Рысюхин, вы семнадцать офицеров себе нашли?

Глава 15

В ожидании своего семейства ещё раз провёл «воспитательную работу» в Рысюхино. А именно — собрал всё правление села, точнее — его старши́ну, управляющего песчаного карьера, представителей Гильдии, а также пожарных, директора школы (пусть им и был по совместительству один из четырёх учителей) и прочих лиц начальствующих и пришлых. Поводом послужило то, что один из селян, который особо возмущался по поводу уже поделённых сенокосов, попытался остановить работников, расчищавших захламлённый каким-то самостроем переулок. С оглоблей кидался! И даже остановил стройку минут на двадцать, пока пришли гвардейцы и скрутили дебошира, который продолжал что-то орать про «права не имеете».

Во-первых, поинтересовался — откуда такой вообще нарисовался, что не знает местных реалий вообще и узнавать не собирается? Оказалось — работник карьера, причём даже бывший работник: приехал по объявлению, нанимался к управляющему, который на Суслятина работает, потом уволился, но жить остался, обозвавшись кустарём. Шапки из кроликов шить собирался, а кроликов разводить думал как раз в том «Ничейном» проёме между участками.

Карьер, напомню, в аренде у фирмы со смешным для непосвящённых названием «Сусликстрой», и весь персонал там нанимается именно через кадровую службу той конторы.

Оставался вопрос с принадлежностью дома, в котором проживал «радетель за права», но я лично вникать не стал, распорядился только выяснить, чьё здание и на каком основании этот вот там остался, если из карьера ушёл. Ну. А чтобы с разбирательством не затягивали — установил предельный срок в три дня, и на выяснение, и на выселение — мне такой житель на моей земле не нужен вообще. Ну, а для лучшего понимания показал кадастровые документы, с чётким обозначением границ владений: где мои земли, где владения баронов Шипунова и Клёнова, где казённые земли в долгосрочной аренде у графа Сосновича. Отдельно пояснил, что граница между имением, которое есть не отторгаемый и неделимый манор, и прочим феодом никоим образом не означает границу между моим и не моим.

— Так что прошу зарубить себе на носу: и село, и все огороды, и заводы, и дороги, и даже лес до самой речки, за вычетом руднянских земель, это моя личная собственность. Точнее, родовая, но поскольку именно я глава рода, то это без разницы.

Обвёл всех взглядом, поняли ли.

— И не прошу, а требую довести это в наиболее доступной форме до всех ваших подчинённых и иных лиц, на которых имеете влияние. Всё, чем вы пользуетесь — это не ваше, кроме непосредственно вашим трудом созданного. Все огороды. Покосы, даже земля под домами — считайте, в аренде, которую выплачиваете добросовестным трудом на меня, на моих предприятиях, на предприятиях моих арендаторов или на общественное благо, как, например, учителя. Если кто жаждет «своим умом жить» — всех богов ради, но тогда уже аренду оформим, как положено, с указанием границ, условий и цены. Но ни дебоширов, ни подстрекателей среди арендаторов на МОЕЙ земле — не будет! Всем всё понятно?

Дождавшись подтверждения, продолжил:

— Отдельно хочу сказать вот что: если кто-то впадает в маразм настолько, что начинает на своё усмотрение делить мои земли, выдвигая какую-то «волю обчества» или ещё что, чтоб своё самолюбие потешить, считай — за мой счёт, я таких «старейшин» налажу на выезд очень быстро и чётко. Даже быстрее, чем дебоширов, поскольку те сами по себе дуреют, а эти — других учат хрен пойми чему. И дебоширов порождают. Это НЕ обсуждается.

Перевёл дух в тишине и закончил:

— Списки поимённые всех, проживающих на моей земле, кто приехал не на мои заводы, с указанием, где и кем работает, а если не работает — то чем живёт мне на стол в тот же трёхдневный срок. И на будущее — всех переселенцев проводить через мою канцелярию, где им под личную подпись будут доводиться условия проживания.

Надо сказать, выселение обитателей трёх домов, только в одном из которых жила нормальная семья, вызвала не одну волну обсуждений в посёлке, и ещё пять хозяйств снялись и уехали сами, что на фоне населения только, так сказать, лицевой части в восемьсот человек не внушало. Зато внезапно приехало десять семей желающих поселиться в Рысюхино! Нет, так-то их приезжало больше, хоть бы семьи вербуемых в отдельную батарею гвардейцев взять, или будущих гарнизонных служителей: истопников, продавцов в лавках, плотников со столярами и прочих, не говоря уж о строителях. Эти приехали привлечённые именно слухами о том, что «барин молодой, но строгий»! Из беседы с ними выяснилось, что логика у всех была одинаковая и простая: если хозяин «крепкий», то будет порядок. А там, где порядок — жить спокойнее и вообще «оно надёжнее».

Бурления с мелкими неприятностями были и на Изнанке, и даже в гвардии. Среди строителей одну артель пришлось рассчитать за массовое пьянство, они всей артелью в обед заливали по паре стаканов белой в каждое горло, а дальше уже работали «с подогревом» как получится. А утром похмелялись шкаликом, что позволяло дотянуть до обеда. Получается, с учётом ужина, полуштоф в день на каждого — это две трети заработка уходило бы, даже если брать самую дешёвую «Сахарную» водку. Понятное дело, что на такие расходы работнички готовы не были, и для экономии ничего нового не выдумали, использовав две отработанных методики: экономить за счёт приобретения всякого суррогата с одной стороны, и рассчитываться крадеными на стройке материалами — с другой. В общем, выперли эту банду с треском, шумом и штрафными санкциями.

Они ещё возмущались, что самое интересное! В духе «а что такого, все так делают, это же строительство, тут так ПОЛОЖЕНО», представьте себе! Проверка показала, что в той или иной степени приворовывают по мелочам половина строителей! Хотя бы расход гвоздей записать вдвое больше, чем фактический. При этом дед уверяет, что мы просто плохо искали, и строители если не крадут, то завышают сметы в подавляющем своём большинстве. Тоже пришлось проводить воспитательный момент в виде беседы в присутствии жандармов и с намёком, что у них тут кабинет постоянный. Ну, и с одной артелью тоже расстаться не полюбовно довелось — с той, у которой были самые большие проблемы со сроками и качеством. В общем, нервная неделя выдалась.

Ну, и в гвардии нашлись проблемы с новобранцами. Оказалось, что проверка через Корпус вовсе не панацея. Проверка проводится в основном по документам, где отражается далеко не всё, да и на собеседовании всего не спросишь, а некоторые проблемы всплывают только в длительном общении. За прошедшее время из тех, кого вроде как взяли на службу пришлось попрощаться с пятью: трое оказались слабы на выпивку, а двое — очень конфликтными и неуживчивыми людьми. И если один из них просто хамил сослуживцам, строя из себя невесть что, то второй творил всякую дичь, при этом постоянно искал «врагов», которые «вредят» и ни в коем случае не признавал своей вины, даже будучи пойман с поличным. Соответственно, и исправляться не планировал — он же не виноват! Как выразился дед, а я, не удержавшись, озвучил офицерам «постоянно в поиске того, кто ему в штаны нагадил, на него надетые».

Это ещё ладно, одного гвардейца пришлось отдать полиции, за воровство. Поймали его на попытке украсть и продать шесть пар форменных ботинок. Хорошо хоть, что до секретной техники он добраться не успел. И подвис вопрос, что делать в ещё одним воришкой. Он сам пришёл, принёс пакет со всей похищенной у сослуживцев мелочёвкой, признавшись, что у него есть такое заболевание, которое в период обострений просто вынуждает стянуть хоть что-то. И главная проблема — как потом незаметно вернуть вещь хозяину, поскольку обращать краденое в свой доход он, по его словам, никогда не пытался. Говорит, обострение наступает раз в год-два и длится не больше месяца. И вот что с ним делать? Специалист хороший, опыт службы есть, причём в полковой артиллерии, в общении с сослуживцами тоже держит себя правильно. И вот такой сюрприз. И выгонять его не хочется, человек и специалист, повторюсь, хороший, да и явился сам до того, как хоть какие-то подозрения возникли. Ну, до следующего обострения ещё год, есть возможность посмотреть на него и решить, что делать дальше.

Нюськин предложил:

— Как начнётся приступ — отправить его на месяц в Щучий. Пусть там соль в пачках и крышки от бочек тырит. И ему приятно, и никто не в обиде.

— А если пока не наворует достаточно всякого разного приступ не кончится?

— Тогда в самоцветный, там камушков разноцветных на взвод клептоманов хватит.

Короче говоря, к приезду моих жён я был изрядно вздрючен и находился, прямо скажем, в боевом настроении. Настолько, что Маша и Ульяна даже спрашивали, что случилось. Пришлось отговариваться тем, что много мелких и неприятных проблем, но всё уже решено. Однако поскольку всё это шло сплошным валом, почти без перебивок чем-то приятным, завело меня так, что я разве что не рычал. А если верить Ромке, то и рычал тоже, но тихо и без свидетелей, если сына с его рысью не считать.

Есть хорошее и в моём настроении — жёны с костюмами не приставали почти совсем. Показали только Ульяну в дорожном, повседневном (для дворца) и бальном вариантах с вопросом нравится или нет, и всё на этом. Я даже немного растерялся.

Ещё из хорошего, но не в моём хозяйстве — в Минске наконец-то достроили целых семьсот метров путей и соединили Московско-Варшавскую железную дорогу с Либаво-Роменской не хилой веточкой с деревянным мостиком, а полноценно. Справедливости ради, там ещё и каменный мост построили, на пересечении путей. Вокзал первого класса, с которого я уезжал в Могилёв, стал называться Минск-Пассажирский, а тот, что в урочище Добрые Мысли — Минск-Товарный. Вокзал второго класса, куда приходили поезда со стороны Москвы, стал первой остановкой пригородных поездов, идущих в направлении на Негорелое. Но ехать туда, чтобы посмотреть лично, как всё теперь устроено не стал, поручил своему секретарю взять два билета первого класса до Питера с посадкой в Смолевичах. Да, не поехал покупать, а озадачил специального человека, совсем вживаюсь в новый свой статус.

Кстати, о секретаре. Никакого особого обращения к себе он придумать не смог, или не захотел, звать его просто Рысеком отказался уже я.

— Поймите, Рашид Самсонович, вы всё же дворянин, и служить будете моим секретарём, а затем и личным помощником. И обращаться к вам на «ты» и по уменьшительному имени, едва ли не по кличке… Это и вашу репутацию портить будет, и, рикошетом, мою.

— Тогда, если можно, Ричард Самсонович, или пан Рышард. Рашидом меня никто почти не называл, только в официальных документах, так что мне даже непривычно это имя слышать.

На том и сошлись. Кстати, вскоре Рашид-Ричард неплохо влился в коллектив и оказалось, что он просто убойно рассказывает анекдоты, побасенки и то, что он называет «случай из жизни», с ударением на «а». Вот, казалось бы, с такой физиономией и фигурой только некрологи зачитывать и на похоронах выступать, какие там анекдоты. А вот поди ж ты! Дед говорит, в его мине было несколько комиков, что выступали со сцены с каменными мордами, и это смешило ещё сильнее. В нашем же случае на контрасте эффект получался вообще сногсшибательным.

Причём не всегда можно было сразу понять, то, что он рассказывает, это случай, с претензией на достоверность или чистой воды юмореска. Тем более, что у него во всех случаях были два любимых персонажа: пани Моника и пан Болек. Их родственные связи никогда напрямую не назывались, порой казалось, что это супруги, порой — что сваты или кумовья, а то и вовсе соседи или сослуживцы. Хотя, нет: в тех случаях, когда претензии на достоверность были максимальны, он начинал так:

— Жил некогда в одном местечке некий пан, пусть будет — пан Болек…

То, что вроде как дела начинают улучшаться, показал новый заказ от скандинавского партнёра. Распробовали его клиенты и «Рысюху Златоглазую», как более дешёвый аналог виски, и джин, и настойки. Так что придётся отправлять колонну уже из трёх автомобилей: два трёхосных грузовика и один двухосный. Подумав и оценив ожидаемый объём выручки, решили выделить в качестве сопровождения и охраны один РДА в полном обвесе. Правда, до отправки каравана ещё недели три, если у Государя не будет никаких сюрпризов для меня, то успею и вернуться, и проконтролировать отправку. А ведь тоже с одного пикапа начиналось, пусть и выручка с него тогда ошеломляла. Так скоро, глядишь, поезда туда отправлять начну со своей продукцией.

Доехали мы с Ульяной нормально. Секретарь не подвёл, билеты купил правильно, оговорив, что нужно одно купе, но, чтобы пропустить такой момент, нужно быть совсем уж безмозглым. Вагон оказался «среднего первого класса», на три купе, но мы с соседями по вагону даже знакомиться не стали. Узнал случайно, что в первом едет какой-то генерал из Варшавы с денщиком. Причём генерал купе занимал один, а денщик к нему бегал из другого вагона — собственно, его беготня туда-сюда по коридору и привлекла моё внимание. Кто ехал в третьем купе вообще не знаю: ни мы, ни они по вагону не слонялись, потому и не встретились. И в Царском селе из нашего вагона никто, кроме нас с женой не выходил.

Я, помнится, пару лет назад иронизировал, что скоро поездки ко Двору станут настолько привычными, что будут удостаиваться пары строк в дневнике, вида «Опять ездил к Государю. Всё как обычно». Так вот, шутка перестаёт быть смешной, во всяком случае, сама поездка уже переходит в этот самый разряд: сели, поехали, приехали. Без приключений — а какие они могут быть в первом-то классе, кроме самого путешествия, что давно уже превратилось в задержку между событиями? Вот то-то и оно…

Так же привычно доехали до дворца, отметились у дежурного от Канцелярии и отправились заселяться в свои комнаты. Вот, тоже: кто бы сказал мне, выпускнику нашей провинциальной гимназии, что у меня будут свои апартаменты и в Зимнем, и в Летнем Императорских дворцах? На смех бы подняли, и я хохотал бы громче всех: где я — и где дворцы, ничего же общего! А вот поди ж ты. Что же ещё жизнь подкинет, в ближайших лет хотя бы пять? Даже гадать не буду, как оказалось, слишком бедная у меня для этого фантазия.

Приехал я за два дня до бала, однако за это время один раз встретился с Семёном Аркадьевичем, которому передал отчёт о ходе дел в формировании батареи. Перед началом бала он же передал мне, что Государь удовлетворён отчётом и я могу праздновать, ни на что не отвлекаясь. Ну, и отлично!

Время до начала конкурсной, так сказать, программы всё ушло на встречи со знакомыми, беседы с ними и переходи от одной компании к другой. Ну, и на отслеживание разного рода знаков и намёков, как же без этого. То есть — смесь напряжённой работы и непринуждённых бесед ни о чём. Задействовать два потока внимания и не допустить того, чтобы они смешались хоть в чём-то. Благо, Ульяна как-то лихо поймала волну и помогала отрабатывать большую часть светских бесед. Может, в этом помогло то, что одной из первых подошла заноза Семгина́со своим заходом насчёт рыб, а моя супруга очень ловко включилась с точки зрения семейного дела родителей, как потомственный рыбовод, с преимуществами «культурной», домашней сёмги по сравнению с дикой, переведя разговор из области рискованных шуточек и намёков в кулинарную плоскость. Мне кажется, наследницы старых родов сами не заметили, как начали обсуждать рецепты приготовления лососёвых рыб и делиться мелкими секретами. Во всяком случае, когда спохватились, что разговор пошёл куда-то не туда, выглядели искренен удивлёнными, а на мою жену стали смотреть с несколько даже опасливым уважением. Ну, и я, улучив момент, шепнул на ушко жене пару комплиментов на тему «ты их сделала» и «знай наших». Ну, а дальше она уже действовала поймав кураж и убедившись в своих силах.

На вопрос о том, будем ли участвовать в конкурсе отвечали уклончиво, поскольку и сами не знали, прошла наша песня отбор или нет. Оказалось, что — нет. И Ульяна на это парадоксальным образом обиделась. Почему парадоксальным? Так лейтмотивом её переживаний было: «только бы не отобрали, не хочу позориться, песня совсем не бальная». И вот, когда страхи не сбылись — обида. Где, я вас спрашиваю, логика? Ау-у! Тихо в лесу…