Речной Князь. Книга 2

Глава 5

Ужин накрыли у большого костра, когда солнце село за верхушки сосен и от реки потянуло стылой сыростью. Мужики притащили от Дарьи и Зои один большой котел и поставили в центр пятака. Бурилом велел кормить всех из одного котла, а Бурилом зря ничего не велит.

Пленные ели рядом с ватажниками у одного огня. После половины дня на бредне, когда ты рвешь жилы и тащишь лямку плечом к плечу с человеком, который еще утром был твоим кровным врагом, граница между «своими» и «чужими» стирается, хочешь ты того или нет. Не до конца, конечно, но достаточно для того, чтобы сесть рядом и молча хлебать варево.

Я сидел чуть в стороне, грел озябшие руки о горячую глиняную миску и молчал. Меня колотило мелкой, противной дрожью. Она шла изнутри, из-под самых рёбер — оттуда, где сегодня днём шевельнулся холод, когда я сунул руку в черную воду Быков. Откат после использования Дара бывал у меня и раньше, но сегодня он был злее обычного. Я грел ладони и тупо ждал, пока ледяные тиски отпустят грудь.

Бурилом сидел у костра напротив и задумчиво крутил в огромных руках трофейный шлем. Огонь играл на чеканке, и выбитый на стали трезубец то вспыхивал красным, то гас. Атаман смотрел на него не мигая. Потом поднял глаза и обвёл цепким взглядом пленных.

Взгляд остановился на молодом, широкоплечем парне.

— Ты. Который с камня. Как звать?

Тот поднял вихрастую голову от пустой миски. Он сидел, обхватив колени, и глаза его, как всегда, быстро бегали.

— Бес.

— Прозвище?

— Единственное имя, которое знаю. Другого отродясь не было.

Бурилом коротко кивнул, принимая ответ.

— Расскажи мне про князя Изяслава, Бес. Сколько у него людей, сколько кораблей, где стоит.

Пожилой гребец, доскребавший кашу по соседству, дёрнулся и зло уставился на Беса — молчи, мол.

Бес его взгляда не заметил. Или сделал вид, что ему плевать.

— Изяслав сидит в Городце, — заговорил он спокойно, будто рассказывал байку про речные чудеса. — Дружина — пять сотен копий. Из них три сотни дружины, остальные — лучники, да обозные. На реке у него три боевых ушкуя и два десятка лодок поменьше. Было четыре, но один вы утопили. Держит торговый путь от самого Городца до низовий. Купцы ему щедро платят за безопасную проводку.

Он помолчал, а потом добавил:

— Но всей реки он не хозяин. Выше по течению, в Залесске, сидит князь Глеб. У того силы поменьше — сотни три мечей, — но стены дубовые крепкие и зубы острые. Они с Изяславом как два матерых волка над одной дохлой тушей: вроде и не грызутся в открытую, но стоит одному отвернуться — второй сразу клыками в хребет вцепится. Потому Изяслав основные силы при себе в остроге и держит, боится спину оголить. Если он всех своих псов на вас бросит — Глеб через день уже в Городце хозяйским вином обедать будет.

— Откуда знаешь? — Волк смотрел на Беса с недобрым прищуром.

— Полгода при его дружине на весле ходил. На том самом флагмане, который вы давеча на Зуб навели.

— И теперь князя продаёшь, — пожилой гребец всё-таки не выдержал. Голос у него сорвался на ненавидящий хрип. — Своих сдаёшь, паскуда. За миску похлебки, пес цепной.

Бес медленно повернулся к нему. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то настолько темное и страшное, что гребец невольно дернулся, но Бес тут же спрятал это за маской злой усмешки.

— Твоего князя, дядя. Не моего, — процедил он сквозь зубы. — Я ему крест не целовал, в дружину не верстался и серебра его не брал. Меня на ту банку силой кинули и в железо заковали. И князю твоему я отработал всё, до последней капли пота, ровно в тот самый миг, когда его слепой кормчий посадил нас брюхом на камень. Насилу из цепей выбрался. Или ты думаешь, я должен был на том валуне подохнуть во славу того, кто меня кнутом кормил?

Гребец побагровел от ярости, открыл рот, чтобы выплюнуть ругательство, но Кряж, сидевший по соседству, многозначительно положил ладонь на топор. Рот гребца закрылся сам собой.

Говорил парень жестко, как гвозди вколачивал. Я опустил взгляд на его запястья — там, под разодранными рукавами, бугрились старые, уродливые шрамы. Так кожу стирают только кандальные кольца.

Всё сходилось.

Пленник, чудом выживший в крушении. Только вот была в его глазах, когда он говорил о князе, одна странность. У этого парня был к Изяславу свой личный счет, о котором он пока предпочитал молчать. Я не стал лезть ему в душу. Враг моего врага сейчас был мне нужен живым.

— Дальше, — велел Бурилом.

— Воевода Ратша, его правая рука, вёл нас сюда, — продолжил Бес. — Ратша мёртв. Вы видели как он плыл, ну а я как он в воду ушел. Не доплыл, сволочь. Его меч мы со дна и выловили.

— Это хорошо, — Бурилом сказал это без капли радости, просто отметил факт. — Если Ратшу рыбы съели, Изяслав не узнает быстро. А когда узнает?

Бес пожал широкими плечами.

— Он чухнется только тогда, когда дружина в срок не вернется. Сколько на это уйдёт — не ведаю. Может, седьмица. Пока дойти к вам, пока Гнездо сжечь, пока назад выгрести, да еще с полоном…

Я слушал и быстро прикидывал в уме. Неделя. Полторы в лучшем случае. Потом дня три-четыре, пока Изяслав соберёт карательный отряд. Ещё столько же на обратную дорогу по реке. Итого — недели полторы-две, может, чуть больше, если погода испортится.

— Когда узнает, — хриплым голосом спросил Бурилом, — сколько псов приведёт?

— Сотню. Может, полторы. Ему больше на вольную ватагу не надо.

— Кораблями пойдёт?

— По реке. Изяслав дуром никогда не прёт, он воевать умеет. Сначала разведку пустит, потом ударит наверняка. Пощады не просите. Он за одного воеводу Ратшу пол-вашей ватаги в землю положит, а уж за утопленную гридь, за такой позор — тут и говорить нечего. Вырежет всех.

Костёр сухо трещал, рыжие искры летели в холодное небо. Ватажники замерли с деревянными ложками в руках. На их закопченных лицах проступало понимание скорого конца.

— Зачем всё это рассказываешь? — Волк смотрел на Беса в упор, не мигая. — Какой тебе с этого прок?

Бес ответил ему той самой дерзкой ухмылкой.

— А мне куда деваться, ушкуйник? На голом камне подыхать неохота было. К Изяславу сейчас вернуться — он мне первому голову снесет за то, что жив остался, когда его элита утонула. Вы меня кормите, значит, вам и служу. У бродников так испокон веков заведено — кто кормит, тому и верность. Пока кормит.

Волк фыркнул, но промолчал. Логика у него была железная, а Волк такое уважал, даже когда это исходило из рта семнадцатилетнего парня.

Бурилом отложил шлем в сторону, а ватага вокруг костра уже тревожно забурлила.

Первым не выдержал Морок. Голос у него был сдавленный, будто ему наступили сапогом на горло.

— Пять сотен, — простонал он, хватаясь за перевязанную голову. — Пять сотен копий, а нас горстка. Да старики.

— Сотню приведёт, — мрачно поправил Кряж. — Бес сказал — сотню.

— Бес сказал «может, полторы»! Ты уши прочисть, полторы сотни! Это пятеро в железе на одного нашего, Кряж! Пятеро на каждого!

— Да заткнись ты, — Кряж брезгливо поморщился. — Орёшь как баба на торгу, слушать тошно.

— А ты чего молчишь⁈ Ты не понимаешь, что нам всем конец пришел⁈

Я смотрел на них поверх глиняной миски и запоминал, кто как себя ведет. То, как люди встречают весть о скорой смерти, говорит о них многое.

Морок откровенно паниковал. Голос срывался, руки ходили ходуном, глаза затравленно метались от лица к лицу в поисках хоть кого-нибудь, кто похлопает по плечу и соврет, что всё обойдется. Таких, как Морок, в ватаге набралось ещё пятеро — тех, кого страх делает громкими.

Кряж держался, но по тому, как он сжал кулаки, было видно, что внутри у него кипит котел. Он злился. Для таких упертых быков, как Кряж, злость — это единственный способ не обделаться от страха.

Лыко молчал, глядя в огонь. Брага сидел рядом с ним и мерно, с сухим вжиканьем точил нож о камень — не потому что лезвие затупилось, а потому что ему жизненно необходимо было занять трясущиеся руки.

И тут заговорил Щукарь.

— Мужики, — сказал старик буднично. — Мужики, хватит голосить по-бабьи. Сядьте на задницы и раскиньте умом.

Ватага притихла. Щукарь обвел их выцветшими глазами, пожевал губу и заговорил:

— Я на этой реке полвека живу. Видал, как сильные ватаги гибнут из-за дурости, и видал, как слабые спасаются. Закон тут один. Когда на тебя идёт сила, которую в лоб не одолеть, — уходи. Не стой столбом, не геройствуй, а уходи. В Мшанские болота отсюда два дня ходу. Дорогу через топи знаю я один. Ни одна княжья дружина за нами туда в здравом уме не сунется, потому что в Мшанах и боевой конь увязнет, и тяжелый ушкуй на брюхо сядет. Тайные гати только местные помнят. Отсидимся там до глубокой осени, пока Изяслав не уймётся и не уйдет. Потом по первому снегу тихо снимемся на север, к вольным рекам, и начнём всё сначала.

Он говорил разумно и половина ватаги уже согласно закивала. Потому что слова старика звучали как долгожданное спасение — уйти в тень, спрятаться, переждать беду. Щукарь был старый и битый жизнью. Он пережил всех своих ровесников, и если он говорит «надо уходить» — значит, надо уходить.

— А Гнездо? — жалобно пискнул Гнус, и голос у него дрогнул. — А наш «Змей»? А кузня Микулы?

— Спалят, — Щукарь равнодушно пожал плечами. В этом коротком пожатии была вся горечь человека, который слишком привык терять всё нажитое. — Спалят и Гнездо наше, и кузню. Всё, что годами строили. «Змея» с собой уведём, если успеем. Дерево топорами заново срубим, были бы руки целы.

— А драгоценная соль? — не унимался Гнус. — А зимние запасы? А железо, которое мы сегодня кровью со дна подняли⁈

— Железо на горбу унесем, сколько сможем. Остальное в землю закопаем.

— В болоте⁈ Добрые кольчуги в гнилом болоте топить⁈

— Живой мужик без кольчуги всяко лучше, чем мёртвый мужик в кольчуге, — жестко отрезал Щукарь, и Гнус заткнулся, потому что крыть эту правду было нечем.

Щукарь предлагал единственно разумное решение — по меркам этого сурового века. Уйти в чащу, спрятаться, начать с чистого листа. Так веками делали все вольные ватаги, которым не повезло перейти дорогу большой силе. Так делали и так выживали — теряя всё нажитое непосильным трудом, и начиная с нуля, голые и нищие, на чужой реке.

Только вот я прекрасно знал, чем кончается такой побег. Кончается он тем, что через год от славной ватаги остается лишь горстка одичавших оборванцев, которых режет в лесу первый встречный отряд. Без крепкого острога, без упрямого Микулы и его жаркого горна, без моих дальнобойных самострелов и косого паруса на плоскодонке — мы просто стайка бродяг. Все мои задумки ради преимущества, которые я тут ковал — всё это превратится в ничто в тот самый день, когда мы трусливо уйдем в гнилые болота.

Бурилом молчал. Лицо у него было тёмное как осенняя озерная вода. Он внимательно слушал Щукаря. По его сжатым челюстям ясно читалось, что ему поперек горла то, что он слышит. Потому что Бурилом — матерый хищник, а хищнику бегство с поджатым хвостом всегда в тягость. Но он молчал, потому что Щукарь говорил горькое дело, и возразить старику было нечего.

Нечего, если ты мыслишь как обычный человек тринадцатого века.

Я покосился на пленных. Они сидели тихо и впитывали каждое слово. На морщинистом лице пожилого гребца вновь проступала гадкая, злорадная ухмылка, от которой нестерпимо хотелось дать ему в зубы. Он чуял нашу слабость, как бродячая собака чует страх прохожего. Если сейчас ватага решит бежать — пленные это запомнят и ночью от них можно будет ждать удара ножом в спину. Потому что люди, которые решили бежать, в глазах врага уже наполовину мертвы.

А вот Бес не ухмылялся. Он быстро переводил цепкий взгляд с Щукаря на Бурилома, потом на меня. В глубине его глаз плясало жгучее любопытство, какое бывает у человека, который ещё не решил, на чью сторону выгоднее встать. Он словно ждал, кто из нас скажет сейчас что-нибудь такое, ради чего стоит рискнуть головой.

— Ярик, — Волк резко повернулся ко мне, и голос его звеняще лопнул от злости, которую он еле сдерживал. — Ты чего затих⁈ Язык проглотил⁈ Или тебе дела нет, что нас тут всех как свиней вырежут?

Все разом повернули ко мне усталые, злые, до смерти напуганные взгляды. Пленные смотрели так же цепко. Вся поляна замерла, ожидая, что скажет тощий кормчий.

Я неторопливо доел остывшую кашу. Спешить мне было некуда. Когда ты зверски голоден и промерз до костей, каша — единственное настоящее, что есть в этом мире. А всё остальное — просто пустой речной шум.

Затем вытер рот тыльной стороной ладони. Со стуком поставил пустую миску на землю.

— А чего глотки рвать? — сказал я спокойно, оглядывая напряжённую ватагу. — Тут всё проще простого. Будем бежать — сдохнем. В болотах через год от нашей ватаги и памяти не останется. Будем прятаться — тоже сдохнем. Только чуть медленнее и позорнее.

— Так что ж нам делать⁈ — Щукарь нервно подался вперёд, и в его скрежещущем голосе я ясно услышал раздражение старика, которого зеленый щенок вздумал учить жизни. — Сдаваться на милость князю⁈

Я посмотрел ему прямо в глаза, и Щукарь внезапно осёкся. Потому что в моём взгляде, видимо, совсем не было того страха, который он ожидал там увидеть.

— Бить будем, — жестко припечатал я.

Сначала над костром повисла звенящая тишина, а потом её просто разорвало в клочья.

— Чем⁈ — истошно выкрикнул Щукарь. Он вскочил на ноги, яростно тыча узловатым пальцем в сторону темной реки. — Чем ты их бить собрался, Кормчий⁈ Голой задницей ежей давить⁈ У них полтысячи копий! У них тяжелая броня! Ты нас на верную бойню ведёшь!

— Рехнулся… — в ужасе прошептал Морок, пятясь от костра в темноту, будто я прямо сейчас собирался погнать его грудью на княжеские копья. — Точно, вконец рехнулся. Сначала с Чернобогом на берегу шепчется, теперь на самого князя с голой пяткой переть вздумал… Смерти он ищет! Своей и нашей погибели!

Ватага угрожающе зашумела. Мужики вскакивали с мест, громко возмущаясь. Тот липкий страх, который Щукарь пытался унять уговорами о побеге, теперь полыхнул, как смола, и превратился в чистую ярость. Им предложили пойти на убой, и им это очень не понравилось.

— А ведь дело говорит наш Малёк, — прозвучал насмешливый голос Волка.

Он сидел у бревна и ковырял ножом землю.

— Умом ты, Кормчий, может, и тронулся, — продолжил он, глядя исподлобья. — Но подыхать в болоте, глотая тину, мне тоже не по нраву. Только старый Щукарь кругом прав. Силой их не взять. Раздавят строем и не заметят, что по людям прошли.

— Силой не взять, — согласился я. Подождал, пока гул уляжется. Все замерли. Ждали моих слов. — И числом не взять. А вот хитростью — можно.

Я покосился на пленных. Старый гребец больше не скалился. Теперь он хмурился, прикидывая — пустобрех я или набитый дурак.

Бес уставился на меня во все глаза, забыв про миску. В его взгляде горел жадный азарт. Бурилом сидел неподвижно, но в глазах Атамана я разглядел интерес матерого зверя, которому предложили не поджимать хвост перед сворой, а рискнуть шкурой.

— Как их бить — я знаю, — отрезал я, пресекая новый ропот. — Но здесь…

Я обвел взглядом поляну. Десятки ушей, а ещё чужие среди них.

— … слишком людно. Пойдём, Бурилом. Разговор не для всех.

Я кивнул на темную избу, развернулся и пошёл прочь от огня, не оборачиваясь. Кожей чувствуя как взгляды сверлят мне спину.

Краем уха услышал, как позади с кряхтением поднялся Бурилом, а следом неслышной тенью скользнул Волк — этот никогда не пропустит разговор, где решается, кому жить, а кому гнить.

Я только что пообещал невозможное. Тридцать человек против полутора сотен в железе. Теперь придётся это выполнять.

Дверь хлопнула за нашими спинами, отрезав шум ночного лагеря.