Речной Князь. Книга 2

Глава 6

В избе несло дымом, горькими травами и кожей. Лучина, воткнутая в щель над столом, чадила, отбрасывая на бревенчатые стены дерганые тени. Казалось, нас тут не четверо, а целая толпа беспокойных духов.

Бурилом опустился на широкую лавку, привалился спиной к стене и вытянул раненую руку, кривясь от боли. Волк мерил избу шагами: три шага до двери, разворот на каблуках, три шага к оконцу. Половицы под его сапогами жалобно скрипели. Щукарь забился в самый темный угол, оседлал чурбак и молчал. Только глаза поблескивали из-под кустистых седых бровей. Старик ждал. Он не понимал, зачем его позвали, после того как он при всей ватаге предложил уходить в болота.

Снаружи, пробиваясь сквозь толстые бревна, шумел ночной лагерь. Я разбирал отдельные выкрики: «князь», «сотня», «на убой».

Пусть шумят. Пусть выплескивают страх. Пока они воют на луну, мы будем думать, как эту луну спустить на землю.

Волк резко остановился прямо передо мной. Его глаза горели недобрым огнем. Он чуял кровь и с нетерпением ждал, что же я предложу.

— Ну? — бросил он, упирая руки в бока. — Говори, Малёк. Ты там у костра складно пел — бить будем. Кого ты бить собрался своей тощей рукой? Княжью дружину? Полтысячи копий в железе? Да нас в фарш порубят раньше, чем мы за топорища ухватимся!

Я усмехнулся и неторопливо сел на чурбак у стола. Мельтешить сейчас нельзя. Подвинул к себе обгоревшую лучину. Пусть подождет. Тишина в таких делах стоит больше крика.

— Не дружину, — сказал я, глядя на Атамана сквозь огонь. — Корабли.

Волк осекся, так и не выдохнув набранный в грудь воздух. Щукарь в своем углу заворочался, скрипнув деревом.

— У Изяслава под два десятка посудин, — продолжил я, с прищуром оглядывая мужиков. — Три больших ушкуя, остальные — средние и лёгкие лодки. Всё стоит в Городце. Вот их мы и пустим по ветру.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной кто-то из ватажников ругается матом, и как сипло, с присвистом дышит Щукарь.

— Сожжем, — медленно повторил Волк, будто пробуя это слово на зуб. — Корабли. В Городце. Прямо под носом у сотни гридней. Ты, Малёк, головой о банку не бился, когда мы на Зуб шли?

— Волк, — голос Бурилома прозвучал тихо, но Волк щелкнул зубами и заткнулся. — Не юродствуй.

Атаман цепко вглядывался в моё лицо. В его глазах читался интерес человека, который всю жизнь выживал чудом, и сейчас его чутье говорило — слушай этого тощего безумца.

— Дальше толкуй, Кормчий.

— Без лодок Изяславу до Гнезда быстро не добраться, — сказал я, поворачиваясь к Атаману. — По берегу, через леса и топи, он дружину не поведет — лошади ноги переломают, обозы увязнут. Пока новый флот срубит да смолой покроет — год пройдет. А то и два. К тому же князь Глеб из Залесска ждать не станет. Увидит, что Изяслав беззубый остался — сразу в горло вцепится. Не до нас ему будет.

Щукарь крякнул и вытер бороду пятерней.

— Складно плетешь, Кормчий. Как по писаному. Только как ты в Городец-то сунешься? Там дозоры на реке, стража на пирсах, там мышь не проскочит…

— «Змей» в Городец и не пойдет, — я оскалился. — Пойдем мы. Ночью и по воде.

Щукарь поперхнулся собственным вздохом. Волк уставился на меня так, будто у меня на лбу вырос третий глаз.

— По воде, — процедил Волк. — Вплавь. В весеннюю воду, от которой кости сводит через десять ударов сердца. Мимо стражи, к лодкам, которые элита стережет. И что потом, Малёк? Вынырнем и начнем зубами княжьи доски грызть⁈

Я позволил себе жесткую усмешку.

— Ты, может, и зубами будешь, если у меня огоньку не возьмёшь, — Волк хмыкнул, уставившись в мои глаза. — Мы огонь принесем. Такой огонь, который ни одна река не зальет.

Щукарь аж подскочил со своего места, едва не опрокинув чурбак.

— Огонь, который водой не зальешь⁈ — голос старика сорвался на хриплый сип. — Ты что несешь, Кормчий⁈ Сказки бабкины⁈ Такого отродясь не бывало!

— Бывало, — жестко припечатал я. — Ромеи на южных морях таким огнем целые флоты жгли. Смесь особая. Липнет к дереву намертво, жрет смолу и доски, горит жарче кузнечного горна. Водой польешь — только пуще займется, — я выдержал короткую паузу. — И я знаю, как это варево мешать.

Волк фыркнул так, что лучина на столе замигала.

— Ромеи! Которые тыщу лет как в земле сгнили! И ты, сопляк, значит, знаешь их секреты⁈

— Знаю. Дело нехитрое, если нужные камни добыть.

— А какие камни? — Бурилом спросил это так буднично, будто мы о починке невода толковали. Он один в избе не скалился и не дергался. Сидел и смотрел на меня, как смотрят на клинок — прикидывая, не сломается ли он о первый же костяк.

— Желтый камень нужен. Сера. Воняет тухлыми яйцами, когда горит. И селитра нужна — соль белая, горькая, язык холодит. Ее знахари от горячки дают, а алхимики в свои котлы крошат. И уголь жженый. Уголь-то мы нажжем, а вот соли с серой здесь нет.

— И где ты это возьмешь⁈ — Волк раздраженно взмахнул рукой, едва не зацепив потолочную балку. — У нас тут лес да гнилое болото! Комары да лягушки! Ни знахарей тебе, ни купцов! Может, тебе еще звезду с неба достать, чтобы князю в задницу засунуть⁈

Я промолчал. Волк был прав — в Гнезде таких редкостей не водилось. За ними нужно было идти к чужим людям.

Бурилом поскреб пальцами густую бороду. Глаза его сузились до узких щелок.

— Вольный Город. Устье, — глухо произнес Атаман. — Там торг не стоит. Хазары, свеи, ромеи недобитые — кого там только черт не носит. Тащат всякую дрянь со всего света. Если твоя белая соль где и есть, Кормчий, то только там.

Щукарь звонко хлопнул себя ладонью по колену.

— Горбун! — воскликнул старик. — Лекарь в Каменном конце, у кривого моста! Торгует мазями да порошками заморскими, гнида жадная. Цены дерет в три шкуры, но товар держит всякий. Ежели у кого эта дурь сыщется, так у него!

Атаман согласно кивнул. Видно тоже знал его.

Волк переводил ошарашенный взгляд с Атамана на Щукаря. До него только сейчас начало доходить, что это не пустой треп.

— Погодите… — Волк сглотнул, кадык на его шее дернулся. — Вы что, взаправду собрались? В Вольный Город идти? За какими-то порошками, про которые Кормчий сказки сказывает⁈

— А у тебя другой выход есть? — Бурилом поднялся с лавки. В его голосе залязгало железо. — В болота поведешь? Кору жрать? Или сядешь тут на задницу и будешь ждать, пока Изяслав придет и твою кишку на вертел намотает?

Волк стиснул зубы. Руки его сжались в кулаки, но он промолчал. Возразить Атаману было нечего.

— То-то же, — Бурилом снова посмотрел на меня. — Допустим, Кормчий. Дойдем мы до Города, купим твои камни. Сваришь ты эту грязь. Дальше-то что? Как мы к кораблям подберемся? Там дозоры не спят.

Я встал с чурбака. Подошел вплотную к столу. Нашел кусок угля, который Бурилом оставил после своих расчетов, и с сильным нажимом провел по доскам столешницы толстую кривую черту.

— Вот река. Вот Городец. Тут княжьи пристани. Три ушкуя стоят борт к борту. Ночью грилни спят. На самих лодках — по одному, максимум по двое сонных часовых.

— И что? — не унимался Волк. — Мы подплывем и вежливо попросим их сгореть?

— Мы оставим лодку выше по течению, чтобы видно не было, а к пристаням пойдем по воде.

Я начертил углем несколько маленьких квадратов вокруг кораблей.

— На плотиках.

Щукарь снова поперхнулся, закашлялся, застучав себя кулаком по впалой груди.

— Опять ты дурь городишь⁈ В воду⁈ Весной⁈ Да там через полверсты у тебя жилы узлом завяжутся! Ко дну пойдешь камнем!

— Никто нырять не будет, — отрезал я. — Сколотим из сухих жердей щиты в рост человека. Снизу — бревно-киль, чтобы на волне не крутило. Намажемся салом от холода. Ложишься на щит грудью, тело почти всё над водой. Ногами не бьешь — тихо подгребаешь руками. Темнота скроет.

Волк подался вперед, впившись взглядом в грязный стол.

— Подошел к ушкую, — продолжил я, постукивая углем по доскам. — Зацепил горшок со «смертью» под борт. Запалил — и тихо отходишь по течению. Пока искра до варева доберется, нас уже река на версту унесет. А когда жахнет… собирать им будет нечего.

Мужики оторопели, глядя на меня во все глаза.

— Это так, прикидки, — добавил я. — Без камней ничего не получится. Разве что Волк всё же зубами попробует, — я усмехнулся и Волк усмехнулся в ответ, оценив шутку. — Как добудем камни, тогда и план вам обрисую годный.

Волк смотрел на мои чертежи. В его глазах недоверие медленно, с хрустом ломалось, сменяясь азартом, ради которого такие люди и живут.

— Сжечь флот Изяслава… — пробормотал он, облизнув пересохшие губы. — Прямо в его логове. Да об этом слепцы на торгах песни петь будут. Если выгорит — мы станем королями этой реки.

Бурилом смотрел на стол, на черные пятна, обозначающие горшки под княжьими бортами.

— Сколько людей надо на ночное дело? — спросил Атаман.

— Человек пять, не меньше. Горшков надо будет много. Одному не утащить. Но это всё потом, Атаман. Сначала — камни. Без камней и разговор пустой.

Бурилом коротко кивнул. Он оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня.

— Где ж мы так провинились, наймит Чернобогов, что нам тебя река принесла? — Атаман покачал головой. — Ты же наглухо дурной. Но… это выход. Если лодки спалим, время выгадаем, а там поглядим.

Волк хищно оскалился, обнажив крепкие зубы.

— А мне по нраву. Я лично с тобой на это дело пойду. Такую потеху я ни в жизнь не пропущу.

— Давайте решать, кто на торг пойдет, — прервал его Атаман. — Я — потому что барыгу Горбуна знаю, он только со мной дело иметь станет. Ты, Кормчий — потому что в порошках своих разбираешься, чтобы нас не обдурили. А Волк…

Атаман повернул голову и посмотрел на ушкуйника давящим взглядом.

— А Волк пойдет спину нам прикрывать. И чтобы я его тут одного не оставлял, пока в Гнезде моей руки нет.

Волк дернулся, словно его пнули под колено.

— А ватага⁈ Тридцать глоток без Атамана? А пленные⁈ Да они тут друг другу глотки перегрызут!

— Щукарь присмотрит, — припечатал Бурилом. — И дело у него будет такое, чтоб дурные мысли в голову не лезли.

Он повернулся к старику. Щукарь мгновенно подобрался.

— Слушаю, Бурилом.

— Трофейный ушкуй. Тот, что после абордажа взяли. Пока нас не будет — займешься им.

Щукарь кивнул, напряженно ожидая продолжения.

Я вмешался:

— Помнишь, Атаман, наш уговор? Если «Плясун» с косым парусом против ветра выгребет, поставим такую же снасть на большой боевой корабль.

Бурилом посмотрел на меня.

— Помню. Слово моё твердое.

— «Плясун» выгреб. Пора долги отдавать.

Щукарь хмыкнул, почесав узловатыми пальцами всклокоченную бороду.

— Ишь ты. Косой парус на ушкуй натягивать собрался.

— Косой парус — это половина дела, — я шагнул к старику. — Крылья нужны. Те самые боковые шверты, что не дают лодке боком по воде скользить.

Щукарь пожевал губами, прикидывая.

— Крылья… Такие же, как на «Плясуне» рубили?

— Такие, да не такие. Ушкуй в три раза тяжелее, его течением сносит как бревно. Лапы нужны здоровенные. В полтора роста мужика, из дуба. Дубина вытешет, он для первой лодки рубил, руки помнят. Микула в кузне оси железные скует и петли. А ты, Щукарь, парус сошьешь. Вместе кроили, сам знаешь как.

Старик покачал головой, но в глазах его зажегся тот самый блеск, который бывает только у хорошего мастера перед невозможной задачей.

— Парус я сошью, дело знакомое. И Дубина свои деревяшки вытешет. Только скажи мне на милость, Кормчий… На легком «Плясуне» эта твоя блажь еле поместилась, а ушкуй — зверь тяжелый, осадка глубокая. Не выйдет ли так, что мы этими крыльями ему борта выломаем к лешему?

— Не выломаем, — уверенно ответил я. — На тяжелом корабле этот рычаг как раз лучше работает. Ушкуй ляжет брюхом на воду, опустит крыло, упрется в реку и попрет как бык, хрен с курса собьешь. Вместо этих лап лучше бы киль, но тогда по мелководью не пройдём.

— Как бык, говоришь… — Щукарь с хрустом размял шею. — Ладно. Ты пока ни в чем не наврал, Кормчий. Сделаем твоего быка. Но учти — если эта скотина на первом же развороте кверху брюхом ляжет, я тебе лично уши тупым ножом отрежу.

— Договорились, — я усмехнулся, не отводя взгляд. — Уши мои, если облажаюсь.

Волк слушал наши корабельные споры молча. По его лицу было ясно, что половину слов про шверты и рычаги он не понимает, но лезть с вопросами не станет — гордость не позволяет ушкуйнику признаться, что тощий сопляк знает о кораблях больше него.

Бурилом грохнул здоровой ладонью по столу так, что лучина подскочила.

— Всё. Спели и хватит. Завтра на рассвете грузим серебро и выходим в Город. Щукарь — за старшего. Ватагу к топорам приставь, чтоб дурью не маялись. Пленных тоже к работе приставь по хозяйству.

Он поднялся во весь свой огромный рост.

— Эта задумка — чистое безумие, — сказал Атаман, глядя прямо на меня. — Но другого пути у нас нет.

Дверь избы хлопнула за нашими спинами, отрезав пропахший овчиной воздух от ночного холода.

Ватага у костров уже стихла. Люди устали бояться и разбредались по темным углам спать.

Я стоял на крыльце и вдыхал речной воздух. Где-то там, вниз по течению, ждал Вольный Город с его купцами и алхимиками. А выше, за порогами, стоял Городец, где князь Изяслав еще не знал, что его непобедимый флот скоро превратится в пепел.

Если я всё рассчитаю правильно.

А если нет — в пепел превратимся мы.