Речной Князь. Книга 2

Глава 20

За кузней было темно.

Костры на берегу ещё догорали, оттуда доносились песни и хохот — ватага праздновала первый выход Нави, но здесь, в тени между закопчённой стеной кузни и покосившимся сараем, царила совсем другая атмосфера. Мы стояли впятером, и от нашего дыхания поднимался пар в прохладном ночном воздухе.

Волк, которого я решил привлечь к делу, прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди и только глаза поблёскивали, отражая далёкий свет костров. Гнус топтался рядом, зябко кутаясь в драную овчину и то и дело бросая тоскливые взгляды в сторону праздника, где наверняка ещё оставалась рыбёшка. Рыжий молчал, привалившись к углу сарая, и ковырял ногтем щепку от доски — парень был из тех, кто говорит мало, но слушает внимательно.

Бес стоял передо мной и нервно мял в руках шапку.

— Рассказывай, — велел я. — Всё, что видел. С самого начала.

Бес сглотнул и заговорил, понизив голос почти до шёпота, хотя рядом никого не было.

— Я к сараю ходил за солью для варева, срезал путь через мостки и увидел Крыва. Он у лодки рыбацкой возился, думал, что его никто не видит. Уключины жиром мазал, густо втирал, чтобы вёсла ни звука не издали. Потом вёсла проверил, сложил их под лавку и рогожей накрыл. А ещё раньше я его у пленных видел, он с ними шептался, когда думал, что никто не смотрит.

Волк хмыкнул, и в этом звуке было столько презрения, что Бес осёкся на полуслове.

— И ты хочешь, чтобы я поверил ему, Ярик? — Волк оттолкнулся от стены и шагнул к Бесу, нависая над ним как туча. — Ты сам недавно на княжьем ушкуе вёслами ворочал. Откуда мне знать, что это не ты с Крывом сговорился, а теперь на него же и валишь, чтобы подозрение отвести?

Бес побледнел так, что это было видно даже в темноте.

— Я на каторге брата потерял, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, я к князю побегу? К тем, кто Стёпку за борт выкинул, как дохлую собаку?

— А мне почём знать, был ли у тебя брат вообще? Может, ты нам тут сказки плетёшь, а сам…

— Хватит, — оборвал я, и оба замолчали. — Волк, я понимаю твои сомнения, но подумай головой, а не задницей. Крыв — битый мужик, он знает, что ему в ватаге дорога только вниз. Атаман его на дно опустил после нашей драки, и подняться ему уже не дадут. Что ему остаётся?

Волк нахмурился, но промолчал, и я продолжил:

— Бежать в лес? Там его волки сожрут раньше, чем он до ближайшего жилья доберётся. Остаться здесь и гнить на побегушках до конца дней? Крыв слишком горд для этого. А вот к князю прийти — это другое дело.

— Изяслав сажает на кол таких, — возразил Волк. — Крыв не дурак, он знает, что его там ждёт.

— Если придёт с пустыми руками — сядет на кол, а если принесёт князю наше оружие? Горшок с громовой смесью, от которой лодки в щепки разлетаются? Думаешь, Изяслав не простит ему всё на свете за такой подарок?

Волк замолчал. Он был упрям, как все старые бойцы, но дураком никогда не был.

— Допустим, — сказал он наконец. Голос его был всё ещё недовольным, но уже без прежней злобы. — Допустим, ты прав. Что предлагаешь?

Гнус выбрал этот момент, чтобы подать голос:

— Может, хватит тут шептаться, как бабы на базаре? Пойдём к Атаману, пусть он решает. Это его дело, не наше.

— Атаман сейчас спит, — сказал я. — И будить его с догадками я не собираюсь. Если Крыв невиновен, мы зря поднимем шум и выставим себя дураками, а если виновен — он учует тревогу и затаится. Нам нужно взять его с поличным.

— И как ты собираешься это сделать? — спросил Волк.

Я огляделся по сторонам, прикидывая диспозицию. С одной стороны — частокол и дальние сараи, с другой — тропа к реке и причалы. Если Крыв решит бежать, у него два пути: либо к «Плясуну», либо к большой лодке, если поднимет пленных.

— Расставим посты, — сказал я. — Гнус, ты сядешь на тропе между сараями и рекой. Если кто-то пойдёт ночью — увидишь. Рыжий, ты караулишь у порохового сарая. Если Крыв полезет за горшком — там его и возьмём.

— А ты? — спросил Волк.

— Я с Бесом буду у воды, в ивняке у самого берега. Если он всё-таки доберётся до лодки — мы его встретим. А ты ближе к другой стоянке сядешь, чтобы «Плясуна» видеть.

Волк помолчал, взвешивая предложение.

— Ладно, Кормчий, — сказал он наконец. — Будь по-твоему, но если твой каторжник нас дурит, и мы зря проторчим всю ночь, я тебе это припомню.

— Договорились, — кивнул я. — Занимайте позиции. И тихо, чтобы никто в Гнезде не заметил.

Гнус что-то проворчал себе под нос, но послушно двинулся в сторону сараев. Рыжий молча кивнул и растворился в темноте, как призрак. Волк задержался на мгновение, буравя меня взглядом, потом хмыкнул и пошёл к берегу, на ходу проверяя нож за поясом.

Мы с Бесом остались одни.

— Спасибо, Кормчий, — тихо сказал он. — Что поверил.

— Не благодари раньше времени, — я похлопал его по плечу.

Бес кивнул, и лицо его стало решительным.

— Он выйдет, — сказал он. — Я таких насмотрелся на каторге. Он выйдет.

Я не стал спорить. Повернулся и зашагал к реке, где нам предстояло провести долгую ночь.

Сарай у самой воды был старый, покосившийся, с дырами в крыше, сквозь которые виднелось ночное небо.

Мы с Бесом устроились у щели в стене, через которую просматривались мостки и кромка воды. Я привалился спиной к бревну, накинув на плечи рогожу. Бес сидел рядом, уставившись в темноту немигающим взглядом. Рыбацкая лодка покачивалась у причала, и рогожа на вёслах лежала нетронутой.

Волк засел отдельно, в ивняке у мостков. Растворился в темноте так, что его было не различить.

Время тянулось как смола.

Луна выныривала из-за облаков и пряталась снова. Река казалась чёрной. Где-то плеснула рыба, скрипнула ветка под ветром, залаяла и смолкла собака. Костры в Гнезде давно прогорели, и над берегом стояла плотная тишина.

Прошёл час. Другой. Третий. Ноги затекли, спина ныла, холод пробирался под одежду. Бес сидел неподвижно и только иногда поворачивал голову на какой-то звук.

Мостки оставались пустыми.

Вскоре темнота начала сереть. За частоколом заорал петух, и ему ответил другой. Небо над рекой наливалось розовым.

Крыв не пришёл.

Снаружи захрустели шаги, и в дверном проёме вырос Волк. Он отряхнул росу с плеч и посмотрел на нас так, что Бес невольно отвёл глаза.

— Ну что, умники? — голос Волка был как наждак. — Побежал ваш Крыв? Дождались?

Он сплюнул на земляной пол и шагнул к Бесу.

— Я, значит, всю ночь в кустах мёрз, жопу отморозил, а этот засранец дрыхнет себе в тепле и в ус не дует. Ты мне, каторжник, лапшу на уши вешал? Время моё тратил?

Бес молчал, сжав челюсти. Он знал, что оправдываться сейчас — только хуже делать.

— Может, ты с ним заодно, а? — Волк навис над ним. — Может, это ты нас в сторону увёл, пока Крыв своё дело делал?

— Волк, заканчивай. Хватит, — сказал я.

Волк повернул ко мне голову.

— Чего хватит? Он нам всем ночь испортил своими байками. За это отвечать надо.

— Ответит, но не сейчас и не тебе. Ты, Волк, нормальный вроде, но иногда шлея тебе под хвост как попадёт, так хоть отливай. Бес нам в городе помогал. В бою спина к спине стоял. Или ты забыл? Стал бы он напрасно бучу поднимать? А если бы пошёл Крыв что тогда? — я глянул на Волка.

Волк прищурился, и несколько ударов сердца мы смотрели друг на друга. Потом он хмыкнул, отступил на шаг и махнул рукой.

— Ладно, Кормчий. Вы можете хоть все ночи здесь просидеть, но я больше вам помогать не стану. Бывайте.

Он развернулся и вышел из сарая, громко хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха.

Мы с Бесом остались одни. За стеной разгоралось утро, и река блестела под первыми лучами солнца.

— Он побежит, Кормчий, — сказал Бес тихо. — Я знаю, что видел.

— Верю, — ответил я. — Пошли спать. Подумать надо как его брать.

Гнус и Рыжий ждали нас у колодца.

Оба выглядели так, будто их всю ночь волочили по грязи, а потом ещё и побили для верности. Гнус был зелёный от недосыпа, под глазами набрякли мешки, а драная овчина на плечах промокла от утренней росы. Рыжий смотрелся получше, но тоже не сахар.

Едва завидев нас с Бесом, Гнус рванул навстречу. Лицо его перекосило от злости.

— Ну что, дождались⁈ — он ткнул пальцем в грудь Бесу. — Побежал твой Крыв⁈ Я всю ночь в кустах просидел, комарьё сожрало, а этот хромой ублюдок дрыхнет себе в тепле!

Бес молчал, глядя куда-то мимо Гнуса.

— Ты нам байки травил, паря! — Гнус схватил его за грудки и встряхнул. — Лапшу на уши вешал! Мы тебе поверили, как дураки, а ты…

— Отпусти, — сказал я негромко.

Гнус обернулся, и в глазах его полыхнула обида.

— А ты, Кормчий, тоже хорош! Притащил этого… — он сплюнул под ноги, подбирая слово, — … этого перебежчика, и мы должны ему верить⁈ Да он, может, Крыва подставить решил!

— Это Волк уже говорил, — ответил я. — У тебя что-то новое есть?

Гнус задохнулся от возмущения, но сказать ему было нечего. Он разжал пальцы и отступил на шаг, тяжело дыша.

— Ты, Гнус, следи за языком, — я ткнул пальцем ему в грудь. — Мы одно дело делаем, а ты оскорбления кидаешь как помелом машешь, — я хмуро смотрел ему в глаза. — Я б на месте Беса тебе уже рожу-то набил. А если окажется, что прав Бес? Ответишь за оскорбления?

Гнус надулся. Понимал, что лишнего спорол, но и заднюю включать ему не хотелось. Наконец, он выдохнул.

— Извини, Бес. Я не со зла. Просто… обидно вот так просидеть…

Бес хмуро глянул на него и ничего не ответил. Только головой покачал

Рыжий стоял в стороне, молчал и смотрел на Беса с прищуром, будто прикидывал, врёт тот или нет.

— Идите спать, — сказал я. — Оба. Толку от вас сейчас никакого, только злость одна.

Гнус открыл рот, собираясь возразить, но Рыжий положил ему руку на плечо и мотнул головой в сторону изб. Гнус скрипнул зубами, бросил на Беса ещё один взгляд и пошёл прочь. Рыжий двинулся следом, и вскоре они скрылись за углом поварни.

Мы остались вдвоём.

— Пошли, — сказал я Бесу. — Надо кое-что проверить.

Мы дошли до порохового сарая молча. Гнездо просыпалось — где-то скрипнула дверь, забрехала собака, женщина заругалась на детей. Обычное утро, как будто и не было этой бессонной ночи.

Я присел на корточки и разглядел щель между дужкой и петлёй.

— Видишь? — я ткнул пальцем в щепку, торчавшую ровно так, как я её вставил. — Не тронуто. Сюда он не совался.

Бес стоял рядом, сжав кулаки. Парень злился — на себя, на Крыва, на всю эту проклятую ночь, которая ничего не дала, кроме позора и насмешек.

— Сука, — процедил он сквозь зубы. — Я же видел. Своими глазами видел, как он уключины мазал.

Он резко развернулся и пошёл вокруг сарая, пиная по дороге комья земли и какой-то мусор. Я не стал его останавливать — пусть выпустит пар, иначе взорвётся в неподходящий момент.

Бес скрылся за углом, и несколько мгновений было тихо. Потом оттуда донёсся его напряжённый голос:

— Кормчий. Иди сюда. Быстро.

Я обошёл сарай и увидел Беса. Он стоял на коленях у задней стены, там, где доски снизу подгнили от сырости, и пальцем водил по щели между ними.

— Гляди, — сказал он, когда я подошёл.

Одна из досок была сдвинута в сторону. Не сильно, но щель между ней и соседней зияла явственно. Земля под доской была примята.

— Он был здесь, — выдохнул Бес. — Сука, он был здесь, Кормчий. Пока мы у реки сидели, он с другой стороны зашёл. Или до этого лазил в сарай, отодвинув доски, а не через дверь.

Я присел рядом, провёл пальцем по царапинам. Свежие, это точно.

— Значит, нору проделал себе и решил наши горшки умыкнуть, — сказал я, прошел в сарай, пересчитал горшки, потом вернулся. — Возможно, он провозился, понял, что не успеет до рассвета, и ушёл. Или засаду почуял и решил не рисковать.

— Но он приходил! — в голосе Беса звенело торжество, смешанное со злостью. — Я не врал, Кормчий! Он готовит побег, я же говорил!

— Говорил, — я поднялся и отряхнул колени. — И оказался прав, но об этом пока никому ни слова.

Бес посмотрел на меня с непониманием.

— Почему? Гнус там языком чешет, что я байки травлю. Надо ему показать…

— Не надо. Чем меньше народу знает, тем лучше. Крыв хитрый, он может услышать, что его раскрыли, и тогда либо затаится, либо рванёт прямо сейчас, пока мы не готовы. Нам нужно, чтобы он думал, что засада провалилась и все успокоились.

Бес помолчал, переваривая. Потом медленно кивнул.

— Понял. Значит, пусть Гнус думает, что я трепло. Ну ничего, подождём.

— Именно. Сегодня ночью сядем у воды, только ты и я. Крыв увидит, что у сарая никого, лодки без охраны, и решит, что путь свободен. Тогда мы его возьмём. Можно было бы у сарая его подловить, но он же отбрешется. Не поверят нам.

Бес оскалился, и в глазах его загорелся голодный огонь.

— Возьмём, Кормчий. На этот раз возьмём.

— Иди спать, — сказал я. — Несколько часов хотя бы. Ночь будет длинной.

Бес ушёл уверенной походкой человека, который знает, что прав, и которому не терпится это доказать.

Я остался у сарая, глядя на сдвинутую доску. Крыв приходил. Значит, придёт снова.

К полудню я поспал от силы пару часов, но больше валяться не мог — голова гудела от мыслей, и тело само просилось на воздух.

Выбравшись из душной избы, я услышал странный звук — короткий свист, а потом далёкий всплеск где-то на реке. Следом прозвучала раскатистая ругань Бурилома, такая забористая, что даже вороны на соседней берёзе притихли и уставились вниз с любопытством.

Я пошёл на звук и вышел к причалам.

«Плясун» покачивался на воде в десятке шагов от берега. На палубе стоял Атаман, широко расставив ноги для устойчивости, и сжимал в руках длинный шест. Волк сидел на корме, придерживая потесь, и скалился так, что зубы блестели на солнце.

— Да не так, медведь косолапый! — орал с берега Щукарь, приложив ладони ко рту. — Ты его за спину заводи, а потом бей вперёд, как топором по бревну! Сверху вниз, сверху вниз!

Бурилом зарычал что-то неразборчивое, завёл шест за плечо и рубанул им воздух. Кожаная петля на конце раскрылась, и горшок вылетел из неё, описал кривую дугу и шлёпнулся в воду шагах в двадцати от лодки, подняв жалкий фонтан брызг.

— Тьфу, пропасть! — Атаман швырнул шест на дно лодки. — Что за дурость⁈ Я топором человека надвое разваливаю, а эта палка меня слушаться не желает!

— Потому что ты дёргаешь, — крикнул Щукарь. — Не дёргай! Плавно веди, а в конце хлёстко бей! Кольцо само соскочит, когда надо!

Я спустился к мосткам, где была привязана долблёнка, и погрёб к ним. Волк заметил меня первым и махнул рукой.

— О, Кормчий! Давай сюда, полюбуйся на нашего Атамана. Он уже шестой горшок топит, и ни один дальше тридцати шагов не ушёл.

Я перебрался на палубу и поднял шест. Дерево, гладко оструганное, в полторы сажени длиной. На конце — зарубка, за которую цеплялось кольцо кожаной петли. Один конец петли был привязан к древку, а второй держался только на этом кольце. Дёрнешь резко — кольцо соскользнёт с зарубки, петля раскроется, и всё, что в ней лежало, полетит вперёд.

Рядом на дне валялись кривые горшки — брак от Пахома, набитый сырым речным песком. По весу точно такие же, как боевые, с начинкой.

— Покажи, как надо, — буркнул Бурилом, отступая в сторону. — А то этот дед с берега только орать горазд, а сам небось и поднять эту дуру не сможет.

Я взял одну болванку и уложил её в петлю. Примерился. Лодка покачивалась на волне, и это добавляло сложности — на твёрдой земле было бы проще, но в бою они будут стоять на палубе, а значит, и учиться надо на воде.

Я завёл шест за спину, чувствуя, как тянет руки тяжесть горшка на конце. Потом качнулся вперёд и плавно ударил, но с нарастающим ускорением, как бьют колуном по чурке. Сверху вниз, от плеча через всё тело.

В нижней точке кольцо соскочило с зарубки, петля раскрылась, и болванка ушла вперёд. Она свистнула, набирая скорость, описала пологую дугу и плюхнулась в воду далеко за пределами того места, куда попадал Бурилом.

Волк присвистнул и привстал с кормы.

— Это сколько будет? Шагов сорок?

— Около того, — я вернул шест Атаману. — И это я с моими силёнками. Ты, Бурилом, если поймёшь движение, будешь класть на сотню. Главное — не дёргать. Веди плавно, набирай скорость, и в конце хлёстко, как плетью. Кольцо само соскочит, когда древко пойдёт вниз.

Атаман принял шест и посмотрел на него как охотник смотрит на новый лук, который ещё не приручил, но уже чует в нём силу.

— Ещё раз покажи, — сказал он. — Медленно. Где замах начинать и когда бить.

Я взял другую болванку и стал показывать, разбивая движение на части. Шест за спину, вес на заднюю ногу. Потом качаешься вперёд и бьёшь, перенося вес на переднюю ногу. Руки идут из-за спины сверху вниз, как при рубке дров. В конце, когда шест уже почти вертикально, кольцо само слетает с зарубки, и вся сила уходит в снаряд.

Бурилом слушал, кивал, щупал пальцами зарубку и кольцо. Потом взял шест, уложил болванку в петлю и попробовал снова. На этот раз движение вышло чище — он не дёрнул, а провёл, и горшок улетел шагов на сорок, может, чуть больше.

— Уже лучше, — Волк поднялся и потянулся к шесту. — Дай-ка мне теперь.

Они принялись метать по очереди горшки и камни, и с каждым броском дело шло всё лучше. Лодка покачивалась, добавляя сложности, но оба быстро приноровились держать равновесие и бить в момент, когда палуба шла вверх, а не вниз. Щукарь орал с берега указания и отмечал места падения, выкрикивая расстояние.

На берегу начала собираться толпа. Мужики, женщины, детвора — все глазели на невиданную забаву, и когда очередной горшок или камень рассекал воздух и падал в воду, поднимая столб брызг, детишки визжали от восторга.

— Это что ж такое будет, Кормчий? — спросил кто-то из толпы. — Горшки во врага швырять?

— Горшки, — усмехнулся я. — Только начинка в них будет погорячее каши.

Народ притих. Все видели, что стало с лодкой на косе, когда рванул первый горшок с громовой смесью. Теперь они смотрели на летящие болванки другими глазами.

Бурилом метнул очередную, и на этот раз она ушла далеко — шагов на шестьдесят, не меньше. Атаман заревел от восторга и потряс шестом над головой.

— Вот так! Вот так надо, псы! Ещё немного — и буду класть куда захочу!

Я перебрался обратно в долблёнку и погрёб к берегу. У меня были другие дела.

Вечером Бес ждал меня за кузней, как договаривались. Он тоже немного поспал, и глаза его уже не были такими красными, хотя усталость никуда не делась.

— Готов? — спросил я.

— Готов, Кормчий. Что берём?

— Самострелы и один горшок на всякий случай.

Бес кивнул. В его глазах мелькнуло понимание. Если Крыв пойдёт к лодке один, мы возьмём его тихо, но если он поднимет пленных и попробует угнать рыбацкую лодку, самострелами толпу не остановишь.

— Сегодня ночью садимся у самой воды, — сказал я. — Только ты и я. Крыв думает, что засада провалилась и все успокоились. Он выйдет.

— Выйдет, — согласился Бес. — Крысы всегда бегут. Рано или поздно.

Мы разошлись готовиться.