Фаворит 11. Русский век

Глава 9

Смекалистый силен втройне. Он побеждает на войне.

Пословица.

Восточная Пруссия.

23–24 июля 1742 года.

Деревни и города проносились мимо, причём, с такой скоростью оставались позади, что казалось, и не каждый посыльный недавно образованной фельдъегерской службы может столь быстро преодолевать расстояния. Это вопрос, конечно, восприятия. И для человека из будущего такие скорости были бы черепашьими.

Мой отряд в шесть тысяч человек и в двадцать тачанок, телег с устроенными на них пушками-картечницами, за сутки преодолевал до семидесяти километров в сутки. Феноменально? А то!

Правда, кроме технических средств, которые позволяли нам это делать, кроме даже избыточного количества лошадей, причём отборных, возможно, и самых сильных и выносливых во всей русской армии, я ещё жульничал. Впрочем, слово не то… Я и мои люди долго и кропотливо работали над тем, чтобы сейчас выдвижение русских, и не только, войск было максимально быстрым и, несмотря на ожидание удара как такового, неожиданным.

В этом времени нет средств объективного контроля, нет аэро и фото сьемки, спутников и беспилотников. Так что понять, что происходит и куда это отправились русские войска, крайне сложно, если вообще возможно. Этим нужно пользоваться.

По всему протяжению нашего пути на территории Российской империи были организованы магазины. У нас не было особой нужды тянуть с собой множество повозок с фуражом и провиантом. Определены места остановок и пополнения всем необходимым. Причем, кроме интендантов, в моем отряде никто не занимался даже погрузочными работами. Все делали люди на местах, предоставляя время для полноценного отдыха солдатам и офицерам.

Походные кухни несколько замедляли ритм, но позволяли в итоге экономить до четырех часов в день на обустройстве краткосрочных стоянок. Варить кашу на ходу — это так облегчало задачу быстрого передвижения, что даже многим и не верилось. Вот, остановились на краткосрочный привал и все направились к полевым кухням. За полчаса поели, и в путь. Шли суворовским методом, когда солдаты за сутки спали дважды, но понемногу. Так что и ночью мы также передвигались.

Подобная спешка была обусловлена тем, что нашему врагу обязательно станет известно о выдвижении немалого отряда под моим личным командованием. Но они не должны успеть качественно отреагировать на угрозу, а также их может ввести в заблуждение то, что я иду всего лишь с шестью тысячами солдат. Да и не факт, что найдутся и быстро организуются некие соглядатаи, что отравятся одвуконь в Пруссию.

Ведь еще и Тайная канцелярия сработала. Некоторых личностей, что обитали в пограничье и в Курляндии, либо вычистили, если было хоть какое доказательства работы на неприятеля, ну или установили слежку.

Только уже на самой границе с Восточной Пруссией, в Курляндии, расположены две дивизии. Враг должен думать, что это и есть все наши войска, что отправятся на войну. И это ещё не все силы, которые будут задействованы в манёвренной войне с Фридрихом Прусским.

Где-то сейчас, не так чтобы далеко от нас, должен идти союзный флот Северной Антанты. На бортах русских, датских и шведских кораблей находится десант более, чем в двадцать тысяч штыков. Они должны будут подойти к Кёнигсбергу к полудню через два дня. К этому времени я тоже там буду.

— Барон Мюнхаузен, премьер-майор, готовы ли вы быть тем первым русским человеком, который зайдёт в русский город Кёнигсберг? — спрашивал я вероятного будущего фантазёра, когда мы уже были на землях Восточной Пруссии.

Во время перехода мне очень нравилось его шокировать. Он тогда выглядел смешно, несколько недоумённо и очень забавно хлопал своими необычайно длинными ресницами. Не ресницы — а мечта любой женщины. А усищи-то какие! Интересное лицо, ему бы комиком бысть и кревляться со сцены.

— Прошу простить меня, ваша светлость, но я не русский, — говорил мне Мюнхаузен.

— А зато как храбро сражаетесь за Россию! Позвольте мне считать вас русским. Уверен, что это вас нисколько не оскорбит, — сказал я, продолжая издеваться над недоуменным бароном.

Мы стояли растянутой колонной на двух сходящихся лесных дорогах. Оставался последний рывок и это место было выбрано заранее, чтобы отдохнуть перед подвигом. Карты Восточной Пруссии с каждым образом зарисовывались, причём не один год. Я почти уверен, что карты, которые сейчас у меня и которые будут находиться у моих офицеров, нисколько не хуже, чем могут быть у самих пруссаков.

Две другие русские дивизии сейчас двигались так, как принято в это время: достаточно быстро, но в открытую и сильно южнее. У них была задача оттянуть внимание прусского командования.

Более того, есть даже актёр, не профессионал, конечно, но который отыгрывает за меня. Выезжая вперёд, его сопровождают уже реальные боевые офицеры. И наши враги должны видеть, как именно развивается русское наступление.

А сами же мы передвигаемся таким образом, когда в авангарде идёт сотня, обряжённая в форму армии Фридриха, замыкают же всю нашу колонну переодетые в прусские мундиры кавалергарды, кирасиры.

Причём эти бойцы разговаривают исключительно на немецком языке. Если ещё брать в расчёт, что мы всегда оттесняем местных жителей и внимательно следим за обстановкой и возможным появлением вражеских разъездов, то можно с определённой долей уверенности утверждать — наше приближение неожиданное для врага.

Мюнхаузену идея того, что он возьмёт Кёнигсберг с помощью обмана, явно не нравилась. Пусть и не ему брать этот город, но участвовать в столь «увеселительном» мероприятии. В данном случае он проходил проверку на лояльность. Ведь так заверял меня: для него — великая честь служить и под моим началом, и какой бы приказ ни последовал, обязательно его выполнит.

Даже забавляла ситуация, при которой именно немец и подразделения, укомплектованные во многом из обедневших немецких дворян, пусть и курляндцев, войдут в Кёнигсберг первыми.

У меня на бумаге есть рыба большой статьи про то, что немцы могут служить Российской империи, при этом оставаясь верными своему долгу и присяге. Вот, дескать, принимали самое деятельное участие во взятии Кенигсберга. И пусть потом попробуют отмазаться от этого. Останутся в России и продолжат службу. А в последнее время начался новый накат на немецкое засилье.

Действительно, используя многие налоговые льготы и помощь от Новоросского Наместничества, в Дикое поле, кроме сербов, ещё и последовали многие немцы. Поволжье, опять же, осваиваем не без помощи немецких колонистов.

Однако если они уже здесь появились, нужно их привлекать к проекту под названием «Россия — наш общий дом!». И, кстати, именно поэтому нужна не долгая и затяжная война на несколько лет с Пруссией, а быстрая.

Желательно, чтобы всё случилось так, словно оглянуться не успели, а русские войска уже в Берлине. И время удачное. Фридрих, которого уже многие начинают называть Великим, стоит под Веной. И обе стороны, как пруссаки, так и австрийцы, готовятся к генеральному сражению. Он не может быстро отвлечься. А, если и сделает это, то именно Россия выступит спасительницей Вены. Аналогия, как это случилось в 1863 году и Вену от османов спасли поляки, напрашивается сама собой.

— Всем задачи ясны? — спросил я сперва на русском языке, а потом продублировал вопрос и на немецком.

Меня заверили в том, что не подведут.

— Тогда сообщайте Подобайлову, что он может ускориться и выдвигаться в сторону Прейсиш-Эйлау.

Я оглядел всех собравшихся. И то, что я собирался сказать, было решением сугубо моим личным, и я ни с кем не советовался.

— Можете не беспокоиться, господин Мюнхаузен, я войду в Кенигсберг сразу после вас, вторым. Нужно в город войти, не опасаясь, ибо это уже русский город, пусть об этом пока ещё и не догадывается никто, кроме нас…

— Никто, кроме нас! — подхватил лозунг полковник Смитов.

Я усмехнулся. И всё же немного роднее мне было другое высказывание, как морского пехотинца.

— Там, где мы — там Победа! — не выдержал и сказал я.

— За веру! За царя! За Отечество! — а это уже выкрикивали все остальные.

Казалось бы, что наш скорый Военный Совет заканчивался на пафосной ноте. Но ведь пафос, в моём понимании, — это то, что словно бы излишнее. Однако большинство из присутствующих людей даже половины от бушующих эмоций не высказали прозвучавшими лозунгами.

Я же вижу, насколько люди накачаны, насколько они готовы сражаться и вершить великие дела. И эта уверенность — неплохо. Русские научились побеждать. И когда у русского человека просыпается вера в обязательную победу, то он не останавливается — он всеми силами приближает её, как только может.

Через час мы выдвинулись в сторону Кёнигсберга. До города оставался один дневной переход, если мы только не будем снижать темп. А этого, для синхронности атаки, никак делать нельзя. Так что оставалось спешить и дождаться раннего утра, когда, если все расчёты верны, мы как раз выйдем к городу королей, как в переводе звучит Кёнигсберг.

Я скакал впереди. Несмотря на достаточно тёплую погоду, был укутан в плащ — не должен никто видеть мои знаки различия. А панталоны у меня, как и обувь, на прусский манер. В остальном даже у фельдмаршала, то есть у меня, есть три мундира. В отличие от парадно-выходного, повседневного ношения, есть ещё и походный мундир.

Он менее вычурный, погоны шиты не золотом, а позолотой, обычные, а не усыпанные бриллиантами пуговицы. Так что меня можно было принять скорее за прусского полковника, чем за русского фельдмаршала.

— Ваше высокопревосходительство, сигнал от дозорного, что к нам приближается отряд неприятеля, — сообщил мне мой неизменный в последнее время адъютант, уже генерал-майор Иван Кашин.

Я очень старый человек. Но я ещё и очень молодой человек. Вот такое противоречие во мне существует с первого часа пребывания в этом времени. И, между прочим, не так чтобы это сильно диссонировало.

Дайте пожилому человеку вдруг скинуть лет сорок или весь полтинник, наделите его молодым здоровьем — и вы получите в итоге такую чертовщинку, такого затейника и авантюриста, что только диву будете даваться. Я-то уж знаю наверняка. Вот и я сейчас…

— Ничего не делаем, к бою не готовимся, выступаем вперёд! — сказал я, но немного здравый смысл всё-таки присутствовал в моём решении. — Револьверы проверить и изготовить их к бою, но доставать только по моей команде или по вытянутой руке.

Скоро я ехал впереди, немного от меня отставали Кашин и барон Мюнхаузен. Они были в прусских мундирах. Остальной отряд из трёх сотен, одетых в форму прусских войск, отставал от нас метров на сто.

К нам навстречу стремились десять всадников. Остальной полк, а это были, прежде всего, прусские гренадёры, оказался далеко позади от группы вражеских всадников.

— Будь готов! — сказал я Кашину, а сам пришпорил коня.

Вряд ли приближающийся офицер в дружеском мундире должен был хоть как-то смутить неприятеля.

— Я майор Зейдлиц. Не могу распознать ваш мундир из-за плаща, — сказал молодой прусский офицер.

Очень интересно. А не тот ли это Зейдлиц, который резко взлетел в иной реальности и стал к Семилетней войне одним из генералов Фридриха? Но только странно тогда: ведь тот генерал был кавалеристом, а тут всё-таки пехотный полк. И вроде бы сильно молод должен быть Зейдлиц, на которого я думаю. Но не спросишь же, не он ли через пятнадцать лет должен был стать генералом и воевать против русских.

— Позвольте мне не представляться. У нашего славного короля есть поручение, которое, пока я не исполню, намерен быть инкогнито, — серьёзным и уверенным тоном сказал я.

— Но нам поступили сообщения, что сюда движется отряд русских рейтаров, — под моим напором, а взгляд я уже натренировал до поистине тигриного, офицер смутился.

— Так и есть! — сказал я.

Барон Мюнхаузен посмотрел на меня с удивлением. Но у него была задача молчать и не показывать вида, что происходит что-то неправильное.

— Прошу сообщить мне все сведения, которыми вы обладаете! — прусский офицер подобрался и нахмурил брови, готовясь услышать информацию.

— Пригласите к нам на беседу офицеров вашего полка. Я представлюсь вам… Всё же ситуация вынуждает. А после, когда поймёте, кто я такой, мы согласуем с вами порядок действий. Возможно, в версте отсюда мы устроим засаду, — сказал я тоном, не принимающим возражений.

Зейдлиц осмотрел меня и моих спутников строгим взглядом, оценил и, видимо, не нашёл ничего того, за что можно было бы зацепиться и что не соответствовало бы его пониманиям.

Фридрих сам виноват в том, что подобные авантюрные действия могут быть успешными. Прусское королевство наводнилось шпионами, разными личностями, которым выдаются особые поручения от короля. И все в войсках знают, что таким людям нужно не только помогать, но и всячески содействовать их деятельности.

— Но это же опасно! Что вы им будете рассказывать? — бурчал барон Мюнхаузен, не отрывая взгляда от приближающихся четырнадцати офицеров.

— Мы возьмём их в плен! — спокойно сказал я, подавая знак, прежде всего, своим бойцам, чтобы те были готовы.

Рисковал ли я? Да, но не более, чем это могло быть допустимым. Ведь винтовки под унитарный патрон были заряжены, на некоторых из них уже была приторочена оптика. Ну а в том, что мои стрелки являются лучшими в мире, я даже не сомневался.

И случись что — они с двухсот метров положат и офицеров, и начнут сеять панику в рядах рядовых прусских солдат.

— Мы готовы выслушать вас! Я настаиваю, чтобы вы признались, кто вы. Тем более, что это было вами обещано, — тон майора Зейдлица сейчас был категоричным и требовательным.

Наверняка это он так рисуется перед своими подчинёнными.

Я сделал знак Кашину. Услышал его обречённый вздох. Но никто не говорил, что с таким командиром, как я, ему придётся прохлаждаться. Засиделся я в кабинетах, но не растерял ещё духа авантюризма.

— Вы имеете честь разговаривать со светлейшим князем, генерал-фельдмаршалом, канцлером Российской империи Александром Лукичом Норовым, — сказал я и одним движением скинул с себя плащ.

А под ним был верх русского генеральского мундира.

— Сдайте оружие, вы в моём плену! — потребовал я, направляя сразу с двух рук револьверы в сторону вражеских офицеров.

— Да как вы смеете! — взревел один из пруссаков.

Он попытался выхватить шпагу…

— Бах! — прозвучал выстрел.

Смелый, но недальновидный прусский офицер упал на землю и схватился за ногу.

— Дальше, господа, я буду стрелять только на поражение! Сдавайтесь и приказывайте разоружиться вашим солдатам! — потребовал я.

Прусские офицеры смотрели на меня озлобленными взглядами. Они молчали. И тогда я подал знак своим бойцам, чтобы они показали возможности наших новых винтовок.

— Бах! — прозвучал выстрел, и между ног у Зейдлица пуля ушла во влажную почву.

Тут же засуетились неприятельские солдаты.

— Я жду, господа! — потребовал я. — Вы умрёте первыми. А потом издали, не приближаясь, мы расстреляем всех ваших солдат. Или я сохраняю вам жизнь. А ещё готов буду вернуть флаг, как только мы договоримся, и вы отправитесь к своему королю.

Ох уж эти флаги! На самом деле очень серьёзное определение того, сдался ли ты с честью или бесчестно. Можно отдать оружие, можно даже поклониться победителю. Но если при этом сохранён флаг, то значит, с честью был сдан целый полк. Сыграем на этом, для вящей пользы.

— Господа, сдайте оружие! — обречённым голосом приказал Зейдлиц.

— И прикажите солдатам сделать то же самое. Но, а я потребую у вас слово чести, что никаких сюрпризов и вы не обманете меня, — сказал я и не сразу, но получил это самое слово.

Тоже очень интересный момент. Слову в это время не просто верят. Это намного сильнее, чем какой-либо документ, скреплённый тысячей печатями. Конечно, если только слово дал честный дворянин. Хотя всякого отребья хватало во все времена.

— Они сдаются! Я не верю своим глазам! — продолжал бормотать барон Мюнхаузен.

Я же внимательно наблюдал за тем, как происходит процесс сдачи в плен. Произошло что-то неожиданное? Невероятное? А вот и нет. У того же самого Фридриха получалось в реальности осуществлять такие авантюры, о которых и помыслить было сложно.

А тут ещё мне на руку сыграла и немецкая пресса. Прусским офицерам не так и зазорно сдаться именно мне. В берлинской газете смаковали будущее возможное противостояние между, как они писали, «двумя военными гениями, где один гений обязательно одолеет другого!».

Это они так обо мне и о Фридрихе Великом. И, конечно же, никто не сомневался, что тот самый другой гений-победитель — это прусский король. И сам Фридрих, наверное, для того, чтобы всячески приукрашать свои будущие победы, ну и для того, чтобы всемерно преуменьшать воинский дух и военный гений австрийских полководцев, заявлял, что единственным достойным соперником, которого он несомненно одолеет, являюсь я.

Фридрих был далеко не глупым человеком и понимал, что так или иначе, но главную скрипку в этой войне сыграет, единственным его противником будет Россия. Но, видимо, ума и прозорливости этому человеку не хватало, чтобы оценить все вероятности.

Впрочем, вероятность только одна — наша победа.

Через два часа, уже изрядно отставая от графика, поредевший на целую сотню бойцов, мой отряд двинулся дальше. Я оставлял сопровождение для первых пленённых в этой войне вражеских солдат и офицеров.

Начало получалось лихим. Посмотрим, как оно будет в будущем. Вернее, даже не так. Поглядим на завтрашнее утро. Будет ли оно утром восходящей славы России.