Рыжая Соня и песчинка в жерновах судьбы

Глава 11. Железо Анатолии и поступь чудовищ

Перемирие висело над Троянской равниной, подобно дамоклову мечу, готовому сорваться в любой момент. Семь дней, отведенные Одиссеем на погребальные костры, истекали. Воздух был тяжелым, серым от пепла сожженных греческих тел, и в нем пахло не миром, а затаенной грозой.

В лагере амазонок не было праздности. Дочери Ареса знали, что мирные договоры, написанные на пергаменте, часто рвутся наконечниками копий. С утра до вечера они тренировались.

Рыжая Соня, чья рана на бедре уже затянулась в уродливый, но крепкий рубец, была в центре тренировочного круга. Она спарринговала с Меланиппой и еще двумя воительницами одновременно. Бронза звенела о сталь, пот заливал глаза. Соня училась. Она перенимала их технику боя щитом, их стремительные, жалящие выпады, приспосабливая свою варварскую ярость к дисциплине фаланги.

— Выше щит, Рыжая! — крикнула Гиппотоя, наблюдавшая за боем. — Ты открываешь горло, когда замахиваешься своим топором!

Соня рыкнула, отбивая удар деревянного тренировочного меча, и провела подсечку, опрокинув одну из соперниц в пыль.

— Мой топор быстрее их глаз, сотница! — огрызнулась она, вытирая лицо предплечьем.

В этот момент земля под их ногами дрогнула.

Это был не тот знакомый стук копыт, к которому они привыкли. Это был низкий, утробный гул, от которого вибрировали зубы и дребезжали щиты, сложенные в кучу.

Тренировка прекратилась. Воительницы схватились за настоящее оружие и устремили взгляды на восток, туда, где горизонт затягивало бурой пеленой.

— Греки решили нарушить перемирие и обойти нас с тыла? — предположила Меланиппа, натягивая шлем.

— Нет, — Соня прищурилась, вглядываясь в марево. — Это идут не с моря. Это идут с гор. И их много. Очень много.

Из облака пыли начали проступать очертания армии, которая заставила даже видавших виды защитников Трои затаить дыхание.

Это были хетты. Великая империя Анатолии наконец-то прислала обещанную помощь.

Впереди шли боевые колесницы — тяжелые, массивные, запряженные тройками коней. В отличие от легких греческих и египетских повозок, в этих сидели по три воина: возница, щитоносец и копейщик, закованные в пластинчатые доспехи. Их колеса были окованы железом — тем самым металлом, секретом которого владели только они и далекие северные варвары вроде Сони.

За ними маршировала пехота — тысячи воинов в остроконечных шлемах и коротких туниках, вооруженные странными, изогнутыми мечами-хопешами и треугольными щитами. Они шли в зловещем молчании, идеально держа строй.

Но больше всего поразило Соню то, что двигалось на флангах этой железной реки.

Сначала она приняла их за осадные башни, но потом «башни» затрубили. Это были слоны. Не те гиганты, которых она видела в джунглях Вендии, а особая, горная порода — приземистые, покрытые густой шерстью, с короткими, но толстыми бивнями, окованными бронзой. На спинах этих карликовых чудовищ были закреплены деревянные башенки, в которых сидели лучники.

Земля стонала под их поступью. Хеттский царь сдержал слово — он прислал силу, способную перемолоть в пыль любую армию бронзового века.

Весть о прибытии союзников достигла дворца Приама быстрее, чем пыль осела на их доспехах. И вместо радости она принесла новый раскол.

Военный совет собрался не в тронном зале, а в большом шатре Гектора, прямо у городских стен. Обстановка была накалена до предела.

Хеттский полководец, могучий воин по имени Тархунд, с черной, заплетенной в косички бородой и шрамом через все лицо, не стеснялся в выражениях. Он даже не снял запыленный шлем, входя в шатер.

— Я прошел тысячи лиг не для того, чтобы смотреть на погребальные костры! — его голос, грубый и гортанный, гремел в шатре. — Мои слоны голодны, а мое железо жаждет крови.

Гектор, чье лицо осунулось от постоянного напряжения, пытался говорить голосом разума:

— Тархунд, мы заключили священное перемирие. Мы поклялись богами. Если мы нарушим клятву, Зевс отвернется от нас. Греки уходят. Мы победили без новой крови.

— Вы победили?! — Тархунд ударил кулаком в железной перчатке по столу, расколов столешницу. — Вы позволили им уйти! Они слабы, они обезглавлены, они грызутся, как собаки! Сейчас у нас двойное превосходство. Мы можем раздавить их здесь и сейчас, навсегда покончив с угрозой с Запада.

Он обвел присутствующих яростным взглядом, задержавшись на Мемноне и амазонках.

— Кто из вас трус? Кто хочет, чтобы эти морские крысы вернулись через год с новыми силами? Я — нет. Я требую атаки на рассвете!

Соня, стоявшая в тени у входа в шатер, понимала хетта. Ее наемничья натура соглашалась с ним — врага надо добивать, когда он лежит на земле. Но она видела и честь Гектора.

Воздух в шатре можно было резать ножом. Троянские военачальники разделились: одни роптали, поддерживая хетта, другие угрюмо молчали, верные слову Приама. Хеттские воины, стоявшие снаружи, уже бряцали оружием. Казалось, еще слово — и союзники начнут убивать друг друга прямо здесь, на глазах у уходящих греков.

Соня вышла из душного шатра, чтобы не видеть, как рушится хрупкий мир.

Вечер опускался на лагерь, полный новых, чужих звуков — трубного рева слонов и гортанной речи анатолийцев.

— Впечатляющее зрелище, не правда ли?

Соня даже не вздрогнула. Она уже привыкла к манере египтянина появляться из ниоткуда. Небет-Ка стоял, прислонившись к колесу хеттской колесницы, и его бритая голова странно блестела в свете факелов.

— Они опоздали, — тихо сказал он, глядя на тысячи новых костров, зажегшихся в долине. — По всем звездам, по всем пророчествам оракулов, армия Тархунда должна была прийти через три дня после того, как последний греческий корабль скрылся бы за горизонтом. Или через три дня после падения Трои.

Он повернул к Соне лицо, на котором играла змеиная улыбка.

— Но время сошло с ума, Рыжая Соня. Шестеренки судьбы крутятся в обратную сторону. Песчинка, которую ты бросила, превратилась в лавину. Теперь здесь, под стенами Илиона, собралась такая мощь, какой этот мир еще не видел.

Он кивнул в сторону шатра, откуда доносились гневные крики спорящих полководцев.

— Они думают, что решают судьбу войны. Глупцы. Война уже решила их судьбу. Клятвопреступление или междоусобица — неважно. Кровь прольется. И на этот раз, боюсь, Скамандр выйдет из берегов.