае, каких на любом берегу десятки.

— Вот, — я достал из мешка узел. Показал Коряге. — Держи, отец. За постой.

Старик уставился на узел. Вскинул взгляд на меня, а потом снова на узелок.

— Это что?

— Соль. Рыбу засолишь.

Коряга взял узелок трясущимися руками. Развязал тряпицу, поднёс к лицу. Понюхал. Лизнул крупинку и глаза у него стали влажными.

— Белая, — прошептал он. — Чистая. Выварка значить.

— Она самая.

— Да тут… тут… — он взвешивал узел на ладонях, — тут надолго хватит, если бережно! У меня лещи третий день тухнут, на рынке за щепоть серой дряни три шкуры дерут, а тут…

Он помолчал, потом сглотнул. Прижал узелок к груди и посмотрел на меня так, будто я ему жизнь спас.

— Боги тебя хранят, сынок, — сказал он тихо. — Вовек не забуду. У дочки же орава, а я помогаю вот, пока ноги носят…

Он спрятал соль за пазуху, поближе к телу, как прячут самое дорогое. Большой узел смешно оттопырил его рубаху. Этот старик будет молчать из благодарности, а благодарность, бывает, крепче любого страха.

— Нам в город надо, — сказал Бурилом. — Дорогу покажешь?

— Бес знает, — Коряга мотнул головой. — Он тут вырос. Проведёт. А я… я тут посижу. Постерегу добро ваше.

Он похлопал себя по груди, где лежал узел, и беззубо, счастливо улыбнулся, как ребёнок, получивший подарок.

— Пошли, — сказал Бес, поднимаясь. — До утра нам управиться надо.

Бес вёл нас через Посад. Факелы горели на перекрёстках, бросая рыжие пятна на деревянные настилы, которые местами утонули в грязи, а местами торчали из неё, как рёбра дохлой рыбины.

Везде пахло рыбой — сырой, вяленой, тухлой, копчёной. Рыбой и потрохами, рыбой и дымом, рыбой и человеческим потом. Я думал, что привык к запахам после Гнезда, но тут было что-то особенное. Такой концентрированный дух, что с непривычки аж слёзы из глаз вышибал.

— Нерест начался, — пояснил Бес, не оборачиваясь. — Рыба прёт со всей реки. Самое время ловить, солить, коптить. Только вот беда — соли нет.

— Совсем? — спросил Бурилом.

— Почти. Изяслав торговый путь держит, а с ним и соль. Что в город попадает — втридорога продают. Рыбаки воют, бабы ругаются, купцы наживаются. Обычное дело по весне.

Мы шли мимо покосившихся, вросших в землю домов с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырём. Кое-где уже горел свет. Хозяйки выплёскивали помои прямо на улицу, не глядя, кто там идёт. Волк едва увернулся от зловонной струи и выругался сквозь зубы.

— Тише, — Бес обернулся. — Тут так принято. Не лезь в драку, нам светиться ни к чему.

Впереди показался перекрёсток. Факел на столбе горел ярче других, и в его свете я разглядел троих. Стражи в стёганках, с рогатинами, стояли у забора и лениво переговаривались.

— Стража? — спросил я тихо.

— Она, — Бес кивнул. — Не дёргайся. Они не шпионов ищут. Смотрят, чтоб пьяные драки не начинались. На нас им плевать.

Мы прошли мимо стражников, и те даже головы не повернули. Четверо угрюмых, молчаливых мужиков — таких тут полгорода. Кому до нас дело?

За перекрёстком потянулись лавки — закрытые ещё, но уже с признаками жизни. Несмотря на очень раннее утро, приказчики выносили товар, раскладывали на прилавках, переругивались с соседями. Разговоры долетали обрывками:

— … рыба прёт, а соли нет, хоть ты тресни…

— … Еремей цену опять задрал, паскуда, три куны за щепоть…

— … тухнет всё, тухнет, хоть плачь…

Бурилом переглянулся со мной. Я кивнул — понял. Наш мешок соли здесь на вес золота. Кривой заплатит щедро, потому что к утру наварит втрое.

Бес свернул в переулок, потом ещё в один, потом в третий. Дома здесь стояли теснее, улочки сужались, факелов становилось меньше. Темнота сгущалась.

— Кожевенный ряд, — сказал Бес. — Почти пришли.

Вонь тут стояла ещё крепче. Моча, дёготь, квасцы — всё от чего нормальный человек бежит, зажав нос, но Бес шёл уверенно, и мы шли за ним, стараясь дышать ртом.

— Хорошее место, — буркнул Волк. — Для покойников.

— Для дел, — поправил Бес. — Тут никто лишних вопросов не задаёт. Все свои.

Он остановился у неприметного подвала, постучал: три раза, пауза, два раза.

Через пару мгновений за дверью заскрипело, звякнуло, и в щели показался глаз.

— Кто? — голос был хриплый и недобрый.

— Бес. Кривой у себя? Скажи, гостей привёл. С товаром.

Глаз моргнул. Исчез. За дверью забормотали, зашаркали. Потом щёлкнул засов, и дверь приоткрылась.

На пороге стоял здоровый, лысый мордоворот с дубиной, с рожей, которую впору на ворота вешать вместо оберега от нечисти.

— Заходи, — буркнул он. — Кривой ждёт.

Подвал был низкий, тёмный и воняло в нём не лучше, чем на улице. Лучина чадила на столе, бросая тусклый свет на каменные стены, на бочки, громоздившиеся вдоль стен и связки шкур, свисавшие с потолка.

Кривой сидел за столом и чистил ножом вяленую рыбину.

Он был мелкий, жилистый, с лицом, которое будто кто-то смял в кулаке и забыл расправить. Левый глаз у него косил — отсюда, видать, и кличка. Но правый смотрел цепко и остро.

— Бес, — сказал он, не вставая. — Живой, значит, а я думал, тебя на Городце в землю закопали.

— Не дождёшься, — Бес ухмыльнулся. — Я живучий.

— Вижу. И компанию себе нашёл, — Кривой оглядел нас, задержался взглядом на Буриломе. На топоре у него за поясом, на шрамах, на руках, которые могли свернуть шею быку. — Серьёзную компанию.

— Мы по делу, — сказал Бурилом.

— Все по делу. Без дела ко мне не ходят.

Бурилом снял с плеча мешок. Бросил на пол, и мешок ударился о доски с глухим звуком.

Кривой посмотрел на мешок. Перевел взгляд на Бурилома и уставился ему в глаза не мигая.

— Что там?

Бурилом наклонился, развязал горловину. В свете лучины блеснуло белое, искристое.

Кривой встал. Подошёл, наклонился, запустил руку в мешок. Перебирал кристаллы пальцами. Лицо у него менялось — жёсткость уходила, на её место приползла жадность пополам с восторгом.

— Княжеская, — прошептал он. — Усольская выварка. Чистая какая, белая, ни песчинки.

Он поднял горсть, поднёс к лицу, понюхал. Лизнул. Глаза его заблестели.

— Вы где ж её взяли, бродяги? У самого Изяслава из-под носа увели? Товар-то с душком, — Кривой хитровато прищурился, вытирая перепачканные солью руки о грязный передник. — За такой мытари на кол сажают. Ладно, так и быть, заберу, чтобы вас выручить. Три гривны рубленого серебра за всё. Больше не дам.

Бурилом глухо зарычал, положил ладонь на рукоять топора и шагнул к столу, нависая над барыгой.

— Три гривны⁈ Ты белены объелся, гнида косая? Да тут чистой соли на все десять тянет! Я тебе сейчас этот мешок в глотку затолкаю…

— Погоди, — я положил руку на плечо Бурилома. Топор тут не помощник, барыгу надо бить жадностью.

Я облокотился на липкий деревянный стол и посмотрел Кривому прямо в глаза.

— Товар горячий, спору нет. Только другой соли в Устье сейчас днём с огнём не сыщешь. Весна, рыба дуром прёт. У рыбаков улов на глазах гниёт, им солить нечем. Они тебе за эту соль руки целовать будут и последние кошели выворачивать. Ты с этих мешков втрое наваришь до заката. Восемь гривен и расходимся краями. А не хочешь — мы прямо сейчас грузим всё обратно в лодку и идём к Жмуру. Бес сказал, он тоже соль возьмет и не поморщится.

При упоминании Беса и конкурента Кривой дёрнул щекой и скрипнул жёлтыми зубами. Удар попал точно в цель.

— Жмур вас мытарям сдаст за медную полушку, — прошипел он, но по глазам было видно: крючок заглотил. — Семь гривен и ни резаной больше! По миру пускаете, лесные тати…

— Семь, — кивнул я. — Рубленым серебром. Медь и порченую монету не суй, проверю каждую. Тащи.

Барыга тяжело вздохнул, всем видом показывая, как мы его разорили, вернулся к столу и со скрипом откинул крышку сундука, стоявшего в углу. Зазвенело серебро. Кривой вытащил горсть неровных рубленых кусков, со стуком бросил на стол, потом ещё горсть, потом ещё.

— Гривны, — процедил он сквозь зубы. — Рубленое серебро. Считай, раз такой недоверчивый.

Бурилом подошёл, хмуро посмотрел на кучу монет. Взял один тёмный кусочек, попробовал на зуб. Кивнул, пересчитал кучки и сгрёб серебро в кожаный кошель. Затянул шнурок и убрал за пазуху. Теперь у ватаги был капитал. Теперь можно было вести наши дела.

— Нам не только серебро нужно, — сказал я, не отходя от липкого стола. — Мы покупать пришли.

— И чего же вам надобно, лесные люди? — Кривой скрестил руки на груди, мигом забыв, что только что плакался о разорении. Теперь он снова был торгашом.

— Жёлтый камень. Сера.

Кривой хмыкнул, задумчиво почесав грязную щёку.

— Сера… Вон, бочонок в углу стоит, давеча кожемяки приволокли. Товар вонючий, но в хозяйстве нужный. Полгривны отсыплешь — забирай.

— Четверть, — отрезал я. — Она у тебя мышами смердит и влаги из подпола набрала, сушить замучаешься.

— Ладно, треть гривны, и сами со двора тащите, — скривился барыга. — Ещё чего?

— И ещё снежная соль. Селитра.

Кривой замолчал. Его глаза его сузились.

— Селитра, — повторил он медленно. — Интересный товар. Для потех огненных, да для окороков барских. Ты зачем её ищешь, молодой? Окорока солить собрался?

— Может, и окорока.

— А может, и не окорока, — осклабился Кривой, обнажив гнилые пеньки зубов.

Мы смотрели друг на друга. Я видел, как за его мутными зенками ворочаются мысли. Жёлтый камень и снежная соль — это рецепт огня. Он это понимал, но допытываться не стал. Знал речной закон: сунешь нос глубоко — останешься без носа.

— Селитры у меня нет, — отрезал он наконец, перестав лыбиться. — Товар редкий. Мне за такие порошки башку на плаху класть не с руки.

— А у кого есть?

Кривой помолчал. Почесал грязный подбородок, скользнув взглядом по кошелю на груди Атамана.

— Есть тут один… зелейник. Грек. Осел в Каменном конце, у старой башни. Дом у него крепкий, псы во дворе злые. У него любая отрава и любой порошок сыщется. Только он с вашим братом дела не ведёт. Нос воротит.

— Серебро язык развяжет, — сказал я.

— Серебро всё развяжет… если донесёте, — Кривой снова криво ухмыльнулся. — Грек с норовом, но попытайте удачу, раз так припекло.

Бурилом кивнул на бочонок в углу.

— Это сера?

— Она самая. Забирайте.

Волк подошёл, поднял бочонок, взвесил в руках.

— Благодарствую за торг, — сказал Бурилом.

— И вам удачи, — Кривой улыбнулся, и улыбка у него была такая, что хотелось проверить, на месте ли кошелёк. — Заходите ещё, если товар будет. Всегда рад хорошим людям.

Мы шли по переулку. Волк тащил бочонок на плече, ворча под нос про вонь, тяжесть и жизнь разбойничью, в которой приходится таскать всякую дрянь вместо того, чтобы сидеть у костра и жрать мясо.

Бес шёл впереди, показывал дорогу. Бурилом — рядом со мной. Атаман молчал, думал о чём-то своём.

Я же думал о Кривом.

Что-то мне в нём крепко не нравилось. Да, он торговался, выжимая из нас серебро, но эта его улыбочка на прощание… Я знаю таких барыг. Они скалят гнилые зубы только тогда, когда уже прикинули, как вернуть свои монеты обратно. Вместе с твоей головой.

Я замедлил шаг.

— Что? — Бурилом покосился на меня, тоже сбавляя ход.

— Не нравится мне тут, — тихо бросил я. — Тихо слишком.

Переулок был узкий. Стены клетей и высоких заборов стояли вплотную, окна слепые, ни одного луча света. Впереди — тёмный поворот. Сзади — ещё один. Самое место, чтобы пустить чужакам кровь.

И тут я уловил движение. Сзади, шагах в двадцати, от забора отделились три тени и шли, отрезая нам путь к отступлению.

— Не оборачивайтесь, — шепнул я. — Нас пасут. Трое на хвосте. Кажется, Кривой решил сэкономить.

Бурилом рыкнул, рука его сама скользнула к топорищу. Волк перехватил бочонок с серой в левую, освобождая правую.

Я глянул вперёд. Из-за тёмного угла бесшумно вынырнули ещё двое. Встали плечом к плечу, перегородив проход. В руках тускло блеснуло железо.

— Уже не пасут, Кормчий, — процедил Волк, скалясь в темноту. — В клещи берут.