Фаворит 11. Русский век

Глава 17

Русских мало убить. Их нужно еще и повалить.

Фридрих II Прусский.

Окрестности Вены.

7 августа 1742 года.

Я смотрел на человека, сидящего напротив меня, и не видел в нём ничего великого. Безликий, сухощавый, кажущийся стариком, но ещё относительно молодой мужчина. По летам своим, но не по внешности. Я бы даже сказал, что он был с болезненной худобой.

Фридрих Прусский не вызывал ни шока, ни трепета, ни желания поклониться чуть ниже. Впрочем, зная некоторые сладострастные предрасположенности этого человека, кланяться в его присутствии опасно. Мало ли…

Признаться, мне это было даже несколько противно — воспринимать Фридриха как полноценного человека. Не скажу, что я отъявленный гомофоб в своём прошлом, но, как по мне, сидели бы эти люди с отклонениями и не выпячивались. Так никто бы не обращал на них внимания, особенно молодёжь.

Сейчас же сложно встретить не гомофоба. В русской армии до сих пор никто не отменял закона о смертной казни за такие, не свойственные природе, дела. И пусть сейчас введен своеобразный мораторий на смертную казнь, но наказание никто от наказания не уходит. Мы отправляем таких вот товарищей, к сожалению, пусть их мало, но есть, на Дальний Восток. И не для того, чтобы плодить там далеко не самых правильных русских верноподданных. А для перевоспитания.

Что же касается Фридриха, то по нынешним меркам он и вовсе открытый гей [ЛГБТ — запрещенная организация на территории Российской Федерации]. Ведь нисколько не побоялся облегчить законодательство в отношении наказания таких вот людей.

Ведь раньше, до Фридриха, в Пруссии любителей нетрадиционных практик голым задом садили на огонь. Так, что у них в самом деле подгорал «пукан» и так, пока не умрет межеложец. Казнь отменили.

К тому же Фридрих не стесняется, открыто высказывается против женщин, ненавидя их лютой ненавистью. Что-то мне подсказывает, что было бы очень интересно поработать здесь даже не одному, а нескольким психологам, чтобы понять, какие же детские травмы повлияли на подобные настроения короля. И не было ли сексуального насилья над нынешним королем. Вот как я понабрался всякого в иной жизни на старость лет.

В строящейся резиденции прусского короля, в Потсдаме, в Сан-Суси, не должно быть ни одной комнаты, которая бы ассоциировалась с женщиной. И название же такое выбрал… Сан-Суси… Фу!

Но чего не сделаешь ради дипломатии… Хотя нет: в этом случае есть то, что не сделаешь. Однако приходилось терпеть присутствие этого человека. Более того, тон нашего разговора заставлял нередко улыбаться и весьма почтительно относиться друг к другу. Да и честно? Мне было интересно увидеть, поговорить с Фридрихом. Нужно же понимать, почему им многие восхищаются. И… не понял. Если только не н

— Я оценил ваши шутки, князь, — делая очередной глоток клюквенного морса, говорил Фридрих. — Ключи от Кенигсберга передали мне. Но это вы взяли Город Королей, но не австрийцы. Почему же вы даёте им такую возможность злорадствовать? Знаете, а ведь я вашему императору обязательно пришлю ключи от Вены, когда возьму её.

Я улыбнулся и также сделал пару глотков кисло-сладкого, необычайно тонизирующего, витаминизированного, напитка. Мы оба понимали, что этот разговор не потерпит даже маленькой толики хмеля в голове. Так что предложенный мной клюквенный морс и молочный шоколад к нему пришлись в самую пору.

Правда, я рассчитывал на то, что гастрономический оргазм, который приходит ко многим, кто вкушает русский молочный шоколад, несколько затуманит голову Фридриху, но он оказался весьма аскетичным в еде и не податливым на различные кулинарные излишества. Или и тут тоже сказывается вкус извращенца? Попробовал он небольшой кусочек лакомства, но после даже глазом больше не дёрнул в сторону лежащего шоколада.

Мы сидели под навесом, в небольшом лесу возле Вены. Приятная прохлада обволакивала, ветерок тревожил парик Фридриха, мешал ему сосредоточиться. Я-то принципиально парики не ношу. Ну или делаю это очень редко, на официальных приемах, когда без него ну никак. А ещё открывался весьма живописный вид на небольшое озеро недалеко от нашего места встречи с Фридрихом.

Еще бы аромат жарящегося на шампурах мяса, бутылка такого… свойского, домашнего крымского или сочинского вина так вообще было бы отлично. И нужно будет такой вот вечер провести. Даже в компании дам. Не измены для, но настроения ради. Мужчины же совсем иначе ведут себя, когда хотя бы одна женщина есть в компании.

От большого овального стола, стоящего в центре всей дипломатической композиции, на мягких стульях, достойных и Лувра и уж точно дворца в Сан-Суси, сидели мои высшие офицеры и четыре генерала Фридриха, как и один его министр.

Это расстояние было выбрано вполне выгодно. И я, и мой собеседник немного повышали голос, когда нужно было сказать нечто, что должно было дойти до ушей наших помощников и подчинённых.

Однако если нам нужно было поговорить без лишних ушей, то достаточно было приглушить голос, и, как это было уже проверено эмпирическим путём, больше нас не слышали.

— Александр, но зачем тебе эти австрийцы? — решил перейти на фамильярный тон король. — Мы договоримся. Я возьму Богемию, Силезию и Саксонию взамен Восточной Пруссии. Отдам Померанию, не буду претендовать на Гольштинию. Это же справедливо. Соглашайся.

Неплохой ход. Ведь я, не будучи королевских кровей, позволить себе такого панибратства не могу. И в таком случае он уже несколько выигрывает в разговоре, примеряя на себя старшинство и лидерство. Общение на «ты» должно было меня обескуражить. Но не вышло у короля. Я был готов к подобным вывертам.

— Я же могу обращаться к вам непосредственно так, как вы ко мне? — спросил я.

Король Фридрих замялся. Я недвусмысленно намекал, что не готов разговаривать в подобном тоне. Тем более, когда именно от меня зависит судьба столицы Австрии.

— Пожалуй, что вы правы. Не стоит мне обращаться к вам, немецкому дворянину на службе Российской короны, без должного уважения, — сказал Фридрих.

Опять намёки — в этот раз о том, что я бы мог сослужить службу и Пруссии. Ведь я немец. Но на этот выпад я даже не стал отвечать, потому как понимал, что подобного ответа от меня ожидают. А нужно ломать разговор и перехватывать инициативу. А то что-то я увлёкся клюквенным морсом. Хотя некоторое уточнение я бы сделал…

— А еще я ханских кровей и мог бы даже претендовать на ханский крымский престол. Но я — русский. Ведь быть русским — это не определяться относительно родословной. Это состояние души, веры, мировоззрения. Так что я не немец, хотя благодарен этой крови за ту толику дисциплины, что у меня есть, — сказал я.

Вот… Не хотел отвечать, а на самом деле целую лекцию провел. Но ни у кого не может быть сомнения. Я русский! И это… как так у одного? Я русский, я иду до конца! Певец тот мне, старику, не нравился в будущем. А вот слова — да. Правильные.

— Итак, Ваше Величество, я предлагаю вам закончить всю эту войну подписанием прочного мира. И думаю, что компенсация в виде Силезии за потерю Восточной Пруссии — это весьма справедливо, — сказал я, обескураживая короля. — Но не более. Богемия к вам не отойдет, о Саксонии и думать забудьте. Как и о Померании. Впрочем… Ганновер не хотите взять? Или Франции оставляете?

Король смотрел на меня и даже не моргал. Откровения были мной сделаны колоссальные. Но разве в этом времени есть записывающая аппаратура? Сказал и потом, если что, так стану отрицать, что подобное ляпнул. Но мне было бы интересным, если бы французы, или пруссаки, но кто-то взял бы английский Ганновер.

Получается, что если бы Фридрих прямо сейчас согласился на мир, тот, который я ему кратко, всего в паре предложениях, обозначил, то это ничто иное, как явный проигрыш Пруссии. А Ганновер? Сказано вроде бы и в шутку. Но это позиция. Я хотел бы рассердить английского короля. Он же тогда пойдет на уступки России, видя в нас спасителя. Сами англы не выдюжат и против Франции и против Пруссии, тем более. Ну если только мы не нанесем Фридриху сокрушительное поражения под стенами Вены.

— И зачем вы мне это сказали? Вы знаете, что я не имею никакого желания и вовсе обсуждать что-либо с вами прямо сейчас, — через некоторую паузу, сказал Фридрих.

— Предпочитаю, Ваше Величество, обозначать позиции. Тем более, что для принятия ситуации вам ещё предстоит проиграть сражение, может быть даже не одно, — сказал я, но при этом постарался, чтобы это звучало нисколько не высокомерно или хвастливо, а как данность.

— Я видел, как бьются ваши солдаты. Неблагодарные австрийцы наверняка до сих пор и не осознали, что Вену я не взял только лишь по той причине, что встретился всего лишь с вашими полками: они спасли незаконную узурпаторшу, — сказал король. — Русского мало убить. Его нужно повалить. Но я сделаю это, не сомневайтесь!

— Ваше Величество, это был только лишь один батальон, да ещё и без наших современных пушек, — развёл я руками. — Чего же сотрясать воздух? Скоро мы встретимся с вами на поле сражения. Вот и решим…

В этот раз я не стал скрывать иронии.

Прусские войска теперь находились на окраинах Вены. Они прорвали оборону австрийцев, вышли к городу и даже в одном месте смогли зайти на окраинные улицы.

Но к чести секунд-майора Решетникова (да, своей властью я его уже наделил таким чином, заслужил), командира русского батальона, он потерял половину своего личного состава, но остановил в уличных боях продвижение прусаков. И австрийцы еще заплатят мне за эти смерти русских, умирающих за Австрию.

Так вот, солдаты Фридриха не были приспособлены для ведения боя в условиях городской застройки. Я же обучал элитных стрелков и на такую войну. Скорее всего, Вене оставалось держаться не более, чем неделю, пока закончилась бы перегруппировка войск Фридриха. Но тут подоспели мы.

— Я предлагаю вам сепаратный мир. И вы нисколько не покривите своей честью, если пойдёте на него, — предельно серьёзно, с жёсткостью в голосе говорил король. — Вспомните, как вела себя Австрия, когда шла война вашей страны с османами. Она ведь предала вас тогда. И что помешает сделать это сейчас, тем более, когда власть незаконно занимает женщина?

— И тогда вы получите столько ресурсов, что будете готовиться к войне исключительно с Россией. Зная, как вы умеете распоряжаться людьми и ценностями, все земли, занятые вами, будут работать исключительно на войну. Россия столкнётся с силой, которая может доставить немало неудобств, — откровенно говорил я. — Разве же мне это нужно? Нет.

Впрочем, ведь не выдавал никаких стратегических планов. Всё лежало на поверхности. И через эти слова я указывал королю, что наше столкновение неизбежно. Так зачем же тогда мне плодить проблемы — позволить вырасти прусскому милитаризму до тех масштабов, когда и России будет сложно с ним справиться? Разве мне нужна Великая Отечественная война?

— Тогда нам ничего не остаётся, как встретиться с вами на поле боя, — с трудом скрывая своё неудовольствие, констатировал Фридрих.

И насколько же его тон изменился. А ведь в немецких газетах до сих пор выходят статьи, где утверждается, что Пруссия побьёт Россию обязательно, так как и звёзды благоволят, и Бог на стороне короля Фридриха. Ещё бы начали призывать каких-нибудь духов, чтобы они обязательно подтвердили неизбежность победы прусского короля.

— Если вы не принимаете сейчас те предложения о мире, которые я вам сделал…

— Как смеете вы предлагать мне, чтобы я отказался от Богемии, Нижней Силезии и Померании? — выкрикнул Фридрих.

И эти слова были услышаны всеми присутствующими людьми в округе, может быть даже и в полукилометре. А ещё — что заставило меня внутренне улыбнуться, хотя я не показал своего злорадства внешне, — Фридрих ничего не сказал про Восточную Пруссию.

Похоже, что моё однозначное заявление, что эта территория не подлежит обмену и что она уже является частью Российской империи, нашло отклик и понимание у короля. И еще… Он меня боится! Да, это уже очевидно.

И в целом, кто-то может и сказать, что эта встреча с Фридрихом была преждевременной, на данный момент и вовсе не нужной. Ведь ни о чём не договорились. Но эти люди просто не понимают в политике ровным счётом ничего. Ведь очень важно определить все границы, за которые Россия не будет заступать. Важно, чтобы союзники услышали чёткую позицию Российской империи.

В данном случае меня беспокоит больше Северная Антанта, в частности интересы Швеции и Дании. Ведь я обозначил, что Шлезвиг и Гольштиния останутся у датчан. Это своего рода плата за то, что они уйдут с юга шведских земель.

Померания пока останется под контролем дипломатических представительств от трёх держав Северной Антанты. А потом, пусть и я не говорю этого вслух, но подобное предусматривается: эти земли могут войти в состав Швеции.

Я делаю шведское королевство максимально лояльным для России. Теперь там уже правит Карл Петрик Ульрих. Он, кстати, кричит о том, что необходимо сопротивляться России и что ни коим образом нельзя отдавать Шлезвиг и Гольштею датчанам. Такой вот родственничек. И как же правильно было его не брать в оборот в своих планах. Может зря не убили?

И это хорошо, что у шведов король является только лишь номинальной фигурой. Балом правит риксдаг. И вот среди депутатов есть только пара человек, и те кормящиеся с русской руки, которые кричат лозунги за сопротивление России. Ну должна же быть какая-то оппозиция. Но все силы северного соседа должны быть подконтрольны.

Мы расставались с Фридрихом явно не друзьями. Хотя я и подарил ему русскую казнозарядную винтовку и револьвер под унитарный патрон. Тем самым показывал, что русское оружие ушло куда так далеко. И что было бы неплохо всё-таки быстрее заключить мирное соглашение.

Ведь для России наступает ключевой момент ещё и на юге. У нас готовится крупномасштабная война с Османской империей, которая должна будет окончательно сломить хребет этому монстру. Так что затяжные войны в Северной Европе мне никак не интересны. Тем более, когда Россия взяла своё и на большее не претендует.

— Ваше Величество, я хотел вам донести то, каким я вижу мир. А ещё: на пути к Берлину стоит всего лишь одна ваша дивизия… — говорил я.

— Вы не посмеете отправиться туда. Вам все силы нужны здесь. И даже несмотря на то, что вы мне подарили новое оружие, уверен, что таких штуцеров у вас немного. И да, конечно же, мы уже захватили подобное оружие и сейчас его исследуем. Так что в скором времени появятся и у нас куда как лучшие винтовки, — уже когда мы встали и даже раскланялись, диалог возобновился.

Это же очень важно, кто именно скажет последнее слово и за кем будет безусловная победа в этом разговоре. Хотя для меня уже и так это ясно. У Фридриха не осталось аргументов, кроме как доказать на поле боя, что его армия способна бить кого угодно.

А вот Решетников, действительно, сделал большое дело, когда остановил прусаков уже на окраинах Вены. Правда, к чести сказать, австрийский фельдмаршал ещё повлиял на то, чтобы под командование Решетникова были отданы все имевшиеся в тот момент в столице Австрии стрелки. Так что не только русские обороняли подступы к Вене, но под командованием русского…

Чёрт возьми, а он же всего лишь был поручиком! Может, сделать сразу полковником? Нет, это слишком. На полковника он ещё не тянет. А вот подполковника весьма рационально было бы дать. А то австрийцы встретят его — и гляди генералом назначат Решетникова и будут переманивать его к себе. А такие кадры России нужны самой. Впрочем, если он будет сомневаться, но и к черту пусть идет. Неидейные офицеры, русской народности, мне в армии не нужны.

— Ваше Величество, до заключения мирного соглашения с Россией я буду делать то, что считаю нужным, — сказал я и не отвёл взгляда, когда король впялился в мои глаза жёстким, ненавидящим взором.

И вот только сейчас я позволил себе посмотреть на этого человека с брезгливостью и пренебрежением. Но ничего не могу с собой поделать: считаю, что мужеложество — это болезнь, но никак не нормальное состояние человека. Так что я смотрел на короля как на больного человека, но не жалел.

— Встретимся на поле боя, — поняв, что продавить меня взглядом не получится, сказал Фридрих.

Для короля было очень важно, чтобы последнее слово было сказано им. И даже если уже проигран весь разговор, пусть уже тогда скажет последним. Тем более, когда последнее слово будут говорить не я или Фридрих, а пушки и выстрелы из винтовок.

Между тем прекращалась подготовка к военным действиям.

— Насколько мы готовы? — спросил я, когда стремительно ворвался в передовой лагерь русских войск.

— Ещё один день и одна ночь, — не задумываясь, видимо, прекрасно понимая происходящее, отвечал мне Подбайлов.

— Не больше! И чтобы завтра к одиннадцати часам солдаты и офицеры были выспавшимися и настроенными побеждать, — сказал я.

А потом вместе со своим заместителем Иваном Тарасовичем, а также Миргородским, Кашиным и другими офицерами мы объезжали уже готовые и возводящиеся позиции.

Я старался выглядеть несколько надменно, словно бы готов критиковать возводящееся и уже построенное. Но на самом деле аж душа пела.

Все укрепления, которые мы возводили, могли гарантировать нам победу над явно превосходящим врагом, правда, если только мы будем находиться в обороне. А нам придётся наступать, хотя отталкиваться мы будем всё-таки от защиты.

Первую линию обороны составляли небольшие рвы, частью заминированные, а частью всё так же уже с горючей смесью в каналах. Сразу за ними находились глубоко вкопанные рогатки с натянутой колючей проволокой.

И вот это препятствие будет пройти не просто сложно, а практически… Да я не знаю, как его проходить, если только не укладывать толстую материю поверх проволоки и уже по ней пытаться перебраться. Да и навыки для этого нужны, и вообще в целом понимание, что такое колючая проволока.

Колючая проволока с рогатками была натянута на том расстоянии, где уже могут работать стрелки, ну и наша артиллерия, прежде всего, усовершенствованные единороги.

Но это не вся оборона. Потом были ещё и ретраншементы, брустверы, окопы. Последние — не в полный рост, но так, что можно было бы отрабатывать сидя и не бояться ответного огня противника. Определены места и лёжки для метких стрелков с оптическими приборами.

Так что я даже не собирался использовать линейную тактику. А в крайнем случае, когда нам надо будет всё-таки наступать, это будет рассыпной строй.

Вечер прошёл в тактических штабных играх. Причём, когда я играл за Фридриха, то был момент, что смог почти что свести сражение в ничью, пусть и куда как с большими потерями у наших врагов.

Так что Военный Совет, который должен был закончиться не позднее, чем в десять часов вечера, затянулся до двенадцати. Разбирали ту самую штабную игру, в которой мне удалось избежать поражения, играя за прусаков.

Потом мы запросили у наших союзников, австрийцев, два конных полка, желательно тяжёлой конницы. Как раз кирасир нам и не хватало для решительного флангового удара.

Так получилось, что у нас был только один полк кирасир. А калмыки, которые также могут быть использованы в качестве тяжёлых кавалеристов, ещё не подошли. Застряли где-то возле Кракова. Казаки же используются для войны на вражеских коммуникациях и для разведки. Башкиры в большом количестве собираются под Хаджибеем. И там они должны будут составить серьезную силу.

В предрассветный час загрохотали пушки. И нет, не мы начали сражение. Фридрих пошёл в атаку. Он использовал еще одну свою тактику — внезапный удар. Ну почти внезапный. Хотел, видимо, подловить нас на перегруппировке. Вот только мы выстраивались для боя, а не перегруппировывались

— Господа, первый расчёт на сражение был сделан нами правильно. Неприятель сам пошёл в атаку. Так что работаем исключительно по нашему согласованному плану, — говорил я, когда с первыми выстрелами все высшие офицеры моего корпуса тут же пришли ко мне в шатёр.

Сражение за Вену начиналось.