Речной Князь. Книга 2

Глава 4

Бурилом молчал. Ватажники за его спиной зашевелились, переглянулись. На их лицах вспыхивала жадная искра надежды, которая загорается у людей, когда им говорят, что потерянное можно вернуть.

Щукарь загасил эту искру одним словом.

— Нельзя.

Он шагнул вперёд, расправил плечи и посмотрел на меня тем самым стариковским взглядом, которым смотрел всегда, когда считал, что я несу опасную дурь.

— Нельзя, Кормчий. Река взяла — значит, Реке принадлежит. На тех людях, что на дне лежат, — на них Мара уже руку положила. Кто у Реки ворует и с мертвецов снимает, — тот проклят будет. Сам сгниёт, и ватагу за собой утянет. Так деды говорили, и деды их дедов, и с тех пор ничего не поменялось.

Он говорил спокойно, как о вещах настолько железобетонных, что спорить с ними бессмысленно. Всё равно что спорить с тем, что зимой холодно. Ватага за его спиной молчала. По лицам было видно, что они с ним согласны, все до единого. Еще давеча эти люди готовы были бежать к Быкам за кольчугами, а сейчас стояли и смотрели в землю, потому что Щукарь произнёс слова, которые они все знали с рождения и в которые верили так же крепко, как в то, что солнце встаёт на востоке.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял нахмурившись. Явно взвешивал, как лучше поступить.

— Щукарь дело говорит, — сказал он негромко. — Против обычая не пойду, Кормчий. Удача дороже железа.

Я тяжело вздохнул. Кольчуги и шлемы на дне. Ватага в тряпье. Через месяц, может раньше, придут мстить за разбитый флагман и утопленную гридь. Это к бабке не ходи. Встречать их придётся в кожаных нагрудниках и с тремя шлемами на тридцать голов.

А они боятся проклятия.

В моём мире духи не водились, мертвецы не мстили, а река была просто водой, текущей сверху вниз. Вот только сейчас я стоял в их мире, и в их мире Мара, Река и гнев мертвецов были такими же настоящими, как течение и камни. Они в это верили, и переубедить их словами было так же невозможно, как объяснить темному мужику, что молния — это не Перунов гнев, а земля крутится вокруг солнца.

Здравый смысл здесь бессилен. Значит, нужно бить их же оружием.

— Ладно, — сказал я. — Понял тебя, Щукарь. Значит, Река запрещает. И Мара, Перун, и Велес, и все остальные.

Щукарь кивнул с суровым удовлетворением.

— Запрещают. Нечистое дело, Кормчий. Брось.

Я не бросил, а улыбнулся, и по тому, как дёрнулся Щукарь, понял, что улыбка вышла нехорошая.

— А скажи мне, старый. Есть такой бог, которому на чистоту плевать? Которому мертвецы — свои? Который над мёртвым железом и холодом хозяин?

Ватажники замерли. Щукарь побелел. Кто-то в толпе сглотнул так громко, что я услышал.

Они знали, о ком я говорю. Все знали. Просто никто не хотел произносить вслух.

Голос подал Гнус, так тихо, будто боялся, что имя само по себе может навлечь беду.

— Чернобог. Хозяин Нави.

Щукарь дёрнулся, как от удара, и ткнул пальцем в Гнуса.

— Типун тебе на язык, дурень! Не кликай Лихо! Нашёл кого звать!

— А я не звал, — огрызнулся Гнус. — Кормчий спросил, я ответил.

Ватажники загалдели, задвигались. Кто-то руками обережные знаки делал, другие уже плевали через плечо. Бурилом стоял молча и смотрел на меня с подозрением — умный мужик уже догадался, куда я веду, и ему это не нравилось. Но Атаман не остановил меня, потому что Бурилом был прагматик, а прагматик всегда дослушивает до конца.

— Чернобог, — повторил я, и берег притих. — Хозяин Нави. Владыка мёртвых, тёмного железа и зимней воды. Если светлые боги чистоплюи и их это дело не касается, — может, спросим у Тёмного? Может, он не откажет?

Щукарь взглянул на меня, и лицо его сделалось такое, будто я предложил ему прыгнуть в костёр.

— Ты рехнулся, Кормчий, — сказал он. В этот момент его голос впервые за всё время, что я его знал, дрогнул по-настоящему. — Ты рехнулся. С Навью торговать — хуже, чем у мертвецов красть. Это душу закладывать.

Я усмехнулся. Усмешка вышла злая и кривая.

— Душа моя при мне останется, а торговать — не красть, Щукарь. Красть — это брать без спроса, а мы предложим честный обмен.

— Какой обмен⁈ У нас ни золота, ни серебра, мы голые!

— У нас есть руки и топоры.

Я шагнул к старику ближе.

— Чернобогу не нужно золото, старый. Ему нужна жатва. Нужна кровь. Железо на дне лежит мертвым грузом, оно ржавеет, оно не «пьет». Мы возьмем его в долг, а долг вернем — мертвецами.

Щукарь замер с открытым ртом. До такого поворота даже его суеверный ум не доходил.

— В наймиты к Смерти пойти хочешь? — прошептал он, и в глазах его ужас смешался с каким-то болезненным восхищением.

— Хочу выжить. И чтобы вы выжили.

Я шагнул ещё ближе, глядя старику в глаза.

— Ты видел стяги на тех ушкуях? Золото на красном. Княжеские стяги, Щукарь. Думаешь, они нам это простят? Думаешь, не придут мстить за перебитую дружину?

Лицо Щукаря вытянулось и враз посерело. Ватага за его спиной притихла. Они гнали от себя эту мысль, надеялись на «авось пронесет», но я вытащил их страх наружу.

— Придут, — припечатал я. — Не с двумя ладьями, а с флотилией, и тогда нам никакие обереги не помогут.

Я обвел взглядом побледневшие лица.

— Так вот. Если для того, чтобы встретить их сталью, надо стать жнецом Чернобога — я им стану.

Я пошёл к воде. Ватага расступилась передо мной.

Никто не остановил. Щукарь открыл рот, но Бурилом положил ему ладонь на плечо. Старик промолчал, только губы его зашевелились, беззвучно шепча слова.

Берег здесь полого спускался к реке. Глина под ногами чавкала с каждым шагом, словно пыталась удержать, не пустить. Я дошёл до самой кромки, где черная вода лизала землю, и остановился.

За спиной была тишина. Люди молча стояли и смотрели мне в затылок. Я кожей чувствовал их взгляды. Для них я сейчас шагал прямиком в пасть к смерти.

Я в это не верил. Для меня это было скоморошество. Дешевая дурилка, чтобы успокоить напуганных мужиков. План был прост: крикнуть в пустоту, выдержать паузу и объявить, что «добро получено». Простая уловка.

— Эй, Хозяин! — крикнул я, глядя на темную рябь. — Слышишь меня? Мертвецам на дне сталь без надобности. Она там спит. А я — живой! Я могу пустить её в дело.

Кто-то за спиной тихо охнул.

— Давай сделку, Тёмный! — бросил я в пустоту. — Верни нам железо, а мы устроим тебе пир. Железо — в обмен на кровь врагов. Идёт?

Я опустил руку в воду.

Холод обжёг пальцы. Я скользнул Даром по течению к Быкам, нащупал железо. Ещё немного — и я вытащу руку, объявлю, что Тёмный молчит, а значит, согласен, и этот балаган закончится.

А потом Дар вдруг дрогнул и мягко коснулся холодом.

Вода вокруг пальцев загустела, налилась тяжестью, и всё перед глазами переменилось разом.

Я увидел утопленное железо так, словно оно лежало прямо передо мной. На моей ладони. Я видел каждую зазубрину на лезвии топора и как течение шевелит оборванный кожаный ремешок на шлеме. Пятна первой ржавчины на кольчужных кольцах.

Железо будто… ждало.

Холод проник под ребра. Прошел по позвоночнику ледяной иглой, тронул затылок и взорвался в голове. Мир стал резким, будто до этого я смотрел через мутную воду, а теперь вынырнул.

Я вдруг вспомнил это чувство. Оно уже приходило, когда я сознательно начал использовать Дар, но тогда я списал все на обычный холод, ведь сидел с ногами в воде. Сейчас списывать было не на что. Я стоял, оглушенный этой ясностью, а рука в воде горела, словно я только что пожал чью-то ледяную ладонь.

Или мне показалось? Ледяная вода, жилы на пределе… Дурная башка услужливо подсунула морок, который я ждал. Так бывает.

Только вот ватага за моей спиной не знала про такие шутки с головой.

Я вытащил руку из воды и выпрямился. Пальцы онемели, по запястью стекали капли, и каждая казалась тяжелее, чем положено обычной воде.

Обернулся.

На меня смотрели белые, серые, перекошенные лица. Щукарь стоял с раскрытым ртом и глядел на меня с ужасом. В глазах у него плескался страх. Он явно почуял то же, что и я.

— Договорились, — жёстко сказал я и стряхнул воду. — Хозяин согласен. Железо наше, но уговор вы слышали. Платить будем не своими душами, а чужими головами.

И тут тишину нарушил хрипловатый, спокойный голос:

— Головами?

Волк шагнул вперед. Он растолкал плечами замерших гребцов и встал напротив меня, хищно сузив глаза, в которых горел опасный огонёк. Ему, убийце, эта сделка была понятнее молитв.

Он весело оскалился.

— Головами — это мы можем. Это мы с радостью.

Он развернулся к ватаге, которая всё еще жалась друг к другу.

— Чего застыли, псы⁈ Слыхали? Нам Сам Чернобог ворожит! У нас теперь, считай, Смерть в союзниках!

Ватага выдохнула разом. Страх начал уходить, вытесняемый злым азартом. Мужики поняли: они больше не жертвы. За их спиной встало что-то страшное, но оно встало за них.

— Удачливый… — протянул кто-то из задних рядов с благоговением. — Ну и удачливый же Кормчий… С Чернобогом вась-вась…

Бурилом мгновенно оценил момент.

— А то! — рявкнул Атаман. Его голос перекрыл шум ветра. — С таким Кормчим нам сам леший не брат! Айда железо тягать, пока Хозяин добрый!

Он тут же переключился на деловой рык, рубя ладонью воздух:

— Волк! Бери людей. Сними тех с камня и вези сюда. Руки нам понадобятся.

Волк кивнул и двинулся выполнять, на ходу отдавая команды своим. Мимо меня он прошёл близко, плечо в плечо, нагло заглядывая в глаза. На его губах играла кривая, предвкушающая усмешка, а взгляд у него был как у подельника, с которым он только что сговорился ограбить самого бога.

— Будут тебе головы, Кормчий, — бросил он тихо, только для меня. — Уж это мы обеспечим.

И пошёл дальше, к лодкам, широким, уверенным шагом.

Щукарь подошёл последним. Мял шапку в руках, косился на бурлящую воду, но страха в нём уже было меньше, чем покорности перед неизбежным.

— Кормчий… — начал он. — Там ведь…

— Ветер, Щукарь, — оборвал я его и похлопал старика по плечу. — Просто ветер и течение.

Я посмотрел старику в глаза.

— Теперь работаем, Щукарь. Людей спасать надо. Иди, готовь невод. Железо само себя не вытащит.

Старик вздохнул, сплюнул через левое плечо, но спорить не посмел. Кивнул и поспешил к сараю.

Вскоре Волк привез пятерых с камня, мокрых, продрогших, со связанными руками. Их посадили на берегу рядом с шестерыми, которых взяли после абордажа, и Дарья вынесла котёл с кашей.

Пока Волк ходил за ними, Щукарь с парнями подготовили бредень, добавив к нему утяжеления.

Одиннадцать человек сидели у костра, подкрепляясь. Широкоплечий с камня сидел чуть в стороне от остальных. Жевал быстро, но глаза его при этом бегали по Гнезду, считали, запоминали. Сколько людей, где оружие, где лодки. Я узнал повадку — сам так делал в первый свой день здесь.

Когда котёл опустел, я подошёл. За спиной встали Кряж с самострелом и Лыко с топором.

— Ваш корабль лежит на Быках, — сказал я. — Ваша гридь на дне в полном доспехе. Вы будете помогать нам их вытаскивать.

Широкоплечий перестал жевать и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло любопытство. Остальные молчали. Потом заговорил пожилой гребец с рассечённой бровью — один из пленных после абордажа. Самый старший среди них и, видимо, самый упрямый.

— Мертвецов обдирать? — сказал он. В его голосе послышалась брезгливость пополам со страхом. — Своих мертвецов, которых вчера по имени звали? Боги такого не прощают, ушкуйник. Ни Перун, ни Велес, ни Река. Кто с утопленника снимает — тот проклят, и род его проклят, и дети его проклятые будут.

С ним дружно согласились остальные.

Я подождал, пока шум стихнет.

— Мой бог разрешил, — сказал я и улыбнулся.

Повисла тишина. До них дошло.

Пожилой гребец осёкся, молодой лучник рядом с ним побледнел. Они не знали подробностей, но зато они знали, какой бог разрешает обирать мертвецов.

Широкоплечий встал первым. Он один не побледнел и не отвёл глаза. Посмотрел на меня оценивающим взглядом.

— Развязывай, — сказал он.

Остальные потянулись за ним, один за другим, потому что, когда один встаёт, остальным легче, особенно когда выбор между работой и смертью. Пожилой гребец встал последним, поджав губы, и всю дорогу до Быков не поднимал глаз от земли.

Мы добрались до порогов и начали работу сразу, потому что солнце уже клонилось к лесу, и мешкать было нельзя.

Я поставил «Плясуна» на якорь у Зуба и сел на корму с закрытыми глазами. Дар скользнул по дну, нащупал первый карман, обрисовал кучу железа, которая лежала за валуном, и я начал командовать. На берегах, по обе стороны протоки, стояли люди — по четверо на каждый конец бредня, пленные вперемешку с ватажниками, — и тащили сеть по дну на длинных верёвках, волоком, от камня к берегу. Остальные на лодках им помогали.

— Левые, вниз на три шага! Правые, держи натяг! Тяни!

Бредень шёл тяжело, скрёб по камням, цеплялся за валуны, и каждый раз, когда сеть застревала, я кричал с лодки, куда подать, где ослабить. Мужики упирались ногами в береговую глину, верёвки звенели от натуги, и бредень полз, сгребая со дна всё, что река спрятала в карманах.

Если не получалось работать им, брали кошку и зацепляли ей.

Первый заход дал два шлема, кучу топоров и кистеней, а еще тело в кольчуге. Когда бредень вытянули на берег и ватажники увидели мертвеца в доспехе, стало тихо. Бурилом кивнул, и Клещ, стиснув зубы, принялся стягивать кольчугу. Дело было паршивое — пришлось резать ремни ножом. Вскоре кольчуга легла на траву тяжёлой грудой.

Так мы перетащили бредень ко второму карману, потом к третьему, потом к четвёртому. С каждым заходом на берегу росла гора барахла.

Шлемов оказалось куда больше, чем кольчуг, потому что шлем носили многие, а полный доспех на флагмане был только у десятка лучших бойцов.

Широкоплечий пленник тащил лямку за двоих и смотрел на всех в ваташе между заходами тем же оценивающим прищуром.

К закату Гнус нашёл в очередном бредне кожаный мешок, заглянул внутрь и сел на землю, потому что ноги отказали. Серебро и два золотых перстня — казна десятника, а может, самого воеводы.

Итого к концу дня на берегу лежало: девять кольчуг, семнадцать шлемов, один меч — воеводин, потому что меч стоил как село и такую роскошь мог позволить себе только командир, — боевые топоры, кистени, чеканы, палицы и куча другого барахла.

Бурилом ходил вдоль добычи и трогал кольчуги.

— Девять, — сказал он. — У нас было три. Теперь двенадцать. Очень хорошо, Кормчий.

— Больше, чем хорошо. Двенадцать бойцов в железе, да наши, у кого кольчуги были. Ни у одной ватаги на реке столько нет, — ответил Волк и вытянул воеводин меч из ножен, провёл пальцем по лезвию и прищурился так, как другие люди смотрят на женщин.

— Хорошая ковка, — сказал он тихо. — Таким клинком глотку вскрыть моментом можно.

Он вложил меч обратно и посмотрел на Бурилома. В его взгляде читалось нетерпение, которое появлялось у Волка всякий раз, когда он чуял поживу крупнее, чем видел.

Бурилом сделал вид, что не видит вопрос во взгляде. Он присел на корточки, взял ближайший шлем, перевернул и обтёр тину ладонью. На затылочной пластине обнаружилась чеканная тамга. Трезубец с загнутыми концами, перечёркнутый чертой. Бурилом взял второй шлем, третий. На них была нанесена та же тамга.

— Волк, — позвал он негромко. — Видел такое?

Волк подошёл, глянул на чеканку, и улыбка сползла с его лица.

— Видел. Давно. Не помню где.

— На флагах у них было золото с красным, — Бурилом поднялся, отряхнул колени. — Половина князей ходит под золотом с красным. Я думал — посадская дружина, боярский разъезд. А тут тамга. Чей-то личный знак.

Он повернулся к пленным, подошёл к пожилому гребцу, присел перед ним и показал шлем, ткнув пальцем в чеканку.

— Чья тамга?

Гребец посмотрел на трезубец, потом на Бурилома, и лицо его разъехалось в торжествующей ухмылке человека, которому нечего терять и чьё последнее слово ударит больнее меча.

— А ты не знаешь, ушкуйник? Правда не догадался?

— Говори.

— Гридь князя Изяслава Мстиславича. Личная дружина. Мы за купца Куницу шли, которого вы ободрали. Князь велел найти и наказать.

Гребец помолчал, оглядел ватажников, которые стояли вокруг, и добавил с ласковой злобой:

— Вы его гридь утопили. Он придёт, и то, что он с вами сделает, вы запомните. Правда, ненадолго.

Тишина легла на берег. Бурилом поднялся. Шлем висел в его опущенной руке.

— Атаман, — сказал я. — Что за Изяслав?

Атаман взглянул на меня с тоской и обречённостью. Такого взгляда я никогда у него не видел.

— Князь это, Кормчий, местный. Сотни три копий, а то и больше. Мы его людей утопили. Когда он узнает — а он узнает, — то придёт сам. С войском, которое нашу ватагу сожрёт, не заметив.

— Лучше бы нас Чернобог проклял, — вздохнул Щукарь негромко. — Проклятие хоть пережить можно.