Речной Князь. Книга 2

Глава 3

Ярик

Форштевень вражеского ушкуя с размаху влетел в Зуб. Грохот удара был такой, словно раскололась сама земля.

Всё это время я намертво сжимал потесь и смотрел за корму. Гнус с Рыжим тоже застыли, вытаращив глаза. Оторваться от этого зрелища было невозможно — так же, как невозможно отвернуться от ревущего лесного пожара или схода лавины.

Резная песья морда на носу флагмана лопнула, как гнилой орех. Корабельный дуб смяло, толстые доски обшивки с визгом разошлись веером, и чудовищный треск перекрыл даже шум быков. Ушкуй подбросило на водяном горбе, развернуло лагом и с размаху приложило о камень второй раз. Теперь с жутким хрустом лопнули шпангоуты.

Мачта качнулась, со свистом описала дугу и рухнула на палубу. Она прошлась по людям у борта, как коса по траве. Кого-то смело за борт, словно тряпичных кукол.

Вода хлынула в пробитое брюхо. Намертво севший на Зуб флагман начал крениться. Палуба стремительно уходила из-под ног, люди дико метались, скользя по мокрой древесине, сбивая друг друга и цепляясь за снасти.

А потом в воду посыпалась тяжелая гридь. Элита княжеского войска, ударный кулак воеводы. Все в полном железе, в кольчугах и шлемах. Когда нос окончательно смяло, а корму задрало вверх, они посыпались за борт, как горох. Кто-то прыгал сам, в слепой панике надеясь выплыть, кого-то спихнуло рухнувшей мачтой, остальные просто скатились по накренившейся палубе прямо в кипящую пену.

В тихом омуте у них еще был бы крохотный шанс: сбросить шлем, отрезать пояс, стянуть через голову стальную рубаху. Но здесь, в бешеной мясорубке Быков, где струя крутила и с размаху била о камни, они покойники. Пороги безжалостно глотали их одного за другим. Через десять ударов сердца на поверхности осталась только белая пена да щепки.

Толпа мужиков в железе пошли кормить раков за время, которого хватит лишь трижды набрать в грудь воздуху.

Я видел, как тонут люди. Баренцево море в прошлой жизни хорошо мне это продемонстрировало — человек уходит под лед, и ты стоишь на палубе, бессильный что-либо сделать. Но там убивал холод, а здесь их убило железо, которое должно было защитить от топора и стрелы. Железо, ради которого они продавали свою кровь и жизнь.

Рыжий рядом со мной сипло выдохнул:

— Камнем на дно…

Гнус молча таращился на тонущий ушкуй. Лицо у него стало цвета паруса, а кадык судорожно дергался, будто Гнус пытался проглотить ежа, застрявшего в горле.

Флагман окончательно лёг на бок. Река заливала его нутро всё быстрее. Те, кто уцелел, сигали в воду и из последних сил гребли к торчащим валунам. Эти были налегке, поэтому река их отпускала.

Вражеский воевода стоял на корме до последнего. Потом снял шлем и бросил его в воду. Шлем пошел ко дну камнем. Воевода вынырнул и загреб к черной макушке Зуба. Плыл он неловко, рывками, работая только одной рукой — вторую намертво прижимал к пробитому боку.

— Живучий упырь, — с невольным уважением процедил Рыжий, не отрывая взгляда от воды.

Гнус судорожно сглотнул и крепче вжал приклад самострела в плечо. Голос его мелко дрожал:

— Кормчий… может, добьем? Пока они в воде барахтаются?

Я холодно посмотрел на него. Тощий, насквозь промокший, трясущийся от адреналина и холода. Вцепился в свое деревянное ложе, словно оно могло спасти его от всех бед на свете.

— Болты побереги. Негоже подранков добивать, — отрезал я. — Они на голых камнях посреди стремнины. Без лодки и оружия. Река их сама стережет получше любого острога. Потом заберем.

Гнус опустил самострел, и по его бледному лицу было видно — он до одури рад этому запрету. Убивать безоружных в воде ему на самом деле не хотелось.

Рыжий с тревогой обернулся в сторону Гнезда. Там сейчас насмерть бился «Змей». И говорить ничего было не нужно — мы все понимали, что пока мы тут топили флагман, ватагу могли пустить на дно.

Течение успело протащить «Плясуна» ниже порогов, пока мы глазели на крушение. Я навалился грудью на потесь, закладывая крутой разворот, чтобы вывести плоскодонку из водоворотов и лечь на обратный курс.

И тут мы их увидели.

Ниже Быков, куда струя выплевывала всё, что не перемолола на камнях, торчал осклизлый валун. На нем, в полусотне шагов от левого берега, сидели выжившие чужаки. Человек пять или шесть. Мокрые, безоружные, они жались друг к другу, как озябшие воробьи, а ледяная вода зло облизывала камень со всех сторон, грозя слизать и их при первом же неверном движении. Те, кто успел скинуть железо, всё-таки выгребли.

Один из чужаков, молодой и широкоплечий, вскинул голову на скрип наших уключин. Лицо у него было разбито, на лбу запеклась черная корка. Он смотрел на нас с бессильной злобой, готовый рвать глотки голыми зубами, даже точно зная, что это конец.

Гнус снова дернулся к самострелу.

— Сказано — не трожь! — рявкнул я. — На весла налегайте! Парус порван, на рванине против струи не вытянем. Гребите, жилы рвите, если хотите узнать, уцелел ли наш Атаман!

Я выровнял руль и началась каторга. Каждая сажень против течения давалась с кровью. «Плясун» полз обратно к Гнезду, как раненый зверь. Гнус надсадно пыхтел, брызгая слюной и поминая всех речных жителей, Рыжий греб молча, стиснув зубы.

Мы прошли мимо того самого валуна в двадцати шагах. Широкоплечий проводил нас ненавидящим взглядом. Остальные даже голов не подняли — сидели, тупо уставившись в бурлящую воду, а один мелко трясся всем телом. И непонятно было, от ледяной воды его так колотит, или от пережитого ужаса.

Я лишь запомнил это место. Камень у левого берега, сразу за нижним перекатом Быков.

Мы вползали обратно, и с каждым гребком берега становились всё знакомее. Вот затопленная коряга, за которую старый Щукарь вечно цепляет свою лодку, когда латает сети. Вот песчаная отмель, а вот и мыс, за которым прятались наши причалы.

Рыжий увидел первым.

— Дым, — сказал он, и его весло замерло в руках.

Я привстал на корме и увидел тонкую серую полосу над деревьями, но это был печной дым из трубы кузницы Микулы, а на воде, в полуверсте от Гнезда, разворачивался «Змей».

Рядом с ним болтался опустевший чужой ушкуй.

— Наши! — выдохнул Гнус. Голос у него сломался на середине слова. — Наши, живые, леший их задери!

Рыжий ничего не сказал, но на лице его расплывалась такая счастливая улыбка, что рассечённая щека наверняка болела, но ему было плевать.

Нас заметили с палубы «Змея» одновременно с тем, как мы заметили их. Кто-то на носу заорал и замахал руками, потом подхватил второй, третий, и вот уже весь борт ушкуя орал и показывал на нас пальцами. Я заметил, как Щукарь на корме привстал, приставил ладонь козырьком, щурясь на воду, и его сухое старое лицо разъехалось в широкой ухмылке.

Вёсла «Змея» ударили по воде, и ушкуй пошёл нам навстречу.

Мы сближались быстро. Когда между лодками осталось шагов тридцать, огромный, забрызганный кровью Бурилом вышел на нос «Змея». Он смотрел на нас и качал головой, будто не верил собственным глазам.

— Кормчий! — проревел он, и голос его перекатился над водой. — Живой, паскудник⁈

— Живой! — заорал я в ответ. — Флагман на Зубе! Разбили мы его!

На палубе «Змея» стало тихо. Ватажники переглядывались, открывали рты, кто-то переспросил соседа, тот переспросил другого.

— Как — разбился⁈ — это Щукарь. В его голосе сквозило недоверие, будто я сказал ему, что рыба научилась летать.

— На Зуб навёл! Они за мной в Быки полезли и на Зуб сели на полном ходу! Тяжёлая гридь на дне! Горсика людей на камнях сидит!

Повисла тишина, а потом «Змей» разразился рёвом.

Орали все разом и рёв этот покатился по воде и ударился о берега. Ватажники колотили вёслами по воде, по бортам, друг друга по спинам. Кряж, с перевязанными рёбрами, схватил соседа в охапку и тряс его, как тряпку, и оба ржали, и оба были в крови.

Кто-то завыл по-волчьи, задрав башку, и вой подхватили ещё двое. Этот вой мешался с хохотом и руганью, и всё это вместе было похоже на безумие, но это было безумие людей, которые готовились умирать, а теперь поняли, что выжили.

— Кормчий! — орал Клещ с рассечённым лбом, свесившись через борт. — Кормчий, ты бешеный! Ты лучший, слышишь⁈

— Трое на лодке против сорока! — хохотал кто-то. — Трое! На скорлупке!

Гнус стоял на носу «Плясуна». Его рот растянулся до ушей, и он махал руками, как будто это он лично разнёс флагман по брёвнышку. Рыжий сидел на банке и скалился кривой ухмылкой. Молча показывал ватажникам кулак, и ватажники орали ему в ответ.

Бурилом дождался, пока рёв утихнет. Поднял руку, и палуба замолчала, потому что когда Атаман поднимает руку — молчат все, даже после победы.

— К борту, — велел он. — Принимай «Плясуна».

«Змей» подошёл, и ватажники перекинули верёвки, притянули нашу лодку борт к борту. Щукарь поймал конец и закрепил привычным движением.

Я шагнул на палубу «Змея». Меня качнуло, потому что после маленького «Плясуна» настил ушкуя казался огромным и слишком устойчивым. Бурилом стоял передо мной и смотрел сверху вниз, а в глазах плясало что-то тёплое.

— Ты, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только мы, — безумнее всех безумцев, которых я встречал за двадцать лет. Если ты ещё раз выкинешь такое без моего приказа, я тебя лично удавлю.

— Понял, Атаман.

— Ни хрена ты не понял, — он положил руку мне на плечо и сжал так, что я поморщился. — Молодец. А теперь рассказывай, пока идём обратно. Всё рассказывай, с самого начала.

Волк стоял у борта, скрестив руки, и молча скалился в улыбке.

— Атаман, — подал голос Клещ, прижимая окровавленную тряпку к рассеченному лбу. — А с княжьими недобитками на камнях что делать будем? Уйдут ведь. Может, сбегаем налегке?

Бурилом мотнул башкой.

— Не уйдут. И ушкуй я к порогам не погоню. У нас пол-команды в крови. Ухвату с Кряжем лекарь нужен, иначе Ухват до заката не дотянет. Вернемся в Гнездо, разгрузимся, раненых обиходим, а попозже я за этими псами лодки пошлю. Река их на камне крепче железных цепей держит.

Ватажники согласно загудели — рисковать добычей и жизнями своих из-за пятерых смертников дураков не было.

Трофеи с захваченного ушкуя вытащили на берег и разложили у костра, пока «Змей» входил в протоку к причалу. Работали молча, деловито — ватага знала, что добыча после боя это святое, и считать её нужно при всех и сразу, чтобы потом никто не говорил, что его обделили.

Я стоял рядом с Буриломом и смотрел, как Щукарь командует разгрузкой. Старик ходил вдоль разложенного добра, тыкал носком сапога в тюки, щупал оружие, пробовал на зуб наконечники стрел, и бормотал себе под нос, то одобрительно крякая, то сплёвывая с досадой.

Добыча была. Шесть боевых топоров хорошей ковки. Два десятка стрел с калеными наконечниками. Запас вяленого мяса и рыбы, мешок ячменя, пол мешка соли. Рогатины, засапожные ножи, поясные ремни с бляхами, три шлема с подшлемниками, кожаные наручи. Еще луки и другое оружие похуже.

И три старенькие кольчуги. Всего три.

Бурилом стоял молча. Лицо у него было такое, будто он пересчитал деньги в кошеле, а потом обнаружил, что половина — медь.

Волк подошёл, присел на корточки рядом с разложенным добром, взял одну кольчугу, встряхнул, посмотрел на свет. Кольца мелкие, плетение плотное, хорошая работа. Сунул палец в дыру под мышкой, где болт прошёл навылет, и усмехнулся.

— Моя работа, — сказал он с мрачным удовлетворением. Потом бросил кольчугу обратно на кучу и обвёл взглядом всё остальное. — Щукарь. Это всё?

— Всё, — Щукарь развёл руками. — Подчистую выгребли.

— Три кольчуги, — Волк поднялся. — Два дерьмовых шлема без личин, а из оружия только топоры достойные да кистени. Негусто, мда.

Щукарь пожевал губу и посмотрел на Бурилома, как бы спрашивая — ты объяснишь или мне?

— Вся тяжёлая гридь шла на флагмане, — сказал Бурилом спокойным голосом. — Ты и сам это знаешь, Волк.

— На том самом флагмане, — Волк медленно повернулся ко мне, — который наш Кормчий посадил на камни.

Повисла тишина. Ватажники, которые слушали разговор, переглядывались. Минуту назад они орали от радости и хлопали меня по плечам, а теперь до них начало доходить.

— Постой, — Клещ, с замотанной тряпкой головой, поднялся от костра. — Постой-постой. Кольчуги, шлемы, вся тяжёлая справа — это всё на дне? На Быках?

— На Быках, — подтвердил я.

— На тех самых Быках, где водовороты, камни и течение бешеное?

— На тех самых.

Клещ сел обратно и заковыристо выругался.

Волк смотрел на меня и ждал, что я скажу. Бурилом и вся ватага смотрела на меня и ждала. По их лицам я видел одно и то же — горечь людей, которые выиграли бой и потеряли добычу.

Кольчуга в этом мире стоила столько, сколько чёрная кость зарабатывала за год. На флагмане с десяток воинов было в полном доспехе, плюс серебро, плюс бог знает что ещё. Целое состояние, которого хватило бы, чтобы усилить боевую мощь ватаги и ещё осталось бы на прокорм до зимы.

И всё это лежало на дне реки, в самом паршивом месте, какое только можно придумать.

— Река взяла плату, — сказал Бурилом, и махнул рукой. — Мы живы, корабль цел, вражин побили. Это уже больше, чем я рассчитывал. А с Быков не достать. Там водовороты и камни. Неча туда соваться.

Ватага молчала. Бурилом был прав, и все это знали. От этого было ещё тошнее, потому что правда иногда бывает хуже вранья.

Волк тоже вздохнул и выругался под нос, признавая правоту Атамана.

Я слушал Бурилома и молчал. В голове зрел план, но перед тем как его озвучить, мне нужно было кое-что проверить.

— Атаман, — сказал я. — Дай мне немного времени.

Бурилом посмотрел на меня из-под бровей.

— Зачем?

— Проверить кое-что. Потом скажу. Если ошибусь — значит, ошибся, и забудем. Если нет — будет разговор.

Бурилом помолчал, покатал слюну во рту, будто пробуя мои слова на вкус.

— Недолго, — сказал он.

Я кивнул и пошёл к воде.

Сел на корточки, там, где течение протоки облизывало глинистый берег, и опустил весло как можно глубже.

Дар включился привычно, как включается слух, когда закрываешь глаза. Река раскрылась передо мной живой картой.

До Быков было саженей четыреста, обычная рабочая дистанция. Дар дотягивался без натуги.

Я «ощупал» Зуб. Прошелся по дну и за ним, в затишке, где течение ослабевало и закручивалось, образуя карман спокойной воды. Там я обнаружил то, что искал. Течение сбило тела в одно место и придавило к камням.

Я потянулся к другим валунам. За каждым крупным камнем — то же самое. Предметы на дне, прижатые течением к камню. Река рассортировала их по весу — самые тяжёлые осели ближе к Зубу, те, что полегче, снесло дальше вниз.

Четыре места, где река спрятала добычу вместо того, чтобы унести.

Бурилом подошёл сам. Видать, наблюдал. За ним подтянулся Волк, а за Волком, как всегда бывает в ватаге, потянулись остальные.

— Ну? — Бурилом остановился надо мной.

— Не унесла его река, а спрятала, — сказал я и ухмыльнулся глядя на Атамана. — И я знаю как его достать.