Рысюхин, вы семнадцать офицеров себе нашли?

Глава 18

На десятый день мне пришёл вызов в Минск. Сентябрь погодой радовал, не знаю, можно это назвать «бабье лето», или ещё не совсем, но — сухо, тепло, погода более чем лётная, так что — летим. Перефразируя одну птицу из показанного дедом мультика, лучше за сорок минут долететь, чем день потерять.

По прилёту оказалось, что вызвали меня не только и не столько в качестве эксперта, как в качестве участника расследования по делу о нападении на поезд. Экспертиза заняла всего пятнадцать минут, которые столичный гость любезно согласился подождать. Анализ был не сложный, но, как всё чаще случается в последнее время, объём пробы оказался мизерный, заведомо недостаточный для любого традиционного метода анализа. Как и предчувствовал дед, со мной следователь уже питерской жандармерии беседовал больше для проформы. Записал, кто чем был занят до начала нападения, какие заклинания я использовал, исходя из чего их выбирал. Уточнил у меня, что я сразу опознал пороховое оружие и как я это сделал — тут упоминания о том, что я маг не только металла, но и кристаллов оказалось достаточно. Следователь оказался опытный и понимающий, так что разжёвывать ему уже ничего не пришлось, спросил только, какой у меня радиус чувствительности, пассивной и активной и уважительно покивал, услышав результат.

А вот на вопрос об оружии, который я обосновал тем, что сам оружейник, только скривился. Долго шевелил губами безмолвно, явно подбирая цензурные выражения, но в итоге справился. Револьвер оказался так называемым переделочным. Выпущен некогда на казённом оружейном заводе и продан через магазин в Казани десять лет назад. Правда, как выяснилось теперь — по украденному паспорту. И где-то когда-то в течение этих десяти лет переделан с макров под пороховые заряды. Где именно, когда именно, кем именно — вообще никаких даже намёков. Может, сразу после покупки, а может — только на прошлой неделе. Такой вариант, как меня просветил следователь, которому, похоже, надо было кому-то выговориться, даже хуже полностью кустарного. Чем хуже? Так кустарей, способных «с нуля» револьвер изготовить, не слишком много, и полиция с жандармерией их в большинстве знают. А если и новый кто-то, то смогут определить хотя бы, чей это ученик, поскольку у каждого мастера есть какие-то свои особые ухватки и хитрости, отражающиеся в изделии, и специалисты их опознают. А тут… Определили только, что маг участвовал, но неизвестно даже, с какой стихией — не то металлист, не то адепт тверди в целом. Мол, следы выветрились, что само по себе говорит о том, что переделку совершили скорее всего не меньше года назад.

— А злодей что говорит?

— А ничего толком не говорит. Что в начале с перепугу наговорил, и полиция записать успела — с тем и работаем. Спасибо псковичам, что довольно подробно расспросили, да по разным темам.

— Может, мне с ним встретиться? Глядишь, из чувства благодарности расскажет хоть что-то.

— Шутить изволите? Из благодарности! Да он на вас вообще обижается, в камере всё жалуется, что «залётный офицерик», вы уж простите за определение, это цитата, и напарника «покрошил как есть, весь в дырьях лежал».

— Ну и дурак! — я проигнорировал то, что следователь проговорился о наличии в камере подсадного человека, а то и не одного, удивительно было бы, по мнению деда, не окажись там такового. — Спасибо трижды в день должен говорить, что живой.

— Ну, так-то да, могли и его, как главаря…

— Не в этом даже дело! Вы его спросите: ну, удалось бы у них вообще всё, добрались до Гамбурга, и? К кому бы они пошли в чужом городе в чужой стране? Допустим, нашли бы скупщика — может, есть какие знаки условные, я не знаю. И он что, думает, что им бы там денег дали? Я не про то, что «честную» цену, я в принципе. Шило в печень им бы там заплатили, и в воду, на корм миногам. Иностранцы, которых никто в принципе искать не будет, потому как никто не знает, что они вообще здесь были и куда-то пропали! Зачем им что-то вообще давать за то, что можно забрать бесплатно, да ещё и всё остальное до кучи⁈

— Знаете, если так посмотреть… Нет, если бы у них там были знакомые, что за них поручатся… А, знаете, если ему это растолковать подробно, с примерами — может, и заговорит. Если поймёт, что нынешняя его судьба — лучший из вариантов, что мог с ним случиться.

Расстались взаимно довольные друг другом: я был доволен тем, что на промежуточных этапах спихивания дела меня никто не трогал, следователь — тем, что появилась идея, как расшевелить нападавшего.

— Знаете, ко мне он, конечно, вряд ли чувствами воспылает, но вот в камере после такой раскачки что-нибудь ляпнуть может. Даже не может, а обязательно начнёт. И хоть что-то интересное, а скажет!

На правах почти местного обитателя, я предложил проводить «коллегу» до вокзала. По пути рассказал про эпопею с двумя пересекающимися в городе железными дорогами, которые всё никак не могли нормально соединить между собой, в итоге поезда из обеих столиц прибывали на вокзал второго класса, а идущие «из чухон в татары» — на вокзал первого. Ехать нам было недалеко, так что как раз успел уложиться с рассказом. Увидев, что я не собираюсь выходить, жандарм поинтересовался:

— А вы, если не секрет, ещё в городе задержаться решили?

— Нет, я на аэродром, оттуда домой полечу.

— Полетите⁈ На чём⁈ К вам в имение рейсовые дирижабли ходят⁈

— Нет, конечно. У меня самодельный летательный аппарат есть, который я сам же и пилотирую. Но полосу построил такую, что и небольшие аэропланы при необходимости принимать в состоянии.

Оставив удивлённо качающего головой следователя на привокзальной площади поехал, как и собирался, на аэродром, и, с учётом всех формальностей и дополнительных действий, через час был дома.

А через два дня пришлось снова лететь в Минск, чтобы отправить по почте пробные пластинки для Анны Петровны. Фельдъегерской связью воспользоваться наглости не хватило, да и не факт, что хватило бы полномочий. Но вот упаковать посылку дома как следует, чтобы точно ничего не сломали, опечатать ящик и надавить погонами, отправив посылку на адрес Собственной, Его Императорского Величества, канцелярии — а уже внутри лежала открытка, адресующая содержимое дальше. Служащие минского центрального почтамта, судя по отсутствию видимой реакции, и не такое видали, что и к лучшему, видимо: не будут излишне любопытствовать насчёт содержимого.

А вообще, я больше времени проводил на Изнанке, чем на Лице мира. Просто было очень уж много вопросов, и если тех, кто пытался брать горлом, непременно требуя себе «самого главного», мои управляющие научились ставить на место самостоятельно, то разбираться с подрядчиками, вносить при необходимости изменения в утверждённые проекты или договорённости, просто необходимость посмотреть хозяйским глазом, что и как творится — этого никто не отменял и не отменит. И на строительстве моста побывать надо, и за сбором ягод проследить, и что под большим куполом творится проверить. А по пути само собой почти проверяется и строительство дорог, хоть остановиться и посмотреть всё равно надо. А от Форта до моста просто доехать полтора-два часа надо, в зависимости от погоды и состояния того, что пока заменяет дорогу. Как дорогу достроим — можно будет и за час доехать, при хорошем шофёре. Пока же два часа туда, час там, два обратно — уже пять часов потрачено. Доехать до военного городка, полигона или Панцирного — почти столько же, до фермы так даже и чуть-чуть дальше, потому съездить за день в обе стороны от Пристани светового дня может и не хватить, даже на «Жабыче». А вспомнить, что Изнанка — ни разу не загородный парк, и в одиночку по ней кататься без крайней необходимости не стоит, тем более — на большое расстояние, так что в дальние концы ехать приходится в сопровождении второго автомобиля, на случай, если один сломается.

После показательной порки мелких подрядчиков, среди которых и субподрядчик попался, выгоняя которого я несколько обидел его нанимателя, влез, так сказать, в чужой огород через голову, строители несколько притихли. Я не обольщаюсь, даже без помощи деда понимаю — не слишком надолго, не настолько наивен. Но пока — вроде как лапу в закрома запускать перестали, и скорость работы повысилась, где чуть заметно, а где как бы не вдвое. Разве что только на строительстве моста почти ничего не изменилось: не то изначально работали честно и старательно, не то просто прячут недочёты и перерасход гораздо аккуратнее и лучше. Но, как говорится, не пойман — не вор.

С ягодами в этом году получили первые результаты экспериментов Оксаны с обустройством плантации. На окультуренных рядах ягода созрела на неделю раньше, чем на «диких» кустах рядом, урожайность увеличилась не слишком сильно, но заметно, процентов на десять, и это только за счёт отсутствия сорняков, в следующем году начнём эксперименты с подкормкой. Кроме всего этого, и собирать ягоду стало и быстрее, и безопаснее: на выполотых при помощи ручного культиватора и частично мульчированных дорожках видно, куда и на кого ступаешь, и ягоды висят открыто, не нужно их среди высокой травы и веток других кустов выбирать. Нет, всё же с Оксаной мне повезло ничуть не меньше, чем с её родителями. Прямо дар богов, а не Слуги рода! Зато глядя на них ни у кого не возникнет ни сомнений в том, что недаром они перстни серебряные носят, ни пустой зависти.

А к Оксане, как я слышал, уже и кто-то из дворян сватался. Причём не однодворцев, а чуток получше обеспеченных, но она отказалась в другой род идти. Не говоря уж о том, что по тем самым слухам, которые до моей Мурки наша няня донесла, невеста оказалась как бы не втрое богаче, чем всё семейство жениха, пытавшееся «сразить» её суммой своих накоплений. Ну, ещё бы: кроме ранее полученных разовых премий ей, вопреки ожиданиям, ещё дважды в конце финансового года приходили деньги от Военного министерства, за улучшенную рецептуру. Ну, и доход, который стал основным, да ещё и регулярным: процент от выручки с продажи салатной зелени. А зелень шла вся в рестораны да в лучшие кафе, далеко не по копейке за пучок! Особенно когда я, по дедовой идее, сделал ящики с двойными стенками, между которыми откачивался воздух, а внутрь ящика помещали охлаждённую примерно до десяти-двенадцати градусов зелень, после чего туда же задували охлаждённый углекислый газ. В таких ящиках салаты и пряные травы спокойно доезжали и до Москвы, и до Питера! Как оказалось, выращивать на Изнанке овощи додумались многие, приправы и пряные травы — меньше, но есть. А вот зелень растить, да ещё и построив теплицы за куполом — таких оригиналов не то вообще не нашлось, не то весь урожай у них по ближайшим соседям расходился.

Так что патент на ящики, едва я его успел оформить, приобрели уже пять отечественных контор и три иностранных: две австрийских и одна голландская, причём эти последние в таких ящиках цветы возить придумали.

Мы же с Беляковыми да Прорысюхиным старшим почесали тыковки, да вложили всю прибыль от патентов в строительство трёх новых, больших теплиц к югу от дороги к Щучьему. Да, пришлось отводок делать, поскольку этот просёлок почти сразу поворачивал на запад, и отступить около километра от нового перекрёстка. Выбрали местечко поровнее, на котором к тому же ягоды плохо росли. Ну, а что? Всё равно в теплице вся исходная растительность будет тщательно и безжалостно уничтожена, чтобы никакая отрава случайно не выросла и в продажу не попала, а потом туда засыплем специально подготовленную почвенную смесь, так что плодородие подстилающего слоя, так сказать, оказывалось делом десятым.

Придётся Оксане в подчинение бригаду работниц набирать, и небольшой автобус строить, чтобы их возить на работу в теплицы и обратно. Помните насчёт того, что не парк? Вот-вот, так что «гулять» женщинам по полторы версты в одну сторону — слишком опасно. Не говоря уж о том, что час работы защитного амулета — псу под хвост, а автобус отдельно защитить можно, как и рабочие помещения, кроме самих теплиц. Ох, чую, будет там через несколько лет то, что дед именует парниково-тепличным хозяйством, с собственными котельной и гаражом, а его управляющая Оксана Ивановна — не просто управляющей с доброй сотней работников под своим началом, включая отдельную охрану, но и очень обеспеченной дамой. Хотя у неё и сейчас в кубышке, если я правильно посчитал все проходящие через мою канцелярию выплаты, и она не потратилась втихаря на что-то крупное, должно лежать со всеми призовыми и премиальными от восьми с половиной до десяти тысяч. А несколько лет назад у её родителей лишней «зелёненькой[1]» не было, чтобы дочку на Оракуле проверить. Как говорится, почувствуйте разницу, или даже в дедовском искорёженном варианте — «прочувствуйте в розницу». Если бы не уважение к тайне вклада, этот пример социального лифта мог бы моему баронству такую рекламу дать!.. Да и без того, слухи-то идут, как бывшая девчонка с драном платьице одета и себя держит, люди тоже видят, и выводы делать умеют. Причём глядя на моих жён пускать слухи о любовной связи между нами фантазии не хватило ни у кого. Или хватило благоразумия, держать свои больные фантазии при себе, что тоже неплохо.

Ещё геологи, что ушли вверх по течению Самоцветной, принесли первые, предварительные результаты разведки. И были они, скажем так, неоднозначными. Хотя и интересными.

Местность понемногу, но уверенно поднималась, и уже километров через пятнадцать выходила на возвышенность метров на сто пятьдесят выше, чем устье реки, а кое-где и на все двести. И сложена эта возвышенность оказалась из известковых пород, во всяком случае — к югу от реки, то есть, в нашу сторону. Казалось бы, хорошо, и в чём тогда неоднозначность? А дело в том, что породы эти были дроблёные и изобилующие трещинами, кое-где это и вовсе были скопления валунов. Причём происхождение повреждений не давало больших надежд, что глубже будет сильно лучше.

Всё дело в том, что к северу от реки известняк сменялся на… мрамор! Тот же известняк, но прошедший через метаморфозу в результате вулканического воздействия. Собственно, река протекала примерно по границе между изверженными и осадочными породами, где когда-то была настоящая зона катаклизма. Честно сказать, когда я услышал про изверженные породы и вулканическую активность, то сильно напрягся. Мы что, на вулкане живём⁈ Так и спросил геолога, на что тот рассмеялся:

— Нет, вулканическая активность здесь была примерно миллионов двести-двести пятьдесят лет назад. Как на нынешней Среднерусской возвышенности, по некоторым данным, четыреста миллионов лет тому назад разливались лавовые поля, а сто пятьдесят миллионов лет в прошлом плескалось тёплое мелкое море. У вас здесь то же самое, но в обратном порядке. И тектоническая активность тут такая же, как под Калугой, то есть — никакая, об этом волноваться не надо.

И вот тут тоже: с одной стороны — мрамор! Ух ты! Его же к нам из Италии везут, а то и дальше, денег стоит! С другой — он вблизи реки такой же колотый и перекрученный, как и известняк. И цвет — не белоснежный, не розовый и не чёрный. А какой-то серый в крапинку. Нет, понятно, что дальше от края изверженных масс можно найти и сплошной массив камня, из которого удастся нарезать блоки и плиты, и, может быть, цвет там окажется приятнее. Но это, как в том анекдоте, много копать.

Тем не менее, начинать копать можно и нужно уже сейчас: проводить более подробную разведку, бить пробные колодцы, строить карьер или карьеры, подъездные пути прокладывать. И думать, куда пристроить известняк и мрамор, особенно такой некондиционный, кроме как металлургам на флюс и жёнам на декоративную мульчу.

[1] Три рубля традиционно представляли собой купюру, исполненную в зелёных тонах, как пятирублёвая «синичка» — в синих, а десятирублёвый червонец — в червоных, то бишь — красных.