Фаворит 11. Русский век

Глава 23

24 часа на размышление — и воля; первые мои выстрелы — уже неволя; штурм — смерть.

Александр Васильевич Суворов

Царьград (Константинополь).

30 августа 1742 года

Как прорвать оборону турок было заранее решено. Даром что ли тащили за собой ракеты. И я был уже морально готов к тому геноциду, что сейчас начнется. Не сомневаясь я отдавал приказ к началу обстрела ракетами. И цель же была, что лучше не придумаешь. Турки откровенно толпились, никакой организации. Может потому-то и происходит такое, что выбили мы уже лучших турецких офицеров.

Да и сейчас продолжается отстрел. Меткие стрелки не прекращают работу. А до них не достать. Ну если только пушками. Но бойцы рассредоточены так, что это как той же пушкой по воробьям. Бить-то можно, но эффекта чуть больше, чем никакого.

Рой ракет устремился к турецким позициям. Две сотни, или даже три, а следом ещё… Небо окрасилось росчерками шлейфов от одного из самых беспощадных вооружений этого мира, впрочем, и мира того будущего, которое я покинул. За будущее, как я сейчас считаю, я и борюсь в этом времени.

Сколько погибнет русских людей, если этот монстр, Османская империя, останется? А не русских? Греков, иных славян, армян? То-то. И да, я понимал, что немало при этом погибнет турок. Где та пропорция, чтобы не встретиться с чертями в аду? И… при всем при том, что каждая человеческая жизнь важна, для меня русская, ну так уж повелось, но все же важнее.

Ещё до того момента, как стали изготавливаться для стрельбы ракетчики, вперёд вновь выдвинулись картечницы на тачанках. Теперь бойцы, которые собирались усугубить хаос и беспощадное уничтожение врага выстрелами из коронад, наблюдали, как над головами, с рёвом проносились очередные русские ракеты.

И я смотрел в бинокль, заставлял себя это делать, так как нужно понимать всё то, что происходит, и правильно расценивать приказы, которые я отдаю. От малейшей ошибке будут потери.

Скопление турецких солдат и офицеров, гражданских лиц, зевак, пришедших скорее мешать военным выполнять свои задачи, чем помогать им, — всё это превратилось в филиал ада на Земле.

Ракеты взрывались, поднимали в воздух тонны земли и пыли, камни, бывшие тут в большом количестве и разных размеров, разлетались в стороны, усугубляя хаос и сея смерти. Погода стояла жаркая, ветра почти и не было. Оттого пыль не оседала, дышать было в том аду невозможно: пыль, жар, глаза, нос, рот, забивались песком. И общая паника людей, не понимающих, что вообще происходит. А могли быть там и те, кто посчитал происходящее гневом Аллаха и стоял, ничего не делал, взывал к Всевышнему. Но до тех пор, пока не прилетала очередная ракета, или вот в это все не влетала пуля от русской винтовки. Уже не война, но истребление.

Турки мешали друг другу, где-то случалась давка, так как многие ринулись бежать, но в том аду было непонятно, где же может быть спасение. Пыль не позволяла увидеть свои собственные руки, не то, что направление к бегству.

Так что нередки были случаи, когда турки искали спасения бегством в нашей стороне, становясь мишенями для стрелков. Тем более, что ракеты, уже тысяча, или больше, били на разные расстояния: одни чуть дальше, другие ближе. С десяток квадратных километров — таким размером разверзлись врата в ад.

Обстрел по площади длился ещё минут двадцать. А потом, не успела осесть земля, как ударили коронады. Стальные шарики от этих пушек, установленных на мощных фургонах, довершали начатое избиение, усугубляли панику, упрочили веру врага. Но веру не в то, что они победят, или что придёт спаситель и правоверных воодушевит, подарит им победу. Сейчас господствовала другая вера — в безысходность, в неминуемую смерть.

Я не отдавал приказа. План операции был утверждён, и сейчас только если что-то изменится, или кто-то из моих офицеров поступит недолжным образом, я буду вмешиваться в этот процесс.

Так что и без моего приказа вперёд устремилась русская кавалерия. Лавина из башкир, калмыков, казаков, улан, гусар, прежде всего, набранных из сербов, — все это воинство с криком, с грохотом выстрелов метких стрелков устремилось на врага.

Будь у турок не так искалечена психика и отсутствие веры в свою победу, они могли бы оказать сопротивление, разрядить свои пушки в наступающую русскую кавалерию, но нет.

Паника и растерянность никак не проходили. Враг реагировал на появление новой опасности в виде русской кавалерии только лишь инстинктами. Здесь было место страху. Редко, но проявлялся и героизм — за гранью безумия. Некоторые люди, распахнув руки, словно бы хотели обнять летящих на них грозных русских конных воинов, принимали удары, падали, их плоть топтали кони победителей.

— Штурмовые команды вперед! — выкрикнул я.

Множество десятков бойцов прорыва трусцой, но постепенно ускоряясь, рванули в сторону ближайших строений Константинополя. Такой марш-бросок на четыре-пять километров для этих бойцов — лишь разминка. И они доказывали это своим слаженным и поступательным движением.

Каждый десяток — это отдельная боевая единица, способная работать автономно, как и в связке с другими штурмовыми командами. Один — щитоносец, который идет впереди и принимает на себя удар. Стальной щит держит. Это, как правило, Самсоны, великаны, мощнейшие русские люди, ибо щиты не легкие, особенно если с ними бежать.

Так же в каждой группе два снайпера, три бойца, на вооружении которых были револьверы. Два универсала, которые могли работать на любых позициях в соответствии с обстановкой, остальные бойцы — скорее рукопашники, мастера фехтования в ограниченных, городских условиях.

Эти воины обучались своему искусству на закрытых полигонах как в моём поместье, так и в Гатчине. Многие из них были выходцами из петровских училищ. Тут же и фроловцы.

— Пошли! — с суровой решительностью сказал я Ивану Кашину.

Он не возражал. Уже понял, что сегодня это бесполезно. Да и я откровенно не лез в пекло. Моя кавалерия уже прорвала турецкий фронт, занималась расчисткой дорог и полей от турок. Впереди уже бежали штурмовые команды. Так что мне оставалось лишь следовать за ними вглубь Константинополя, постепенно превращающегося в русский город, в Царьград.

В окружении сразу полусотни бойцов, на рысях, мы скоро проходили через тот ужас, который недавно мы посеяли ракетами, меткими выстрелами русских стрелков, картечницами.

Я не отворачивался, смотрел, запечатлевал в своей памяти эти ужасные картины.

Война — это крайность. Это проявление крайнего героизма, но до крайности тут же имеет место быть ужас, или трусость, самопожертвование. Здесь слава укрывает павших воинов, чтобы смерти было удобнее забирать героев в свои чертоги. Здесь умирает эпоха, но даёт импульс для возрождения новой жизни, новой эры.

Сложно было оторвать глаза, не смотреть на ту кровь, растерзанных разрывами ракет людей. Да и я не принимал никаких усилий, чтобы отвернуть свой взор. Осознаю, что сделал. Я… Боже, пусть этот грех будет на мне!

Не сразу заметил: так, небольшой бугорок земли, под которым лежало окровавленное тело, всколыхнулся. Оттуда показался ствол турецкого ружья.

— Командир! — выкрикнул Кашин, с силой ударил по бокам своего коня, преградил мне путь.

— Бах! — прозвучал выстрел.

Кашин, прикрывший меня своим телом, вывалился из седла.

— Бах, бах, бах! — в тот самый бугорок с недобитым мстительным турком полетели пули из револьверов.

Я спрыгнул с коня, склонился над своим другом.

— Что ж ты, командир, такой невнимательный… — сказал Кашин, закатывая глаза.

— Доктора! — прокричал я.

Мои бойцы уже разрезали одежду на Иване, собираясь оказывать первую помощь. Кираса была пробита, и пуля пришлась в живот. При падении ударился головой о камень, и, возможно, именно это его и отключило. Я наделся, что рана не смертельная. Но…

— Унести его в лазарет. Если выживет — каждому по тысяче рублей! — кричал я.

Деньги… Они не всегда играют ту роль, которую мы им приписываем. Здоровье и жизнь купить за деньги невозможно, особенно если у судьбы есть свои планы.

Да и не прав был я, когда предлагал деньги. У моих бойцов мотивации и без того хватало. Кашина любили. В своей сотне он был всем бойцам за отца родного. Может быть, именно поэтому он и не мог командовать многими: он всегда в своих бойцах видел родственные души, относился к ним по-отечески. Что невозможно делать, когда командуешь большими подразделениями.

Я не хотел плакать. Но у моего организма были свои резоны. Слёзы текли по щекам, когда я провожал взглядом бойцов, уносящих Кашина в сторону нашего лагеря.

— Остальным вперёд! — прокричал я решительно.

Безмолвно, наполненные гневом и жаждой мести, бойцы влетели в сёдла. Меня тут же взяли под плотную опеку. И когда мы вошли на улицу с частой застройкой, было откровенно тесно находиться в центре отряда, где мои бойцы подпирали меня своими телами и телами своих лошадей.

Я на силу давил в себе желание вырваться вперёд и взять свою кровь. Да и было это не так легко. Найти бы врага. Здесь уже прошлись штурмовые группы. Мы то и дело встречали убитых турецких солдат, гражданских, но чаще всего — в руках у которых были сабли и ятаганы. У других — так и небольшие ножи.

Никто не посмеет сказать, что Константинополь дался нам легко. Никто из тех, кто видит, как происходит штурм, не станет утверждать, если только он не откровенный лжец, что турки не оказывали сопротивления.

Но мы готовились к этому штурму больше пяти лет. Мы использовали тактики и вооружение, недоступные в этом мире пока что никому другому, кроме как русскому солдату. И мы уже добились большинства. Или колоссального преимущества в плотности огня и средств поражения противника.

— С воздушных шаров передают, что в порты Босфора и Золотого Рога взяты нашим десантом. Бои смещаются со стороны дворца вглубь города, — сообщил мне офицер связи.

Он шёл рядом, также был защищён «коробочкой» из бойцов, но смотрел не по сторонам, а практически постоянно наблюдал в бинокль за теми сообщениями, которые давали висящие уже почти над городом два воздушных шара.

На улицах Константинополя ещё слышались выстрелы и взрывы. В штурмовых десятках были и те люди, которые особо обучались метать гранаты. Так что именно они сейчас и создавали грохот. Наверное, это был грохот победы. И что-то взрывалось на соседней улице, очень близко от меня.

— Бах, бах, бах! — вдруг неожиданно стали звучать выстрелы моих телохранителей.

Нам перегородили дорогу. Из соседних зданий выбежало не менее пяти десятков турок, из которых больше половины было в гражданской одежде, но с оружием в руках.

Их расстреливали из новых револьверов, не предоставляя возможности построиться в линию, чтобы дать полноценный залп. Я потянул за ремень своей короткоствольной винтовки, что была за спиной.

Взял карабин в руки, прицелился… Плавно спустил крючок…

— Бах! — нарезной карабин лягнул в плечо.

Я взял свою кровь. Предводитель этого отряда, который откровенно прятался за спинами своих героев, упал с дыркой в голове. И тут же у всего вражеского отряда словно бы стержень вынули. Наверное, это был какой-то духовный лидер, сумевший сплотить людей, но… зачем? Только чтобы героически умереть? Что ж… имеют право.

Но сейчас многие из выбежавши моментально стали на колени. Вот только это было нерационально — брать в плен. А ещё более глупым было бы оставлять этих бойцов без внимания. Так что последовали выстрелы, взмахнули палаши. И скоро мы двинулись дальше, оставляя за собой гору трупов своих врагов.

Дальше движение стало более предсказуемым и быстрым. Мы уже двигались через кварталы, которые преимущественно населяли греки или армяне. Тут такого яростного и фанатичного сопротивления не оказывал никто.

Да и не было в этих частях города турецких солдат и офицеров, которые поспешили отступать в Константинополь, чтобы здесь организовывать оборону. Видимо, понимали, что если не будет поддержки у горожан, которые из своих окон будут наблюдать за подготовкой баррикад, то можно получить ещё и пулю в спину.

Я направлялся не в порт, даже не во дворец султана, который должен был взять русский десант, так как резиденция правителя умирающей Османской империи находилась рядом с морем. Я шёл в Святую Софию. Она тоже недалеко от побережья, но по плану операции я должен был первым зайти в этот православный храм, чтобы там произнести первую за последние почти что триста лет православную молитву.

И не прошло и двадцати минут, как мой отряд вышел на небольшую площадь перед Святой Софией. Здесь русские бойцы уже оттаскивали тела убитых турок, чтобы иметь возможность хотя бы пешком пройти в храм.

Судя по всему, побоище возле Святой Софии было жестоким. Я видел тела убитых русских бойцов, но большинство лежащих в неестественных позах людей были облачены в белоснежные рубахи, вооружены по большей части холодным оружием, а кто-то — и просто палкой.

Они защищали свою святыню так, как триста лет назад не хватило духа у погибающей Византийской империи. Но я не стану воздавать этим фанатикам славу. Считаю, что справедливость восторжествовала.

Триста лет назад был нанесён ужасный удар по православной культуре, по нашей цивилизации. И сейчас мы забирали своё. Мы имели на это право в исторической ретроспективе. Ибо Россия — это лидер православного мира. И мы забирали свою колыбель.

Я спешился. Перекрестился на огромный купол великого храма, превращённого в мечеть.

— Чисто! — сказал офицер, вышедший весь в крови из Святой Софии.

Да, я не был первым русским, который войдёт в этот храм. Уже по тому, что первого русского, скорее всего, здесь же и убили. Но я буду первым русским, который помолится в храме Святой Софии.

— Отче наш, иже еси на небеси… — стоял я на коленях перед иконой Иверской Божьей Матери, которую вожу с собой в походах.

Это Кашин должен был держать икону, перед которой я должен был стоять на коленях и молить Бога. Я даже не знал, выжил ли мой друг. Но был уверен, что Ганс Шульц, который был в моём корпусе главой медицины, уже достаточно опытный… Да что там! Шульц — это уже великий хирург и великий врачеватель. И он сделает всё возможное, чтобы Кашин выжил.

Ещё звучали взрывы и выстрелы, но я стоял на коленях и молился. И впервые я сделал это искренне. Если молитва подразумевалась для того, чтобы произвести эффект и отработать пиар-компанию, то теперь я был искренним, максимально проникся моментом.

Я просил Господа Бога прощения своих грехов. Хотя понимал, что это может быть уже и невозможно сделать. А кто знает, что верно, за что мы получаем прощение, а за что Господь нас наказывает. Может быть, тут имеет место даже и элементарная арифметика: сколько я спас жизней, сколько погубил. А скольким жизням, благодаря в том числе и экономическому росту, выдал возможность появиться на этом белом свете.

Ведь уже сейчас в Российской империи проживает жителей на сорок пять процентов больше, чем в тот момент, как я очутился в этом времени. Кто-то родился, иные переселились в империю. Одни народы признали себя подданными Его Императорского Величества, других, как индейцев в Америке, мы считаем подданными русского царя по умолчанию…

— Ваша светлость… — словно сквозь туман услышал я обращение к себе.

— А? — обернулся я.

— Всемилостиво прошу простить меня, что отвлекаю вас от молитвы. Я православный, мне тяжело это делать, прерывать вас. Но, ваша светлость, вы молитесь уже третий час, — сказал вице-адмирал Дефремери.

Третий час! А для меня прошло словно бы не больше десяти минут. Что это? И почему слёзы продолжают литься бурным потоком из глаз, словно бы слёзные железы решили перевыполнить план по производству жидкости на годы вперёд.

И даже сейчас я не верю в то, что подобное — это божественное участие. Это я, скорее всего, под большим впечатлением от увиденного прямо сейчас провожу психологический тренинг.

Или всё же… Только что Господь Бог положил мне свою длань на голову, успокоил. Да! Я вдруг почувствовал себя легко. Груз перестал давить, словно бы был кем-то срезана веревка с камнем. Сознание наполнялось решимостью и радостью. А ещё ушли прочь любые сомнения.

— Константинополь стал Царьградом? — спросил я, вставая с колен.

— Осталось не больше десятка очагов сопротивления, ваша светлость. Дворец взят, султан покончил жизнь самоубийством, — тут же докладывал Дефремери.

Православный он! Хоть бы перекрестился в храме. Ну да ладно. Ещё воспитаем. А благодаря таким победам и православная вера становится более притягательной.

Тем более, что сейчас в России вдруг обнаружился патриарх — тот самый, Константинопольский. Хотя я сперва поговорю с ним, а потом ещё буду решать, оставлять ли его в этом сане. По мне, так лучше устроить выборы патриарха — Вселенского, единого над всеми, которому подчинится и Антиохийский, и Александрийский.

Думаю, что подобными действиями мы ускорим процесс объединения и Русской православной церкви, хотя уже и так немало старообрядцев вернулось в лоно родной матери.

— Перенаправьте все оставшиеся действия на другой берег Босфора. И готовьтесь, вице-адмирал, чтобы прорвать остатки сопротивления турок в проливе Дарданеллы, — уже решительно, выходя из храма Святой Софии, говорил я. — Поспешите на помощь адмиралу Бредалю.

— Ура! Ура! — такими возгласами встречали меня русские воины, в большом количестве собравшиеся возле храма.

Тут же подвели ко мне и патриарха. Я особо говорил, чтобы во время штурма обязательно взяли этого человека и как только появится первая возможность, чтобы по горячим следам, на испуге константинопольского владыки, привели этого человека для беседы.

А то пройдёт время, он несколько опомнится, обязательно начнёт качать свои права. А мне подобные правоведы не нужны. Мне нужна церковь, которая будет служить государству, всей русской цивилизации.