Фаворит 11. Русский век

Глава 5

Не та земля хороша, где медведь живет. А та, где курица скребет.

Старообрядческий фолькор.

Петербург.

13 июля 1742 года.

— Ваше Императорское Величество, — приветствовал я императора.

Он так же встал из-за парты и приветствовал меня кивком головы. Положено. Ибо он император, но сейчас ученик и повинен повиноваться мне.

Елизавета Петровна прервала своё путешествие по святым местам и в срочном порядке вернулась сама. Ну и, конечно, вернула в Петербург императора. Так что, несмотря ни на что, вопреки необходимости находиться совершенно в другом месте, нарастанию недовольства среди духовенства, я проводил уроки у Его Императорского Величества.

Где-то рядом с обновленным Летним дворцом переминают с ноги на ногу послы, причем всех воюющих государств. Но у нас… занятия.

— Пётр Антонович, приложите ложку к свёрнутому языку… — вживался я в роль логопеда.

Не так чтобы многое помнил из этой профессии, но было дело, когда-то внучек водил к логопеду, и тогда специалист давал определённые задания, которые мы исправно делали дома. Так что теперь стараюсь поставить и букву «р», и букву «л», и свистящие. Четыре года, скоро так и все пять, а у государя есть некоторые сложности с речью.

А ещё нужно было уроки как можно больше разнообразить, пускай даже и таким образом. Ведь сейчас с Петром Антоновичем занимаются так, как, наверное, с ребёнком в первом, а то и во втором классе.

Но он просто психологически ещё не готов воспринимать более серьёзную информацию. Хотя худо-бедно уже читает и даже выводит какие-то крестики и чёрточки. Психологически не готов к школьной программе. И ведь если бы не я, так пихали бы «знаниями» государя, ломали бы его.

Образование государя — это то, куда будет двигаться Россия уже в обозримом будущем.

Каждый придворный прекрасно понимает, что обучать и воспитывать императора — это возможность возвыситься и быть в будущем правой рукой государя. Тут время такое, что своим наставникам остаются благодарными, даже если учитель и жесткий, может пороть.

Так что были попытки с меня снять эти обязанности. Пробовали также на должности преподавателей подсовывать своих людей. Например, Никита Трубецкой хотел пробиться в эту элиту при помощи одного из наставников князя Трубецкого. Прислал… Да кого! Арифметику преподавать. Да у меня уже три учебника по арифметике готовы, на пятый, шестой и седьмой класс.

И вовсе учебники приходится самому составлять. Просто я вспоминаю те учебные пособия, по которым сам учился, мои дети. Преподавание в школе тоже отложилось. Всегда же интересно было полистать учебники других предметов, сравнить их.

— Ваше Величество, а нынче гимнастическая минута, — сказал я через полчаса занятий.

— Александр Лукич, говорите минуту, а сами десять минут с меня требуете, — сказал Пётр Антонович.

Произнёс явно не свои слова. Он, конечно, мальчик смышлёный, и при должном воспитании и обучении из этого монарха может выйти толк. Однако чувствуется, что Петр просто сказал то, что говорил кто-то из взрослых или в его присутствии, или целенаправленно внушали императору нужное. Узнаем, кто шепчет государю.

Конечно, Его Императорское Величество тяжести не тягал, и в целом упражнения были скорее лечебно-физкультурными, чем развивали ловкость, силу и другие качества, которые необходимо будет развивать, но позже, когда организм окрепнет. Пусть даже и легкие упражнения были силовыми, но с собственным телом.

В целом Пётр Антонович, пусть и не казался гениальным ребёнком, но был пластилином вполне нужной консистенции, из которого можно будет вылепить достойную фигуру. Своей статью, к сожалению, он пошёл в невысокого и худощавого отца. Так что приходилось откармливать парня уже сейчас, чтобы хоть не кожа да кости были.

Но лицом был приятный. Возможно, даже женщины будут его считать и красивым, особенно если удастся решить проблемы с фигурой и утиным метаболизмом. Это когда что съел — то и вышло, как будто бы ничего в организме и вовсе не останавливается, не задерживается. Ест немало, а ни подкожного жира не прибавляется, ни мясо не растёт.

Это, кстати, серьёзная проблема, потому как практически все считают его болезненным, и что может так случиться, что он до своего совершеннолетия не доживёт. Но я-то знаю, что все в порядке. Откормим. И это одновременно и проблема, и некоторое решение вопроса.

Так, Елизавета явно успокоилась и не жаждет власти. Учитывая её полноту и принятые каноны здоровья, когда явно жира больше, чем мяса, она также думает о своём внучатом племяннике как о болезненном.

Ну да ладно. Я уже сейчас вижу, что ситуация начинает выравниваться. А ещё заметно, что у мальчика, несмотря на его худобу, сила как бы Петра Великого. Подковы гнуть будет на спор.

— А теперь, Ваше Величество, предлагаю вам послушать сказки, — сказал я.

— А батлейки не будет? Мне больше сказки нравится смотреть, чем слушать, — сказал государь [батлейка — кукольный театр].

Но я его разочаровал.

— Для вас готовится новый спектакль, который вы, буду надеяться, посмотрите завтра, Ваше Величество, — сказал я.

Сказки рассказывал не я. Ещё от Анны Иоанновны осталось небольшое наследие в виде прекрасных рассказчиц. Некоторые женщины в этом ремесле настолько поднаторели, что их можно было бы уже назвать актрисами разговорного жанра. Рассказывали даже условного «колобка» так, что и я заслушивался.

Сказки, которые предлагаются императору, всегда проходят переработку, мою личную. Порой я практически придумываю сказку. И цель, которая преследуется, — это заложить в Петра Антоновича морально-этические нарративы, необходимые русскому просвещённому императору. Любить Отечество. Государь — не только и есть государство, но и первейший слуга. Не лениться, работать на благо Родины. Получится? Надежда на то есть.

Но тут бы найти ещё золотую середину и не перегнуть с этой самой просвещённостью. Александр Павлович в иной реальности тоже был просвещённым. Только толку от этого, по крайней мере, по моему скромному мнению, было чуть больше, чем ничего. Только что Наполеону не проиграл. Но там не он, там весь русский народ. Тогда впервые было понятие «народ-нация».

Нет в этом времени понимания, что Россия — это еще и народ, нация, за которую и драться нужно, которой служишь. Я ввожу понятия, родственные с патриотизмом. Газета «Звезда» — рупор пропаганды среди военных, тоже делает свое дело. И, как вижу, результат есть.

Вот и получается, что если серьёзно заниматься воспитанием и обучением государя, то нужно тратить время именно на это — иносказательное внушение нужного. Больно много уходит сил.

— Александр Лукич, а ты скажи мне, отчего богомерзкими делами занимаешься? — в конце наших занятий, по прошествии четырёх часов, спросил меня почти пятилетний мальчик.

Если в предыдущих фразах и выражениях Его Величества я ещё несколько сомневался, чьими словами он говорит, то сейчас все сомнения развеялись. И это даже не Лиза так влияет. Архиепископ Амворий. Его уши торчат.

Зря я всё-таки не углядел опасность в том, что малолетний государь отправится в паломничество по святым местам. Подумал, что если буду запрещать, то меня просто не поймут, и вот тогда точно будут уже обвинять в пособничестве старообрядцам или попистом назовут. Считал церковь нашу не политическим субъектом.

— Ваше Императорское Величество, я расскажу вам. А вы сами решите, что есть зло, а где добро… Но пекусь я лишь о державе вашей, — говорил я, пытаясь найти нужные слова.

Как объяснить четырехлетнему ребёнку, что есть такое государство и что есть такое церковь? В былинах, преданиях, рассказах, которые сейчас слышит Пётр, идея разделения церкви и государства то и дело звучит. Там же и о церкви, как важном инструменте в управлении, как традиции, культурном коде. Но… если церковь мешает развитию государства, то она не может быть неприкасаемой.

— И обратите свое внимание, ваше величество, на Османскую империю. Они уже слабы. И эта держава, которая располагает богатствами. Взять Египет… Там можно собирать два урожая. Но до сих пор у них нет печатных книг — исламское духовенство запрещает. Нет изменений существенных в армии… Во всем. Виновато духовенство. Нельзя останавливать развитие державы, — говорил я.

Не могу ручаться за то, что все мной сказанное было услышано и понято малолетним императором. Но я старался, хотя и ловил себя на мысли, что разговариваю с маленьким мальчиком, как с подростком. Но ведь он и вопросы задал взрослые.

Думаю, что он и не понял, что спросил, и не понял, какой ответ прозвучал. Для Петра Антоновича было главным что ответ был. А еще и долгий, с умными словами и я выглядел убедительным. А потом еще неоднократно повторю прозвучавшие нарративы. Поймет, обязательно.

Но самое главное — русский император должен знать и понимать, что всё то хорошо, что хорошо Отечеству. Если даже церковь вредит развитию государства, то, значит, надо решать этот вопрос и ставить церковь либо на служение государству, либо реформировать церковь.

Как объяснить это государю? Но я всё-таки изловчился и нашёл нужные слова.

— Вот так, Ваше Величество, для того чтобы построить теремок, нужна дружба всех зверей. А вот если придёт кто в этот терем и рассорит зверюшек, то и дом развалится. В единении и единстве силён любой дом, как и наш дом — Российская империя…

— А мы, стало быть, звери в этом доме, в империи? — проявлял догадливость государь.

— И Вы самый главный. Кого называют царём всех зверей?

— Льва. Но медведь русский сильнее, — сказал Пётр Антонович.

— Несомненно, ваше императорское величество, — улыбнулся я.

Тут в дверь постучались, и ливрейный лакей сообщил, что государыня хотела бы меня видеть. А как же я хотел бы с ней поговорить! Перетала убегать от моего праведного гнева?

Лиза как с паломничества прибыла, так и укрылась в своих покоях. Превратилась в племянницу Анну Леопольдовну. Обе сидят в спальнях, едят сладости, да «маянезности». При этом в зеркала себя рассматривают. Наверное, высчитывают, сколь жирку от такого образа жизни прибавляется. Ну нельзя же только лежать и ничего не делать, есть только в постели!

Хотя я прекрасно понимаю, что Елизавета Петровна в данном случае отыгрывает Остермана. Мол, наметились проблемы, Государственный Совет прошел скандально, так лучше оказаться больной. Но так уходить от проблем и прикрываться здоровьем, как это делал Андрей Иванович Остерман, вряд ли у кого-либо получится.

Я оставил императора на попечение нянь. У него впереди плотный обед, дневной сон, потом вечером подвижные игры. И уже во всём этом моё участие не обязательно. Есть и те, кто подвижными играми занимается с императором, и кто завлечет его беседами, прежде всего сказками.

— Лиза, ты объяснишь мне, что происходит? — спросил я с порога, входя в спальню Елизаветы Петровны.

Меня насторожило то, что она была в накинутом халате. Хотя меня встречает обычно в ночной рубашке, нисколько не стесняясь, даже напротив, делала это нарочно. Я и вовсе мог ожидать увидеть ее нагишом. И не сразу я увидел сидящего в углу и словно бы спрятавшегося Якова Петровича Шаховского, обер-прокурора Святейшего Синода.

— Ваша светлость, — Шаховский встал со стула и поклонился мне.

Несмотря на его родовитость и даже дальнее родство с Трубецкими, я всё-таки светлейший князь. Да и по своему чину я и вовсе второе лицо в государстве после императора… Ладно, ещё и после престолоблюстительницы.

— Впредь, Александр Лукич, извольте обращаться к своей государыне подобающим образом, — отчитала меня Елизавета Петровна.

Ну да, конфуз. Наедине с Лизой мы можем себе позволить и оскорблять друг друга, и спорить, словно бывшие муж и жена, обозлённые друг на друга, но ещё имеющие тёплые совместные воспоминания. Или друзья, которые имели близость, но признали ее, как ошибку. И между тем, уже не стесняются друг друга.

— Итак, Яков Петрович, вы пришли с посланием от Синода? — спросил я.

То, что он не сам пришёл ко мне, а решил заручиться поддержкой Елизаветы, не делает чести этому человеку. В целом же Шаховский оказался принципиальным и в достаточной степени жёстким и прагматичным чиновником.

В иной реальности он и Елизавета не рискнули пойти на секуляризацию монастырских и церковных земель, проводили эту политику, но крайне выборочно, медленно, опасаясь каждого шага. Но ведь делали. И церковники молчали.

— Церковные иерархи возмущены, — посмотрев на Елизавету, а та нахмурила бровки, будто бы имеет и возможность, и власть меня наказать, говорил Шаховский.

Что и требовалось доказать, что и было ожидаемо. Иерархи возмущены были тем законопроектом, который подписан, в том числе Елизаветой Петровной, и не знают пока, как реформе противостоять.

Объявить меня антихристом — это самое простое. Ну хорошо, пускай даже крестьяне будут думать обо мне так плохо. Ну а дальше что? Дальше они остаются без своих земель, без крестьян. А надо — так я введу ещё и налог на церковное и монастырское землепользование.

Так что пусть играются в войну. А я о другом могу сказать, да крестьянам в уши влить…

— Вот мои слова, Яков Петрович, которые вы обязательно передадите всем церковным иерархам… — выслушав обер-прокурора Святейшего Синода, ещё раз подумав, говорил я. — Мы можем обсуждать с ними только два вопроса, в которых я могу пойти на смягчение своих позиций: первый вопрос — это объём земель у церкви и монастырей; тут мы можем обсуждать и думать, как лучше их использовать на благо и церкви, и державы нашей. И второй вопрос — я не вижу ничего предосудительного, чтобы разговаривать о возможном введении патриархии.

Елизавета вздрогнула, и зеркало, которое она мяла в руках, упало и разбилось. Она посмотрела на меня испуганными глазами…

— Да как же так! Мой батюшка не для того Святейший Синод учреждал, да патриарха не избирал, — возмутилась Елизавета Петровна.

— А как же? Патриарх? Тогда зачем Синод? — растерялся и Шаховский.

— А вы, обер-прокурор Святейшего Синода, таковым и останетесь. Но рядом со многими из русских церковных иерархов. Все православные церкви будут объединены под Русским Святейшим Синодом, — сказал я.

Конечно, сказанное было шоком. Но укоренилось такое отношение ко мне, что когда сказанное мной, даже то, что, казалось бы, нереально и неосуществимо, обязательно случается.

— Но как же можно отступников поощрять? — спрашивал Шаховский.

На самом деле, я не то чтобы и поощрял старообрядцев. Но всеми силами собирался вовлечь достаточно активную часть Российской империи в экономику. Уже немало отступников пытаются торговать и даже заниматься промышленностью. Но у них множество запретов и препонов. Может и больше, чем у евреев.

Кстати, иудеев, как в иной реальности, когда Елизавета под напором русских купцов запретила им торговать, мы не тронули. Есть много, где иудеи могут себя проявить и на чем заработать. Я даже добился того, чтобы часть земель Новороссии были выделены в пользование евреям, в расчете на то, чтобы они развили земледелие. Не вышло… Ни разу иудеи не земледельцы.

— Они будут ходить в наши церкви, причащаться, исповедоваться. Церковь получит новых прихожан. Крестятся двумя перстами? Я не вижу большой проблемы. И можно всегда объяснить, почему так. Книги и подметные письма будут напечатаны, — говорил я. — Ущемление раскола ведет только к смертям и крови. Единоверие…

Я предлагал сделать то, что, по сути, было частично реализовано в самом начале XIX века иной реальности. Просто нужно не обращать внимание на некоторое несоответствие канонов.

И я понимал, что иду против церкви. Я форсировал события, к которым понимание необходимости примирения пришло только к концу следующего века. Но было очевидно, что старообрядческие общины способны вдохнуть новую струю в наш промышленный переворот.

— Говорите с иерархами. Без этого, Россия великой не станет. Мы разрешаем лютеранство, ставим кирхи. Ведем себя благосклонно с мусульманами… Но старообрядцы — русские люди! — заканчивал я разговор.

И в помощь мне было то, что понятие нации насаждается сверху и очень активно. Так что русский человек все еще почти знак ровно православный. Но вот это «почти»…

От авторов:

Древняя Русь, 11 век.

Время Крестовых походов, борьбы Византии с Персией, расцвета западной цивилизации…

Было бы, если бы не Врач. Воин-Врач!

Первая книга серии — тут: https://author.today/reader/448643