Рысюхин, вы семнадцать офицеров себе нашли?

Глава 17

Дома ждал неожиданный небольшой скандал от Маши. Марии Васильевны, супруги моей любезной. Претензии её были несколько бессвязными, хоть и очень эмоциональными. Сводилось всё к тому, что «как со мной, так остаётся где-то, а как с ней — так сразу домой вместе». Я не понял — она недовольна, что я сразу домой вернулся, что ли⁈ Боюсь, она и сама толком не поняла, что хотела или чего не хотела, но ни скандалить, ни выяснять подробности не было настроения, равно как и сил. Списал всё на непредсказуемые перепады настроения у беременных и понадеялся, что к утру её отпустит.

Несмотря на то, что не то, что до ночи — до вечера ещё хватало времени, я выпил стакан молока с коврижкой вместо обеда и пошёл спать. Казалось — усну ещё в падении на кровать, успел ещё подумать, что начинаю понимать представителей старшего поколения, которые всё норовили отправиться отдыхать с дороги, и меня отправляли, даже если я доезжал только от Курганов до Смолевич. Тогда не понимал, какой отдых, если и так несколько часов сидел и ничего не делал, а вот сейчас — начал. Старею, что ли?

«Мудреешь. Радуйся!»

«Чему бы это?»

«Мудрость, как правило, приходит с годами. Часто годы приходят одни. У тебя же возраст ещё вполне щенячий, а мудрость уже проклёвывается! Хммм… Или это геморрой⁈»

Ну, дед в своём стиле, кто бы сомневался.

Разумеется, как это и бывает, стоило лечь в постель — и сон ушёл. Нет, спать всё ещё хотелось, и сил вставать, куда-то идти, не было, но уснуть не получалось. Зато стали лезть в голову разные мысли. И одна из них и вовсе сон разогнала, той непонятностью, что с собой принесла.

«Дед, а дед!»

«Аюшки, заюшка?»

Я на такие заходы с подколками давно уже не реагировал.

«А зачем полицейскому сбывать с рук то дело об ограблении поезда⁈»

«А ты не понимаешь?»

«Нет, вообще! Вот преступники, вот место преступления, вот орудие преступления, вот жертва нападения, даже признание выжившего налётчика есть! Только и остаётся, что бумаги оформить. А дело громкое может выйти!»

На словах про «жертву» дед только хмыкнул ехидно. Ну, да, не сложилось у нападавших с жертвой, не повезло, бывает.

«Не может, а точно будет громким. Если это на самом деле первый случай попытки подобного ограбления. Не даром же сам исправник приехал! Это, на секундочку, в реалиях Пскова — начальник всей городской полиции, а то и не только городской. Потому что громкое дело. А потому и неприятности будут обязательно».

«Какие⁈ Откуда⁈ Тут, скорее, можно на благосклонное внимание рассчитывать, за раскрытие!»

«Во-первых, до раскрытия было задержание — силами пассажиров. А полиция осталась не у дел. То есть — не уследила, не сберегла, не пресекла. Ай-яй-яй им!»

«Странная логика, но что-то такое я уже слышал».

«И это ещё мелочи. Главное — оружие, которое использовали».

«А что с ним⁈ Вот оно, лежит в деле».

«Ага, лежит, а взялось откуда? У бандитов, а не в деле. Я так понимаю, пороховое оружие под особым контролем?»

«Да, вообще-то».

«Значит, раз дело громкое, то прибежит начальство. А раз прибежит, то начнёт задавать вопросы — откуда револьвер и патроны. Сказать просто „с чёрного рынка“ — всё равно, что матом. Мол, где-где, в… где в рифму. Надо предоставить источник».

«Так как его выявить, если его могли хоть из Питера привезти, хоть откуда, а полицейский — в Пскове⁈»

«Вооот, начинаешь понимать. Разматывать связи этих грустных клоунов даже для столичного сыска дело неблагодарное, даже до продавца, который посредник, вряд ли доберёшься. И начальство это понимает. Но со всем своим пониманием будет требовать результат, поскольку и его тоже будут клевать».

«Когда требуют то, чего у тебя нет и взять неоткуда — это да, от такого счастья заранее избавиться — самое то».

«Можно, конечно, ещё по самому револьверу работать: не знаю, как у вас, в моём мире на каждом экземпляре оружия ставился уникальный номер и знак завода, а на заводе — учёт: когда изготовлен, кому и на каком основании отпущен. Можно оттуда пойти. На патронах, опять же, клеймо завода и номер партии или дата производства».

«Но псковичам этим заниматься — ни людей, ни времени нет. Да и полномочий не факт, что хватит».

«Вот, начинаешь понимать всю глубину проблемы, которую пристав, похоже, осознал одновременно с тем, как про револьвер услышал. Добавь ещё, что револьвер может быть кустарной выделки, вообще без каких-либо меток…»

«Так, подожди! Мне ещё вот что в голову пришло: ведь каждый раз, когда дело будет передаваться из рук в руки, каждый новый следователь будет ко мне за показаниями являться⁈ А то и к себе вызывать⁈»

«Ага! Репетируй выступление и готовься к гастролям!»

«Мляааа…»

И, под жизнерадостное ржание деда, внезапно для самого себя заснул.

Разбудила меня Ульяна в половине седьмого вечера со словами, что в это время спать плохо, потом голова будет болеть и ночью не уснёшь. Только если вечером уже не вставать, а прямо до утра. Но и этот вариант мне не понравился, так что встал, умылся, побрился наконец, а то в поезде было не до того, да и дома после приезда — тоже. Пока приводил себя в порядок, прошло буквально минут десять, но Ульяна за это время успела организовать вечерний чай. Обе мои супруги сидели рядом на диване, значит, непонятные претензии свои Маша уже сняла, и это радует. Но вот то, что мордочки у обеих грустные — наоборот.

— Так, что случилось? Мышка померла любимая, или Мявекула шерсть в новую кофточку отрыгнула?

Ульяну на последнем предположении буквально передёрнуло, Мурка же осталась непробиваема, и трагическим тоном протянула:

— Наша песня не понравилась! Её вообще на конкурс не взяли! Юра, мы — бездарности!

— Кто тебе таких глупостей наговорил⁈

— Вы с Ульяной сами же рассказали!

— Такого, — я выделил слово голосом, — я рассказать точно не мог, да и Ульяна так врать не стала бы.

— Что значит, «врать»⁈

— То и значит. Песня понравилась, иначе бы пробную пластинку не заездили в короткие сроки. И сама Её Высочество говорила, словами человечьими, что понравилось и ей, и придворным, причём не только её, но и Великой княжны Марии Петровны.

— Но на конкурс же не взяли!

— Потому что необычная, не такая, как все, вот и не получилось поставить в общий ряд, как селёдку между тортами.

Несколько минут ушло на то, чтобы убедить Машу, что «необычная» и даже «непривычная» — это не эвфемизм для слова «негодная», даже немного осип. Пришлось брать чайную паузу на несколько глотков.

— И всё-таки я не понимаю — необычная это хорошо или плохо?

— Смотря для кого и когда.

— Как это⁈ Ты не юли, песня или хорошая, или плохая, а не так, что и так, и этак.

— Я даже не буду говорить, что самая отличная полька или кадриль на похоронах будет очень плохой песней. — Подождал, пока обе отфыркаются, и продолжил: — «Плохая — хорошая» и «обычная — необычная» это вообще разные пары понятий. Нельзя крест-накрест сравнивать, как тёплое с шершавым или зелёное со скользким.

— Зелёное часто скользкое.

— Ага, например, ковёр у нас в прихожей. Вот смотрите. Сколько у вас в академии с вами вместе, в смысле — в один год, выпустилось по специальности «Эстрадное искусство»? Кафедра там у вас это, вроде, где профессор Лебединский главным? Или специальность тоже так называется?

— Есть такая. Вроде двенадцать человек было. Так, не уводи разговор!

— Я не увожу, я иллюстрирую. Итак, двенадцать у вас. Уверен, в Империи найдётся ещё шесть-семь ВУЗов, где таких же специалистов готовят, плюс частные школы, плюс домашнее обучение — не ошибусь, пожалуй, сказав, что в год появляется от ста до ста пятидесяти новых певцов. Каждый год! И каждому надо, чтобы его начали узнавать, а то без этого не будет ни концертов, ни гастролей, ни пластинок своих. И, соответственно, заработка хорошего. Надо как-то выделиться из массы, из толпы одинаково незнакомых для публики, для авторов песен, для организаторов концертов выпускников. Вот такому необычная песня очень нужна, даже неважно, хорошая или не очень — просто, чтобы его имя услышали и если не запомнили, то хотя бы иногда узнавали. Нет, можно и иначе выделиться — волосы, там, в зелёный свет покрасить, но необычная песня — лучше.

— Скажешь тоже — волосы в зелёный. Кто же такого на сцену выпустит? С этим понятно, а кому плохо?

— А вот представьте себе знаменитого, популярного певца на пике славы. У него устоявшийся репертуар, который и он наизусть выучил, отрепетировав намертво, и слушатели тоже знают наизусть и им всё нравится. С первых трёх нот узнают композицию и подпевать начинают, от чего сами балдеют. И вот он выходит на сцену с песней, которая вот вообще в другом стиле и жанре. И теряет если не всех, то половину поклонников, которые привыкли к тому, что условный Ваня — вот такой, именно такого Ваню они хотят слышать. Потому знаменитые и популярные очень неохотно соглашаются на какие-то эксперименты с репертуаром, только если и без того начинают стремительно терять популярность.

— А как же сам профессор? Он именно с новым звучанием на сцену вернулся!

— Вот, отличный пример того, что необычное — не значит плохое! И ключевое слово здесь — вернулся. То есть, вроде как начал заново, новое дыхание, новая карьера, новый репертуар. Как такой своего рода супер-новичок.

— Так нам продолжать со второй песней?

— Вот вообще не понял вопрос. Мы уже пообещали младшей дочке Государя Императора новую пластинку с двумя новыми песнями! А до того — по несколько пробников, с одной и со второй! Так что, если копий «Я играла» нет — вам нужно срочно заняться их записью, вот буквально завтра же! А к началу зимы, не позже — отправить в Зимний дворец пробники «Снег идёт». Сомневаются они, надо же, имея на руках просьбу Её Высочества…

В общем, нашёл жёнам занятие на ближайшее время, чтобы голову не дурили и не отвлекали, потому как дел и так хватало, а в ближайшее время их количество грозило сильно увеличиться. Просо потому, что на Изнанке начинался ягодный сезон, а это само по себе столько забот и суеты, что просто «ой»! А на фоне двух больших строек на той же Изнанке и ещё одной — на Лице мира… И какое счастье, что у меня есть семейство Прорысюхиных, бывших Силантьевых! И жена моего каштеляна давно перестала быть просто чьей-то женой, именно она взяла в итоге на себя всю работу с местными сборщицами, от найма до расчёта. Я даже утвердил её на специально для неё введённой должности «Управляющая по работе с временным наёмным персоналом» и положил жалование, как управляющей. Это, надо сказать, вызвало противоречивые эмоции у её мужа: с одной стороны — гордость за жену, с другой — что-то вроде ревности, как так, его Зинка, и вдруг — на должности управляющего, главная над всеми сборщиками, сортировщиками, упаковщиками и прочими! Родного мужа подвинула во власти! При этом, с третьей, так сказать, стороны, сам понимал, что работы для одного стало неподъёмно много.

И это только начало ягодного сезона! Правда, до этого был охотничий сезон, когда требовалось отогнать диких кенгуранчиков с ягодных полей, или перебить их. И при этом постараться сохранить как можно больше мяса — летом-то! В нашем случае «сохранить» означает «переработать», а для переработки нужно везти или в Панцирный или на Лицо. Но здесь у нас полноценного разделочного цеха нет, в первую очередь из-за проблем с запахами и отходами. Так что сюда привозим уже разделанные и ободранные полутуши и окорока, прямо в коптильню или в засолку и, малой частью — на продажу в свежем виде, пересыпав льдом — наши маги холода снова становятся самыми востребованными специалистами.

Опять возникла мысль построить цех, чтобы делать из мяса кенгуранчиков тушёнку, как для своей гвардии, в сухие пайки и не только, так и на продажу. Но опять возникли опасения, что такое «бесплатное» может оказаться дороже покупного: пусть Рославль не слишком близко, но говядина с той изнанки идёт сотнями тонн в день, а то и тысячами, на банки даже пересчитывать страшно, там отдельный металлургический завод, наверное, нужен, чтобы жесть на банки катать и сами банки собирать. Если не завод, то цех точно. Понятно, что с такими объёмами цены они могут держать на уровне, разорительном для других, да и поставки в армию под себя подмяли прочно. Но попробуй посчитай, сколько будут стоить консервы, если ещё и производства нет. Конечно, методики есть, но надо найти специалиста, ими владеющего, и дать ему исходные данные, которые у нас у самих не все есть. И уже третий год то забываем, то что-то не срастается. Надо кому-нибудь поручить, чтобы снова не забыть. А почему «кому-то»? У меня для этого дела специальный секретарь заведен!

А вообще сейчас проблема в том, что сбор надо вести выборочно, в тех местах, где ягоды вызревают раньше, мы уже нашли их за предыдущие годы, но даже там нельзя грести всё подряд. То есть, работа более сложная и кропотливая, чем в разгар сезона, и с меньшей выработкой. Но даже так сейчас главная проблема с персоналом в том, что на одно место — до трёх желающих. Через месяц у нас будет по четыре места на три кандидата, и проблема поменяет знак, придётся перекидывать людей с места на место, я в том году посмотрел — там тот ещё пасьянс получается. Так что Зинаида Прорысюхина свои деньги не получает, а зарабатывает, и чем дальше, тем работы и нервотрёпки у неё будет больше.

В один из дней застал в нашем штабе Нюськина, который только-только очередной раз вернулся из Минска, куда ездил в штаб округа разбираться с передачей личных дел офицеров.

— Вот ведь не первый и не второй раз, даже не пятый! Казалось бы, уже сколько раз все запросы и подтверждения прошли, дальше должно быть проще, методика уже отработана, полномочия мои подтверждены неоднократно! И всё равно — каждый раз как первый раз! Одни и те же документы по пять-шесть раз подряд одним и тем же хмырям подавать. Задолбался в козочку!

Вдруг Леопольд Гаврилович ухмыльнулся.

— Зато сегодня случайно прошёл своего рода курсы повышения бюрократической квалификации! Получил, так сказать, урок поведения и выживания в канцелярии.

— Судя по улыбке, что пробивается сквозь усталость, это было не только познавательно, но и забавно.

— Не без того. Шёл по коридору, если честно — пытался срезать путь и чуть не заблудился. И там случайно услышал разговор двух чиновников, старого и молодого, похоже, родственника. Старший как раз распекал младшего, что из-за него опять краснеет, что снова какой-то там начальник недовольство высказывал, что молодёжь без дела по коридорам болтается. Тот давай возмущаться, мол, я не без дела, я же документы относил такому-то, не запомнил имя, и назад возвращался. Старший и говорит: «Сколько раз тебе повторять, не ходи по коридору с пустыми руками и бездумным видом! Бери с собой любую бумагу, хоть из черновиков, только чтобы там или шапка видна была, или подписей несколько. И морду делай озабоченную».

Нюськин хихикнул и продолжил:

— В общем, говорит, если идёшь по коридору с бумажкой, да ещё озабоченный — значит, по делу, а не просто так болтаешься. Если надо куда-то отнести бумаги — бери всегда на одну-две больше, чтобы с пустыми руками не остаться. Опять же: там увидят, что у тебя ещё документы на руках, значит, другое поручение имеешь, и сами ничем грузить не будут. И дальше продолжил, что брать какие-то бумаги в адресе, кроме как своему начальству адресованные, не следует. Начнёшь, говорит, делать за других их работу, они привыкнут, а потом ещё и обижаться станут, если перестанешь или даже нерасторопным будешь. Так что без указания начальника — никому и ни в чём не помогать, говорит! А потом подумал секунду и уточнил: «мне — можно»!

Посмеялись, конечно, но в чём-то старый бумажный крыс прав: человек, несущий куда-то документы, выглядит совсем иначе, чем идущий налегке. Только я бы не бумажку брал, а картонную укладку, не слишком толстую, но и такую, чтобы пустой не выглядела. Её, если что, и подмышку взять можно, и как планшет использовать, и что-нибудь своё с собой носить, не показывая посторонним. Хоть бы и ту же шоколадку.

Из приятного — хотя бы в первую неделю никакие следователи меня не беспокоили.