Фаворит 11. Русский век

Глава 13

Третий Закон: Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.'

Артур Чарльз Кларк

Петербург.

30 июля 1742 года.

— Тётушка, а что вот это? — спросил Его Императорское Величество Пётр Антонович.

Елизавета Петровна нахмурилась и посмотрела налево, туда, где стоял Пётр Иванович Шувалов. Министр Развития сегодня отдувался за все то, что видят престолоблюстительница и государь. А видят они многое.

— А сие, ваше императорское величество, — воздушный шар. Он поднимается за счёт тёплого воздуха, — выдал справку министр Развития.

Перед этим выходом Шувалову пришлось изрядно потрудиться, чтобы заучить характеристики тех новшеств, которые сейчас рассматривал пятилетний ребёнок.

— Мне сие более по душе, чем это… телефона, — сказал император. — Шипит нечто в ухе, не разобрать. А тут покорение неба.

Да, прототип телефона, продемонстрированный императорской чете, как и пока что модель электрического телеграфа, не произвели впечатление. Что-то шипит, что-то там передается. Не понять что именно. А вот с воздушным шаром все было в динамике, так что более понятным.

Пётр Антонович не был семи пядей во лбу, но считался весьма сообразительным и усидчивым мальчиком. Император не понял, о чём ему рассказывают, однако неизменно делал вид, что разбирается во всех конструкциях и принципах работы — если, конечно, ему слегка подсказать. Рано еще императору в этом всем разбираться. Но программа первого класса школы, та, что утверждена канцлером Норовым и предложена Министром Культуры и Просвещения Юлианой Норовой.

— Желаю кататься на паровозе! — требовательно заявил император.

— Пока я не буду уверена, что это абсолютно безопасно, ты, Петруша, на паровозе кататься не будешь, — строго, почти по-матерински ответила Елизавета Петровна.

Впрочем, в последнее время Лиза, действительно, проводила с императором Петром Антоновичем куда больше времени, чем это делала его мать.

Анна Леопольдовна практически замкнулась в себе. Посещала разве что заседания Государственного совета, и то не все. Всё чаще она проводила время в собственной спальне, предаваясь тоске по несбывшимся мечтам. Ну а ещё, наконец, были пристроены на службу люди, начинавшие свою карьеру ещё при Анне Иоанновне.

Отношения между Елизаветой и её племянником были странными. Лиза словно стеснялась того, что всё сильнее ощущает по отношению к ребёнку материнские чувства. А Пётр Антонович всем сердцем тянулся к той, в ком чувствовал любовь и ласку.

— Ну, тётушка Лиза! Ну пожалуйста! — продолжал канючить русский император.

Елизавета состроила строгое выражение лица, затем отыскала взглядом в императорской свите Нартова и Ломоносова. Они, после Шувалова, выступали в роли экскурсоводов.

— Что скажете, господа? Сколь не опасна сия затея? — спросила блюстительница престола.

То, что ответа не последовало сразу, Елизавету насторожило. Впрочем, заминка была связана с тем, что Ломоносов и Нартов не сразу поняли, кому именно следует отвечать.

Они прекрасно ладили между собой. Более, чем за пять лет совместной работы сумели распределить обязанности так, что нигде не пересекались и не мешали друг другу.

Считалось, что паровоз — изобретение Ломоносова и Нартова одновременно. Однако Ломоносов выступал как конструктор, а Нартов руководил инженерами, воплощавшими замысел в жизнь. При этом работали над проектом многие.

И оба выдающихся русских ученых знали, что главную роль в этом изобретении играет Александр Лукич Норов. Они смирились с тем, что русская наука движется вперёд усилиями одного человека, а новые изобретения представляются миру именами многих.

Так что даже не слишком религиозный Ломоносов в последнее время всё чаще заглядывал в церковь, пытаясь найти ответы на вопрос, как возможно, что один человек знает столько всего, и притом того, что ещё никем на земле не разгадано и не изучено.

— Вообще, ваше императорское величество, — всё же взял на себя ответственность Ломоносов, — сия конструкция безопасна. Тем паче, что с его императорским величеством на борту мы разгоняться не будем. Самое большее — двадцать километров в час.

— А сколько это? — озабоченно спросила Елизавета, обнимая Петра Антоновича.

Император зарылся в пышное платье своей родственницы.

— Это скорость немногим быстрее, ваше высочество, чем добрый конь, идущий рысью, — ответил Нартов.

Елизавета Петровна посмотрела на племянника. На того, кого ещё недавно подумывала свергнуть, а временами — и вовсе убить. И вот теперь она любила этого мальчика всем сердцем и была благодарна судьбе за то, что несколько раз, когда всё казалось возможным, не решилась на убийство. Благодарна была и за то, что Анна Леопольдовна оказалась не лучшей матерью — больше смотрела в прошлое, чем в будущее.

— Хорошо. Вместе прокатимся. Чтобы никто ничего крамольного не сказал, — приняла непростое решение Елизавета Петровна.

Она постоянно видела заговоры. Ей казалось, что каждый, кто её окружает, так или иначе, думает либо свергнуть императора, либо оттеснить её саму, блюстительницу престола. И сейчас она была уверена: если не сядет вместе с императором в поезд, то все решат, будто она подвергает опасности Его Императорское Величество, желая смерти Петру Антоновичу.

Пётр Иванович Шувалов кивнул в сторону Нартова и Ломоносова, и те отправились отдавать необходимые распоряжения по подготовке паровоза к отбытию.

Железная дорога из Петербурга в Царское Село и из Петербурга в Гатчино была проложена ещё три года назад. Сначала это была деревянная дорога, где рельсы покрыты медными пластинами. Благо, что уральские заводы производили много меди и она уже сильно упала в цене. Но едва успели достроить участок до Гатчины, как начали замену на чугунные рельсы.

То, что железная дорога вела в Царское Село, было понятно — это уже не просто увеселительная забава, а соединяющая дорога разраставшееся поселение с Петербургом, да ещё и рядом расположенных многочисленных усадеб.

В Царском Селе сейчас располагались многие учебные заведения. Был лицей на две сотни человек, морское и армейское пехотные училища, ремесленное, завод по производству шариковых самопишущих ручек и других предметов для письма и ведения бумаг. Еще тут был театр, военная часть. Так что Царское Село превратилось в город-спутник Петербурга, и немалого размера.

А вот направление на Гатчину имело уже иной смысл. Гатчина превратилась в крупный военный городок, где размещалось не менее пятнадцати тысяч солдат и офицеров. Здесь же находились склады нового вооружения, включая пушки новейшего образца на лафетах 1741 года.

Так что железная дорога между Гатчиной и Петербургом решала, пусть и локальные, но важные военные задачи — своего рода испытание возможности использования железных дорог для военных нужд.

Прозвучал гудок. Елизавета Петровна вцепилась в подлокотники кресла, и это несмотря на то, что была пристёгнута ремнём безопасности. Пётр Антонович, напротив, проявлял живое любопытство и всё норовил подняться, чтобы посмотреть в окно.

— Не угодно ли будет, вашему императорскому величеству, чтобы бы я подложил для удобства подушку? — спросил Михаил Васильевич Ломоносов, понимая, что императору хочется видеть, как мимо проносятся люди, строения, деревья.

— Пожалуй, — отвечал государь.

На самом деле, паровозы системы «Локомотив-3» уже были настолько безопасны, насколько это вообще было возможно. Первые два образца, так и не пошедшие в серию, страдали «детскими болезнями» — вплоть до взрывов котлов. Теперь же железнодорожный транспорт считался вполне надёжным. За несколько месяцев курсирования поездов между Гатчиной и Петербургом, а также, пусть и реже — в Царское Село, не произошло ни одной серьёзной аварии, если не считать человеческий фактор.

— Туду-тудух… — перестукивались колёса.

Елизавету Петровну, конечно, предупреждали, что скорость не превысит двадцати километров в час. Но Ломоносов откровенно слукавил: поезд шёл, как минимум, на десять километров быстрее.

Однако вскоре дочь Петра Великого перестала бояться. Сначала бросила быстрый взгляд в окно, затем уставилась в него, раскрыв рот. Лишь провожая взглядом проносящиеся мимо деревья и дома.

Многие из придворной свиты, находящиеся так же в вагоне перестали смотреть наружу и уставились на Елизавету. Реакция престолоблюстительницы была маркером того, как нужно поступать остальным.

Она всё ещё была прекрасна. Её желали многие, но вот сейчас, с приоткрытым ртом, Лиза выглядела по-настоящему первой красавицей России.

Возможно, потому она и оставалась первой, что жена канцлера, Юлиана Магнусовна, старалась одеваться чуть менее ярко, даже блекло. И всё же она тоже притягивала взгляды, правда, лишь тогда, когда была уверена, что этого никто не заметит. Многие опасались Александра Лукича Норова, прекрасно зная его нрав и понимая, что за жену он способен серьёзно испортить жизнь любому придворному.

Смельчаки, пытавшиеся заигрывать с Юлианой, находились, но всегда рядом оказывался кто-то из Тайной канцелярии, быстро и доходчиво объяснявший степень их неправоты, даже если это был князь или граф. Тайная канцелярия не дремала. А Норова уважали все. На страхе ли, или на принятии его программ развития, но уважали.

Пятая Всероссийская ярмарка достижений началась почти сразу после окончания научной конференции и проходила уже третий день. И только сейчас, под закрытие мероприятия, пожаловали сразу и император, и блюстительница престола.

Новые станки — фрезерные, сверлильные. Были тут и новые механические сеялки, косилки. Презентовалась первая паровая лодка — небольшой кораблик длиной в десять метров, большую часть которого занимал паровой двигатель.

В Нижнем Новгороде уже на стадии первых испытаний находился полноценный пароход. Но это был секрет, государственная тайна. Но ровно до того момента, пока пароход не появился на Волге и не преодолел первые две версты по водной глади.

Скрывать изобретение уже не имело никакого смысла, поэтому, напротив, решили: лучше показать миру нечто подобное, прославляя русскую науку и русских инженеров, чем держать всё в тайне. Примерно та же история была и с паровозами.

— А не боитесь, Пётр Иванович, — обратилась к Шувалову Елизавета Петровна, — нет ли страха, что англичане, али голландцы, али ещё кто иной перенимут всё вот это и будут пользоваться? Помнится мне, как светлейший князь Норов много рассказывал о том, что нужно соблюдать тайны.

— Ваше великое высочество, — отвечал Шувалов, — опасения в том, что иные перенимут наши технологии, как изволит выражаться Александр Лукич Норов, несомненно имеются. Однако тут ещё важно быть впереди всех иных держав, которые за нами гонятся. И если мы замкнёмся в себе и не будем смотреть, что делают иные, то уже скоро нас обгонят. Нынче у нас есть добрые инженеры, изобретатели, рабочие на трёх заводах, где всё это производится. А вот есть ли это же самое у тех же англичан? Пока нет. А будет — так у нас должно быть ещё лучше…

— И куда вы только гоните, все спешите, словно бы не успеете, — сказала Елизавета Петровна, спускаясь по специально подведённому для неё трапу с вагона.

— Ваше императорское величество, ваше великое высочество, — на перроне императора и блюстительницу престола встречал товарищ министра развития Артемий Петрович Волынский. — По душе ли вам пришлась сия поездка?

Елизавета с некоторым пренебрежением посмотрела на Волынского. Никогда в своей жизни она бы не приняла его на высокую должность, если бы на этом не настаивал Норов. Лиза помнила унижения, испытанные во время общения с этим человеком более пяти лет назад. Тогда Волынский склонял дочь Петра к перевороту.

И вроде бы Артемий Петрович принёс извинения, показался изменившимся, наученным горьким опытом. Но осадок всё равно оставался.

— Поездка сия доставила мне удовольствие, — слукавила Елизавета.

На самом деле ей было очень страшно. Но не может же бояться та, кто занимает российский престол. А что касается малолетнего императора, то он был в восторге.

Будущего государя воспитывали одновременно и военным, и инженером. Причём ни в коем разе не военным инженером. Ранее можно было сказать, что военный инженер и просто инженер — почти одно и то же. Теперь всё было иначе. И пусть Петр Антонович и не понимал, как устроен паровоз, но государю успели привить восхищение новыми технологиями.

— А что, военных достижений у нас нет? Отчего более оружием не хвастаетесь? — обратилась Елизавета к Волынскому. — Отчего не ведете на этот… полигон.

Артемий Петрович прекрасно знал: блюстительница престола, даже если мстить не станет, то ёрничать и воспринимать его в штыки будет неизменно. Об этом он говорил и с канцлером, получая последние наставления перед должностью.

— Ваше великое высочество, думаю, что уже сегодня о достижениях русского оружия станет известно всем, — сказал Волынский, тем самым выдавая себя как одного из хранителей военных планов российского командования.

— Пётр Иванович, а ты тоже настолько уверен в расчётах канцлера, что считаешь, что именно сегодня до конца дня придут сведения? — спросила Елизавета у Шувалова. — Уже за полдень. Нынче обед и все, вечер.

Пётр Иванович с Волынским даже поспорил. Причём на круглую сумму. Шувалов был уверен в таланте, если не в гении Норова, но то, чтобы военная кампания развивалась так стремительно и словно по часам, даже для него это казалось сказкой. А вот Волынский был убежден, что если Норов сказал, что будет так, то иначе быть уже не может.

И тут, словно по заказу, к процессии прорывался фельдъегерь. Или, как на Руси говорили, вестовой.

Его остановили в семидесяти метрах от высокопоставленной толпы высших сановников Российской империи. Охранное отделение Тайной канцелярии не дремало. Тем более, когда самолично Фролов возглавлял безопасность императора и блюстительницы престола.

Посыльного разоружили, обыскали и только после этого, в сопровождении сразу трёх бойцов, сопроводили к Елизавете Петровне. Или к императору, руку которого она держала в своей.

Сердце у Елизаветы забилось. Столько говорили о том, что Восточная Пруссия может стать Россией. Столько нагнетал эту тему Норов, уверяя, что подобный шаг станет для России переломным моментом в будущем развитии.

И вот теперь посыльный стоял в поклоне и ждал разрешения говорить.

— Приказывайте, ваше величество, — усмехнулась Елизавета, указывая на императора и чуть заметно подталкивая его в спину.

Мальчик шагнул вперёд, нахмурил брови, считая, что так выглядит взрослее и грознее.

— Говори! — потребовал Пётр Антонович.

— Кёнигсберг и ряд городов Восточной Пруссии — наши. На сегодня запланирована присяга всех жителей. Его светлость уверяет, что никаких сложностей с этим не будет, — передал посыльный и протянул письмо.

Пока присутствующие находились в оцепенении, наблюдая за реакцией Елизаветы и императора, чтобы лишь затем начать ликовать, письмо перехватил сотрудник Тайной канцелярии. Он развернул его, достал нож, поскрёб по бумаге, откусил край — всё было чисто: послание не отравлено.

— Разве же не должны мы поддержать новых наших подданных и не восславить силу русского оружия? — спустя некоторое время сказала Елизавета Петровна.

— Виват русскому оружию! Виват канцлеру Норову! Виват России! — провозгласила блюстительница престола.

Да! Норову тоже виват! Отошла Лиза, уже не мстит и не жаждет этого мужчину. Видит, что он — дар Благородицы России. И даже то, что начался диалог со старообрядцами, Лиза воспринимала уже намного проще. Норову можно. Он же благо для империи.

— За веру, царя и Отечество! — чётко, с чувством собственного достоинства, сказал посыльный.

— Генерал! Я назначаю вас генералом! — воскликнул император.

Петр Антонович не все понял, но видел, что принесенные сведения шокировали всех.

— Ваше величество, но генералом — это уж слишком. Пусть господину ротмистру чин полковника отходит, — тихо, на ухо, поправила государыня государя.

Пётр Антонович вновь насупился, являя обиду. Ему хотелось сейчас жаловать всех.

— Немедленно возвращаемся в Летний дворец! Приказываю за счёт казны выкатить бочки с вином и пивом, и угощать людей, особливо тех, что будут в мундирах, даже пусть и в солдатских, — провозгласила Елизавета Петровна.

У неё с самого утра было игривое настроение. Она хотела веселиться. Хотела даже оседлать этого ненавистного Волынского, который смотрел на неё томным и одновременно ненавидящим взглядом. На одну ночь Артемий Петрович, как уверяла себя Елизавета, вполне сгодится. А то, кто знает, сколько ещё её муж, Иван Тарасович Подобайлов, проведёт на войне. Не оставлять же собственную постель холодной.

Новость о Кенигсберге и Восточной Пруссии тут же стала распространяться по всей России. И, учитывая тот задор и тот размах, с которым праздновали присоединение Восточной Пруссии к России в Петербурге, в других городах старались не отставать от столицы.

Не всю немецкую агентуру удалось вычистить. Да и те, кто пытался играть на две стороны, поняли: Россия своего не отдаст. Все, кто симпатизировал Фридриху больше, чем России, находясь при этом в Российской империи, осознали это очень ясно.