Рыжая Соня и песчинка в жерновах судьбы

Глава 6. Пир стервятников в золотой клетке

Дворец Приама на вершине троянского акрополя был подобен драгоценному ларцу, доверху набитому золотом, слоновой костью и благовониями Востока.

Рыжая Соня, привыкшая к дымным пиршественным залам Асгарда и суровой функциональности аквилонских крепостей, была почти ошеломлена царившей здесь роскошью. Стены мегарона были покрыты фресками, изображавшими охоту на львов и игры богов, потолок поддерживали колонны из ливанского кедра, обитые листовым золотом.

Воздух был густым, почти осязаемым. Он пах жареным мясом сотен быков, принесенных в жертву, сладким кипрским вином, дорогими маслами, которыми умащивали свои тела троянские вельможи, и едва уловимым, но вездесущим запахом страха, который не могли заглушить ни кифары музыкантов, ни громкий смех воинов.

Соня вошла в зал следом за Пентесилеей и Мемноном. Она не стала переодеваться. На ней был все тот же бронзовый доспех амазонки, на котором бурые пятна крови Аякса Локрийского запеклись, словно почетные знаки отличия. За ее плечом рукоятью вверх торчал ванирский топор — единственная вещь из ее родного мира, чужеродная и смертоносная в этом бронзовом великолепии.

Сотни глаз обратились на нее. Шепот пробежал по рядам пирующих, словно ветер по сухому камышу. Убийца Аякса. Варварка с Севера. Женщина, дерущаяся как демон.

Сам царь Приам поднялся ей навстречу со своего золотого трона. Властелин Троады был стар, его борода была белее снега на вершине горы Ида, но в его осанке все еще чувствовалась мощь древнего дуба. Его глаза, видевшие слишком много славы и слишком много горя, смотрели на Соню с усталой благодарностью.

— Подойди, дочь Севера, — его голос был подобен рокоту прибоя. — Троя приветствует тебя. Твой клинок сегодня спас жизни многих моих сыновей. Пусть боги будут милостивы к тебе так же, как ты была безжалостна к нашим врагам.

Он лично поднес ей золотую чашу, украшенную изображением осьминогов, полную темного, неразбавленного вина. Соня осушила ее одним глотком, не поморщившись, чем заслужила одобрительный гул воинов.

Ее усадили на почетное место, недалеко от царской семьи.

Там она впервые увидела тех, чьи имена должны были пережить тысячелетия.

Гектор, старший сын Приама, Щит Трои. Он был огромен, под стать Мемнону или самому Конану. Его лицо было открытым и честным лицом солдата, не знающего страха, но знающего цену жизни. Он коротко кивнул Соне, как равный равному. В его взгляде не было того высокомерия, что она видела у ахейцев. Это был воин, который защищает свой дом, а не ищет дешевой славы.

Рядом с ним сидел Парис. Соня ожидала увидеть изнеженного красавчика, труса, прячущегося за юбками, как о нем болтали в лагере. Но Парис-Александр оказался статным молодым мужчиной с умными, живыми глазами и луком, лежащим у его ног. Он не был воителем, подобным брату, но в нем чувствовалась хитрость и та особая, опасная харизма, что способна разжигать войны.

— Мой брат хорош в прямом бою, — сказал Парис, перехватив взгляд Сони, и поднял свой кубок с легкой, обаятельной улыбкой. — Но говорят, твоя сталь быстрее мысли, варварка. Я рад, что эта быстрота служит Трое.

А между ними сидела Елена.

Соня, видавшая первых красавиц от Зингары до Кхитая, невольно задержала дыхание. Красота Елены Спартанской была нечеловеческой. Она была подобна сиянию полной луны, на которое невозможно смотреть, не испытывая благоговения и боли. Но в ее глазах, синих, как Эгейское море, застыла такая глубокая, вселенская печаль, что Соне стало не по себе.

Елена не была причиной войны. Соня поняла это сразу, своим звериным чутьем. Эта женщина была лишь поводом, золотым идолом, из-за которого цари решили перекроить карту мира. Она была самой дорогой пленницей в этой золотой клетке.

Пир продолжался. Рекой лилось вино, рабы разносили горы мяса на бронзовых блюдах. Но внимание Сони привлекли не яства, а гости из дальних земель.

За столом союзников, громко рыгая и стуча кулаком по столу, сидел посол великого царя хеттов Хаттусили. Это был коренастый, бородатый человек в странной высокой шапке, чья одежда была увешана тяжелыми золотыми бляхами.

— Мой повелитель не забыл своего брата Приама! — гремел он на ломаном языке, размахивая куском баранины. — Наши кузницы в Анатолии работают день и ночь! Мы пришлем вам колесницы, окованные железом! Мы пришлем вам тысячу лучников! Мы втопчем этих морских крыс, ахейцев, в песок!

Троянцы радостно ревели в ответ. Но Соня смотрела не на него.

В тени колонны, отдельно от всех, сидел другой человек. Посол фараона Египта.

Он был худ, его череп был гладко выбрит, а глаза, густо подведенные сурьмой, казались неестественно большими на узком лице. Он был одет в тончайший белый лен, и его движения были плавными и текучими, как у змеи.

Он почти не ел и не пил. Он только наблюдал.

Когда его взгляд — холодный, оценивающий, лишенный всякой человеческой теплоты — встретился с взглядом Сони, ванирка почувствовала, как у нее по спине пробежали мурашки. Она вспомнила жаркие ночи Стигии, черные пирамиды Кеми и жрецов Сета, приносящих кровавые жертвы своим змееголовым богам.

Этот египтянин не обещал помощи. Он был здесь не как союзник, а как стервятник, ждущий, когда львы перегрызут друг другу глотки, чтобы попировать на их трупах. Ей не нравился его запах — запах древних гробниц и черной магии, который пробивался даже сквозь ароматы пира.

Ей нужно было глотнуть свежего воздуха.

Соня, прихватив кувшин вина, выскользнула из душного мегарона на широкий балкон, нависающий над городом.

Ночной Илион лежал у ее ног. Внизу горели тысячи огней, перекликалась стража на стенах, слышался шум кузниц, работающих даже ночью. Далеко в поле, подобно отражению звездного неба в темной воде, мерцали костры греческого лагеря.

Она еще раз оценила стены. Высокие, с грамотно расположенными башнями, позволяющими вести перекрестный обстрел. Слишком хороши для прямого штурма. Если бы она командовала осадой, она бы искала предателя внутри, а не ломала копья о камень.

— Красивый вид для бойни, не правда ли?

Соня резко обернулась, рука привычно легла на топор. В тени балкона стояла молодая женщина в темных одеждах. Она была бледна, ее огромные темные глаза казались ввалившимися от бессонницы.

— Я Кассандра, дочь Приама, — тихо сказала она. — Не бойся, я не причиню тебе вреда. Я здесь самая безобидная. Меня никто не слушает.

— Я слышала о тебе, — кивнула Соня, расслабляясь. — Говорят, ты видишь будущее.

Кассандра горько усмехнулась. Она подошла к перилам и посмотрела на греческие костры.

— Я не вижу будущего, северянка. Я вижу настоящее. Я вижу жадность в глазах царей, страх в глазах солдат и глупость, которая правит миром. Я вижу, как этот город, который я люблю, превращается в огромный погребальный костер.

Она повернулась к Соне. В ее взгляде не было безумия пророчицы, только бесконечная, смертельная усталость.

— Ты чужая здесь, — сказала Кассандра. Это был не вопрос. — Твоя душа пахнет снегом и железом, которого этот мир еще не знает. Зачем ты пришла?

— Я воюю, — просто ответила Соня. — Это то, что я умею.

— Все воюют, — вздохнула царевна. — Все убивают и умирают ради золота, ради женщин, ради славы. И никто не хочет просто жить. Скорей бы все это закончилось. Неважно как. Лишь бы закончилось.

Она отвернулась и растворилась в тени, словно призрак грядущей гибели Трои, оставив Соню одну перед лицом великого города, который готовился умереть с невиданным доселе величием.