Селянин

Загрустив, он сполз по забору вниз, сел на землю. Под задницу попались колкие камешки и травинки, разгребать их не было ни сил, ни стремления. Но с несколькими точками опоры стало проще, держаться на ногах он уже физически был бессилен, тело налилось свинцом. Сколько они проспали после тяжёлого трудового дня?

Кирилл задрал голову к небу. Оно было насыщенно-чёрным, звёзды горели крупными бриллиантами. А рассветает в августе рано, в четыре утра или в половине пятого, значит, сейчас не больше, и ещё можно подремать до подъёма. Он пощупал землю справа от себя, прикидывая, удобно ли будет на ней спать. Былки подросшей травы и камешки, засохшие куриные какашки… Кирилл вытер ладонь о штаны, вздыхая, что выбора у него всё равно нет. Поспит здесь, заодно покараулит на случай, если пьяные укурки вернутся, а утром… Про утро Кирилл пока думать не хотел — боялся, что встанет солнышко, и всё равно придётся посмотреть Егору в глаза. Впервые за месяц тянуло закурить.

В доме погас свет. На веранде тоже. Ну и хорошо, ну и поделом ему. Ночь, Рахмановым надо отдыхать, он и так отнял у них два часа и без того короткого сна.

Калякин загрёб в кулак несколько камешков и сухих травинок, пересыпал с одной ладони на другую. Всё же было обидно, что Егор лёг, не дождавшись его, не пришёл ни позвать, ни поинтересоваться. Но он человек рациональный, для него лишние десять минут сна - это энергия для выполнения домашних дел, всё правильно.

Вдруг заскрипела калитка. На фоне тёмного забора появился стройный силуэт Егора. Селянин осмотрелся, немного даже озадаченно, потом, наконец, увидел его, сидящего под забором.

«Егор?» — пронеслось в мозгу у Кирилла, будто он только что не сетовал, что любимый не выходит звать его в дом. Настолько уверовал в свои размышления, что настоящие события оказались неожиданными. Он растерялся и не знал, что сказать. Да он и раньше не знал этого, не находил нужных слов.

Они молчали. Время шло. Кирилл понял, что привык к темноте и может разглядеть лицо Егора. Тот не смотрел на него, голова была повёрнута чуть в сторону и опущена, но не как у провинившегося строго к земле, а немного, только бы не касаться глаз. Взгляд, как всегда, был погружён в себя. Все эмоции бурлили у него внутри, все слова говорились там же, вытаскивать что-то наружу было для него сложно.

Неожиданно Егор сделал шаг и сел рядом у забора, опёрся на него спиной, затылком, руки положил на согнутые колени. Кирилл повторил эту позу. Так они просидели, глядя на звёзды ещё несколько минут. От холода или неопределённости, а может, от крайней усталости и сонливости у Калякина начали постукивать зубы.

— Считаешь себя виноватым? — спросил Егор, и снова неожиданно. Голос его был жутко усталым, удивительно, как он держится без сна. Тем не менее, Кирилл неопределённо махнул головой, высыпал под ноги камешки, которые всё ещё держал в кулаке. Слова не шли. Егор это понял, сказал:

— Перестань. Пойдём в дом.

Он добрый, странный. Непохожий на всех.

Эмоции всё же оформились в слова.

— Зачем? Я приношу твоей семье только проблемы. — Кирилл помотал головой, отвернулся, закусил губу, потому что глаза защипало. Пауза затянулась, и он рвал и выкидывал травинки.

— Ты зря рассказал, что нижний. Вообще зря рассказал.

Кирилл собрался вспылить, да попридержал коней.

— Они знали, что я с тобой. Паша знал. И Никитос. Они видели, как я стоял перед тобой на коленях.

— Сказал бы, что верхний. Для них это менее унизительно.

— Считаешь, я унижаюсь, когда лежу под тобой?

— Нет, — протянул Егор и хмыкнул: — Ты не способен унижаться. Особенно перед таким пидором, как я. Ты не унижаешься, ты требуешь, чтобы я был сверху.

— Мне это нравится, Егор. Я хочу побыть и активным, но пока у нас очень редко секс, сверху будешь ты.

— Но сказать ты мог другое. Чтобы твои друзья…

— Они мне не друзья! На хуй таких друзей! Они только бухать друзья, а чуть что… Ну, ты видел сегодня! — Кирилл стукнул кулаком по коленке. — Чтобы я тебя перед ними чмошником выставил? Обойдутся! Я уже один раз… — Он сжал губы, вдохнул, набираясь сил покаяться, сорвал травинку. — Я уже один раз хвастался им, что тебя во все щели имею. Ну, в тот день, перед тем как к тебе проситься пришёл… Я им расписывал в красках, бухой был. А потом понял, что предал свои чувства, что не могу без тебя жить, и вот… я тебя никогда больше не предам, мне по хую на их мнение. Они мне никто, а ты для меня… ты вся моя жизнь, Егор.

— Лучше скрывай это. Ото всех.

— Хорошо, — внял голосу разума Кирилл, и Егор взял его руку, переплёл пальцы, сжал.

— Пойдём домой.

Кириллу вновь стало не по себе.

— А как же окно?

— Завтра стекло вставим. — Егор расцепил руки, встал, отряхнул штаны на заднице, а потом и ладони. — Пойдём.

— А если они снова вернутся? — Кирилл тоже встал, отряхнулся. — Я могу покараулить.

— Не надо. Сразу позвоним в полицию.

— От меня только проблемы, — повторил Калякин. — Мои родичи против наших отношений… Я думал, это они приехали разбираться с нами. — Про Мишаню он решил умолчать, побаивался признаться, к тому же у него было оправдание молчания: Егор сам просил не упоминать об отце.

— У пидоров не бывает легко, они изгои, — осматривая клочок улицы, произнёс Рахманов. — Если хочешь уйти, утром уйдёшь. А сейчас пойдём спать, я вырубаюсь.

Он пошёл первым, а Кирилл, задержавшись на секунду, пошёл следом. Он знал, что никуда не уйдёт, как бы его ни гнали, тем более не уйдёт по доброй воле. После разговора стало свободнее дышать, но лишь немногим, свинцово-дерьмовый осадок давил на грудь.

Они прошмыгнули в спальню и улеглись. Егор обнял Кирилла, но быстро заснул и повернулся в удобную позу на животе. Калякин лежал, прислушивался. Комнатка без окон, в дальнем углу от улицы представлялась глухим склепом, случись новый визит долбоёбов, из неё труднее всего заметить опасность.

72

Проснувшись, Кирилл увидел ярко-солнечный прямоугольник дверного проёма, задёрнутый бежевой, в таком освещении прозрачной шторой. От постели шёл хорошо уловимый мужской запах, Егора не было. Заметив это обстоятельство, Кирилл быстро сел. Так бы он повалялся ещё, подремал — голова была тяжёлой, сонливость окутывала мозг, однако раз Егор встал, значит, и ему пора подниматься.

Он поискал под подушкой смартфон и вспомнил, что приехал без него. Свой телефон, ещё старый, не заменённый на Андрюхин смарт, Егор унёс с собой.

Одевшись в брошенные ночью на стул грязные до невозможности штаны и футболку, Кирилл вышел в зал. Младшего Рахманова тоже не было, диван был заправлен, свёрнутое постельное бельё лежало на кресле. Кирилл мгновенно метнул взгляд на часы на стене — он что, сука, проспал до обеда, если Андрей поднимается в половине восьмого? Китайские часы бесстрастно тикали, стрелки показывали без двадцати минут девять. Пиздец! Кирилл приложил ладонь ко лбу, закрыл глаза и глубоко вдохнул, успокаивая прихлынувший жар. Мало того, что из-за него полночи не спали, так братья проснулись спозаранку, а он дрых в своё удовольствие! Что о нём подумают?

Убрав ладонь, Кирилл прикусил губу, размышляя, как поступить. Тюлевая штора на разбитом окне колыхалась, дыра в стекле пропускала ветерок. Осколки и упавший цветок убрали, пол подмели и вымыли. А он не слышал ни этого, ни будильника.

С тревожным сердцем Кирилл кинулся в прихожую. Остановился и вернулся поздороваться с мамой Галей, но она спала, и снова бросился бежать. Прихожая, дверь, веранда, пыльные шлёпки, порожки, Найда в будке, задний двор, куры — где Егор?! Как назло, прихватил мочевой пузырь, организму было плевать на его панику, он хотел опорожниться. Приплясывая от нестерпимого желания поссать, Кирилл заглянул за хлев, потом на огород. Мешки с картошкой стояли на серых грядках, их окружала зелёно-жёлтая природа, солнечный день и птичий щебет, только людей не наблюдалось. Не могли же Рахмановы уехать в город, мотоцикл же стоит во дворе? Кажется, стоит. Кирилл помнил, как по нему скользнул взглядом, но не доверял уже собственным глазам и памяти. Чувствуя, что моча вот-вот потечёт в трусы, он побежал обратно проверить. Влетел на передний двор и выдохнул: «ижак» находился на привычном месте, люльку закрывал брезент.

Сзади скрипнуло. Кирилл молниеносно обернулся, понимая, что этот звук означает «люди».

Егор стоял перед дверью деревенского душа, сушил волосы полотенцем. На нём были только прилипшие к телу чёрные плавки, а загорелая кожа блестела испаряющейся влагой. Он улыбнулся, но лицо сразу приобрело обеспокоенное выражение. Он перестал вытираться.

— Кир, что случилось?

Калякин не понял. Капля мочи уже упала с члена. Вместо того чтобы уточнять и извиняться за просып, он напряг мышцы, однако мера была бесполезной — или напрудить в штаны перед любимым человеком, или сломя голову гнать к туалету. Кирилл развернулся и побежал. Метров шесть-восемь, не замечая ничего. Пришлось ещё разобраться с вертушкой на двери, влезть в кабинку, сдёрнуть штаны… Он даже зажмурился от удовольствия, когда мочевой пузырь стал с журчанием уменьшаться в размерах.

Закончив, Кирилл придирчиво осмотрел трусы. Впрочем, там и без «придирчиво» было яснее ясного — мокрое пятно, от которого идёт характерный запах. Отлично, просто заебись. То в сортир провалился, то штаны обоссал. Мачо, блять. Скорее переодеться, скрыть свой позор. Но когда он вышел, перед туалетом стоял Егор, очень-очень встревоженный, бледный, полотенце лежало у него через плечо.

— Кир, что с тобой? Тебе плохо? — Рахманов сделал шаг к нему с намерением то ли взять за плечи, то ли обнять. Кирилл отшатнулся. После такого Егор вообще застыл на месте, руки его опустились. Кирилл понял оплошность, но не мог допустить, чтобы любимый подошёл ближе, унюхал ссанину. Это мокрое пятно будто жгло кожу, заняло всё его внимание, думать о чём-то ещё было сложно.

— Всё нормально. Я сейчас… Мне надо, прости. — Стараясь не смотреть на селянина, Кирилл проскользнул мимо него и заспешил в дом.

Мама Галя ещё спала. Кирилл нашёл на выделенной ему полке в шифоньере чистые трусы, носки. Штаны тоже были грязными и пованивали мочой, поэтому Кирилл вместе с футболкой кинул их в таз для белья, сменил на сносные джинсы, в которых вчера приехал и не очень мятую рубашку с коротким рукавом. На носки пыльные шлёпки обувать посчитал глупым и обул кроссовки. Выглядел не для работы по хозяйству, но ведь по времени пора в город ехать, для прогулки по рынку одежда сойдёт.

Кирилл вышел из дома и снова наткнулся на Егора. Тот стоял спиной к нему, лицом к мотоциклу, полотенца у него уже не было. Услышав хлопанье двери и шаги, он обернулся, мгновенно помрачнел. На секунду во взгляде мелькнула обречённость, прежде чем эмоции спрятались, а голова опустилась.

— Ты уходишь? — мертвенным голосом спросил он.

Калякин прищурился, предчувствуя что-то неладное. Всё утро было каким-то неправильным.

— Нет. А надо куда-то?

— Не уходишь? — уточнил Егор, подняв голову. Лицо немного посветлело, обрело краски.

— Да, не пойму я тебя. Куда идти-то? Надо, я схожу. — Тут у Кирилла мелькнуло запоздалое воспоминание, он цокнул языком, взмахнул рукой. — Блять! Ты решил, что я от тебя ухожу? Нет! Мне по херу, какая у геев жизнь, я люблю тебя!

Он схватил Егора в охапку и поцеловал, обнимая голое, нагретое солнцем тело.

— Как ты вообще до такого додумался? — спросил он после, не выпустив из объятий.

Егор мотнул головой, явно намереваясь замолчать ответ, но всё же ответил:

— Ты словно испугался, когда меня увидел… А затем убежал, ничего не объяснив. Мне показалось, тебе плохо — тошнит или живот прихватило, но ты… А потом ты переоделся…

— Ну и что? — Кирилл рассмеялся, крепче обнял его. — Я просто испугался, что ты уехал, не разбудил меня. А потом в туалет так приспичило, что думал, мочевой пузырь лопнет. Не бросаю я тебя! В город вот с тобой собрался, мы ведь едем? Кстати, почему ты меня не разбудил?

— Ты спал.

— Спал? — Кирилл расхохотался над таким объяснением. — Так разбудил бы, чтобы я не спал. Нехер мне спать. В следующий раз буди, хорошо? Не надо обо мне заботиться, я не маленький.

— Хорошо, — смиренно кивнул Егор. Кирилл радовался.

— Ладно, говори, чем тебе помочь?

— Ничем, мы с Андреем уже всё сделали. Сейчас он придёт, позавтракаем и поедем.

Как по заказу уличная калитка открылась, и вошёл мелкий. Не ожидая наткнуться на обнимающуюся парочку, вздрогнул, потом демонстративно отвернулся, как всякий подросток, считающий любовные игрища нелепой чепухой, и прошествовал мимо.

Кирилл и Егор ещё некоторое время целовались, трогали друг друга, наслаждаясь бархатом кожи под подушечками пальцев, потом пошли в дом. Завтрак был уже на столе — традиционная яичница с яркими оранжевыми «глазами», молоко, хлеб, помидоры. Говорили о чём угодно, кроме событий прошедшей ночи, смеялись. Егор больше не погружался в себя, был, как и всегда, главой семейства, всё замечал, всё контролировал, всё успевал. Кирилл им восхищался, старался копировать его поведение, но выходило что-то несуразное.

Пока он мыл посуду — сам вызвался на это, желая хоть чем-то помочь — Егор оделся. Они оставили Андрея на хозяйстве, выгнали мотоцикл и поехали в направлении райцентра. Банкиршиной машины перед коттеджем не было. В деревне царило обычное сонное умиротворение, ничем не указывающее на визит пьяной шоблы, бабки, по крайней мере, на лавке не сидели и ничего не обсуждали. На трассе ветер дул в лицо, несмотря на шлем, парусом надувал рубашку. «Иж» трясло на кочках и всё время создавалось впечатление, что сейчас лёгкая коляска накренится, мотоцикл перевесит и завалится на бок, но ничего подобно не случалось. Кирилл теснее, до эрекции прижимался к Егору. Вспоминал, как тот испугался, что он уходит. Сердце трепетало — значит, Егору он дорог, значит, Егор боится его потерять, любит.

В городе всё прошло по обычному сценарию: пенсионерки у двухэтажки обменяли пустые банки на полные с молоком, сметаной и сливками, а они обменяли деньги на продукты и бытовую химию на базаре и в магазинах. Кирилл тоже участвовал в покупках, купил красной рыбы, сахарных пончиков, шаурмы и мороженого на всех.

Вернувшись, они перекусили, переоделись и принялись за работу. Воскресные стирку, помывку и уборку Егор отложил на день-другой из-за срочной необходимости перевезти картошку с огорода в сарай. По-хорошему, сделать это надо было ещё вчера, но вчера ни у кого не было сил. Но сначала вставили стекло. Егор нашёл в сарае вполне пригодный лист. Его помыли, аккуратно вырезали стеклорезом прямоугольник, вставили на место разбитого и обжали старыми, крашеными в белый цвет штапиками. Кирилл чувствовал вину и пытался как можно больше участвовать в замене стекла, но он ничего не умел, так — «принеси-подай». Его мужское достоинство было порядком уязвлено, зато восхищение селянином росло и ширилось.

Управились за час и пошли на огород. Картошку возили на большой проржавелой тачке, Андрея к помощи не привлекали, у того и без них обязанностей хватало. Сами нагружали по три мешка и тянули вместе. Колёса проваливались в разрыхлённую картофелекопалкой землю. Через десять ходок они были веселы, через двадцать устали, а впереди маячили еще двенадцать.

Кирилл болтал, рассказывал всякие истории, а сам всё думал про ночные события и про своё ощущение недосказанности. Как он и предполагал, его никто не упрекнул. Рахмановы, включая маму Галю, разговаривали с ним как ни в чём не бывало. Даже когда вставляли стекло, никто не заикнулся о причинах. Что это — доброта, тактичность, слабоумие? Нет, только не последнее. Просто, скорее всего, его в этом доме принимают за своего, а своих не принято корить, макать в лужу носом, выедать мозг. Вот мамаша с папашей ни на минуту не заткнулись бы, напоминая, чьи дружки-дебоширы устроили пиздец, пока у него не сдали бы нервы и не разразился скандал. А Рахмановы… жалели его? Не считали виноватым? Видели, что он раскаивается? Раньше Кирилл обрадовался бы их тактичному молчанию, возгордился бы, что его здесь так любят и уважают, и воспользовался бы ситуацией. Сейчас он чувствовал, что сам должен поднять эту тему и ещё раз извиниться перед всеми, чтобы о нём не думали, как о беспардонном ублюдке. Он должен был облегчить душу и ждал подходящего момента.

Передышка в работе подходила для этого как нельзя лучше. Они сняли перчатки, вытерли пот с лиц и уселись под той же стеной кукурузы, что и вчера. Вёдра там так и стояли в ряд, будто стулья в баре, их никто не убирал — в деревне всё валялось, где попало, без присмотра, да и кому понадобится воровать дырявую утварь?

Смотрели на плывущие облака, пытались расслабиться, отдышаться, справиться с усталостью. Календарное лето подходило к концу, а на деле оно было в самом разгаре, ни мухи, ни жучки не ощущали его окончания, летали, вились, лезли в глаза. Над капустой порхали белые бабочки, муравьи тащили грузы в спрятанный в тени муравейник, а Кирилл собирался с мыслями. Начать было неимоверно трудно. Внутренний голос рекомендовал забить и не париться, разум советовал говорить, как есть, не изображать умника, ведь искренность измеряется не витиеватой философией речей, она идёт от сердца и доступна самым простым словам.

— Егор… — Ну вот, начало положено.

Егор повернул голову. Он был изнурён, щёку пересекали грязные разводы, но всегда готов выслушать, бежать на помощь, утешить. Способность быть опорой жила у него в крови.

— Егор, я хочу ещё раз извиниться за ночное… Прости меня, это я во всём виноват. — Кирилл сказал то, что в течение дня грызло его, и отвернулся. Чувствовал себя таким же ублюдком, как Паша и его компания. Не знал, как эту гниль смыть с себя.

На руку легла шершавая ладонь.

— Не надо. Мы уже говорили об этом. Ты ни при чём.

— Почему — не надо? Надо! Это всё из-за меня! — Кирилл сжал его ладонь и впился взглядом в глаза, которые так любил. — Я обещал не подводить тебя, не доставлять неприятностей, а сам!.. Если бы я поменьше пиздел языком, всё было бы нормально.

— Кир, — успокаивающе улыбнулся Егор, сам сжал обе его ладони, — это всего лишь стекло, ничего страшного не случилось.

— А если б случилось? — Кирилл хотел донести до него, вдолбить, что ситуация была намного серьёзнее, чем они сейчас надеются её изобразить. Но в глазах он видел, что Егору прекрасно это известно, как и то, какими ужасными и непоправимыми могли стать последствия.

— Они ехали нас… избить или… убить. — Кирилл в смятении отвернулся. Не верилось в то, что вслух сказал такую жесть. Драки, ладно, привычные и будничные, но чтобы кто-то реально покушался на их убийство? Зачем? Не детектив же! Однако правда жизни была сурова. Вседозволенность, безнаказанность, отсутствие этических норм у молодёжи вкупе с глухой деревней, в которой тебя хватятся в лучшем случае через неделю. Да, они сделали бы это и превратили в шоу — пускали бы косячок по кругу, а потом отрезали у них уши, пальцы, а трупы сожгли вместе с домом…

— Кир, что с тобой? — Егор потряс его за плечо.

Калякин мотнул головой, стирая из памяти воображаемые кровавые картины, от которых уже несло вонью жареного человеческого мяса.

— Ничего. Задумался просто. Думал, как сделать так, чтобы они не вернулись. В следующий раз они могут проникнуть в дом тихо, не сигнализируя разбитым окном. Теперь надо запирать калитку на засов.

— Они перелезут через забор. Нет, Кир, они не вернутся.

Кирилл внимательно посмотрел на селянина, у него такой убеждённости не было.

— Почему ты так в этом уверен?

— А ты бы повторил попытку?

Вопрос кольнул Кирилла: им Егор ненавязчиво напоминал ему о прошлом, указывал на одинаковость мышления и поведения с нападавшими. Однако он всё же был здравым, и Кирилл задумался на минуту, проводя параллели с событиями давно минувших дней. Убивать он и его компания всерьёз никогда и никого не планировали, но вот подкарауливали и задирали постоянно, иногда били всей толпой. По пьяной лавочке это считалось крутым, а на утро казалось хуетой. До первой рюмки, опять же. Хотя тех, кто давал отпор, повторно не задирали — ссыкотно было лезть, очко играло. На что-то сильно криминальное подписываться — так и вообще. Друг перед другом, конечно, бахвалились, мол, какие мы перцы крутые, круче куриного дерьма, а дальше слов кишка была тонка, и инстинкт самосохранения работал. Вон Егора, более слабого и беззащитного, и то был способен только пугать и мелкие пакости ему устраивать, типа опрокидывания ведра с молоком.

— Нет, не повторил бы, — признавая свою не то трусость, не то благоразумие, резюмировал Калякин.

— Они трусы, — в унисон его мыслям подтвердил Егор, что опять задело Кирилла за живое. — На повторный приезд смелость нужна, тем более на нападение. Не извиняйся, ты не отвечаешь за чужие поступки. Не стоит переживать за то, что удалось предотвратить, важно только то, что уже случилось. Поверь мне.

Кирилл смиренно кивнул. В словах Егора было столько замаскированной печали, столько носимой в душе боли, отголосков несчастий, которые ему довелось постичь и которые ещё довлели над ним, что остальные проблемы мельчали и глохли. Всё познаётся в сравнении и не в деньгах счастье — эти истины Кирилл выучил на его примере и старался помнить, но иногда забывал, выпячивая свой эгоизм. Ему захотелось развеселить любимого, поднять ему настроение.

— А всё же клёво мы их? Ты такой с колом выходишь! Я сначала решил, это бейсбольная бита! Думаю, вот это мой Егорушка-тихоня! Ты был крут. Как Терминатор! Нет, круче!

Кирилл расхохотался и, обхватив лицо Егора ладонями, впился в губы, а потом повалил не успевшего опомниться селянина на землю, накрыл его собой и продолжил целовать. Правда, руки и колени проваливались в почву, острые края сухих глудок царапали, а взметнувшееся облачко пыли оседало на кожу, оставляло земляной привкус на языке.

— Егор, ты правда испугался, что я уйду? Да? Скажи, мне это важно.

Рахманов утвердительно моргнул. Большего от него требовать было бесполезно. Но на сердце Кирилла разлилась благодать. Он погладил разметавшиеся по земле, сильно запылившиеся чёрные космы Егора, которые тот сегодня не упрятал под бандану.

— Дурак, я не брошу тебя никогда. Вот гнать будешь, а я не уйду. Даже под дулом пистолета. — Кирилл рассмеялся. — Ой, нет, там не такой смысл был. Но ты понял. Егор, я вот честно… я честно стараюсь не усложнять тебе жизнь. Помню, что тебе не нужны неожиданности, но…. Чем больше хочу быть хорошим, тем хуже как-то… Хуёвое такое ощущение. Я не специально.

— Кирилл…

Калякин насторожился из-за полной, давно не применяемой формы своего имени. Замер, стоя над Рахмановым на четвереньках.

— Я уже привык жить в режиме неожиданностей, — сказал Егор и прыснул со смеху, оттого что серьёзным тоном перехитрил пугающегося собственной тени горожанина.

— Блять, — выдохнул Кирилл и радостно уточнил: — Привык?

— Ну, — Егор сделал вид, что размышляет, потом прищурил один глаз, — пока неожиданности не такие уж неожиданные. Терпимо.

— Весело со мной, да? — Кирилл тоже прищурился, принимаясь щекотать его за бок. — Я внёс разнообразие в твою скучную жизнь, а? Ты уже хочешь водиться с быдлом?

Егор извивался под ним, не в состоянии увернуться от бегающих по рёбрам пальцев, хохотал и вдруг обнял за шею, притянул к себе.

— Я люблю тебя, — шепнул он, прежде чем поцеловать. Для Кирилла это стали самые драгоценные слова за всю жизнь. Он отдавался поцелую с душой, член напрягся, безумно захотелось предаться сексу прямо сейчас, на прикатанных их тушками грядках. Хотелось заниматься любовью без оглядки, без ограничений.

— Мы вылечим твою маму, Егор. Вот доберусь до компьютера и дам объявление о продаже. А потом… потом я тебя трахну, и ты будешь стонать и кричать от счастья.

Егор ничего не ответил. Обвил его бёдра ногами и качнул тазом, демонстрируя, что не возражает.

— Бесстыдники! — разнеслось над огородом, как только Кирилл собрался воспользоваться моментом и насладиться хотя бы петтингом. Пугаться окрикнувшего не стоило, это был всего лишь издевающийся над ними Андрей. Однако Егор быстро отпихнул Кирилла и вскочил на колени, видок у него был, как у вылезшей из болотной тины кикиморы — футболка на спине пыльная, волосы растрёпанные, в них застряли соринки, листики и комочки земли, на шее багровый засос. Братец глянул на него и свысока подколол:

— Хороший же ты мне пример подаёшь.

— А ты должен разбираться, в чём брать пример, а в чём нет, — парировал Егор, поднялся и протянул руку Кириллу. Калякин встал, стал отряхиваться, но это было всё равно, что вычищать песок посреди пустыни, пыль была повсюду.

Андрей принёс с собой ведро, чтобы собрать падалицу поросятам, ползал под яблонями, выискивал в траве не прелые плоды, а прелые откидывал в кусты. Егор смотрел на него, о чём-то думал, хотя помогать не шёл, к своей работе тоже не спешил возвращаться. Ему бы собственных детишек, мировым бы папкой вышел. Только бывают ли у геев дети? Кирилл этого не знал, своих детей заводить он совершенно не стремился. Не чайлдфри, но типа того.

— Яйца собрал, кур покормил, свежего сена в гнёзда положил, — походя отчитался Андрей, уже отлично орудовавший пальцами сломанной руки. — Поросятам еда варится. Пол подмёл. Макароны приготовил, компот остывает. Можно мне в игру поиграть?

— В какую? — не понял Егор.

— Ну… в новом телефоне игра есть. — Пацан посмотрел очень просительно, прямо умоляюще, только что руки в молитвенном жесте не сложил.

— Только сначала огурцы собери и банки из сарая принеси. И эстрагона с вишнёвыми листьями нарви.

— А укропа?

— Андрей, ты же сам знаешь, что надо, зачем меня спрашиваешь?

— Ладно, ладно, всё сделаю. Только потом поиграю. Полчасика, ладно? А потом мамке «Трое в лодке» дочитаю, там страниц двадцать осталось.

Братья переговаривались в таком же духе, обсуждали планы на завтра и на сегодняшний вечер. Кирилл с ужасом узнал, что всю огромную гору картошки, сложенную сейчас в сарае, надо перебрать: мелкую оставить скотине, из средней набрать на семена, часть крупной отложить на еду, а остальную сдать в райпо или перекупщикам. Ещё в ближайшие дни требовалось перетаскать кучу угля, в которую ночью угодил носом Стриженный, с улицы в другой сарай. В ней было две тонны, и Кирилл узнал, что тонна стоит пять тысяч рублей, не считая доставки аж из соседней области. Уголь назывался «антрацит», и из-за его покупки снова откладывался ремонт велосипеда, который Андрей в конце июня случайно уронил с обрыва на речке, а вместе с тем едва не свернул себе шею. Ещё надо было спилить старую грушу-дикарку, вскорости обещавшую свалиться на сараи со стороны заброшенного соседского дома. У Кирилла от всех этих дополнительных дел закружилась голова и внезапно захотелось в туалет. Он отпросился у Егора и пошёл в сортир. Долго не рассиживался, потому что в жару выгребная яма откровенно воняла, пропитывая запахом экскрементов волосы, кожу и одежду, да и жирные зелёные мухи с микробными лапами норовили приземлиться на лицо или выставленную голую задницу.

Кирилл постоял возле туалета, решая, куда топать дальше. Тягать гружёную ста тридцатью килограммами тачку он устал. С большим удовольствием помог бы Егору на кухне с консервацией. Помыть банки или огурцы, подать крышки или закаточную машинку. То есть с удовольствием работал бы, не вставая со стула и не под жалящими лучами солнца. Однако долг и любовь звали обратно на огород.

Звали, да только… Кирилл ощутил жгучую потребность зайти в дом. И пошёл. Напиться, оправдывался он, принести холодной воды или кваса Егору.

Найда, загремев цепью, вышла из конуры ему навстречу и чуть приподняла мордочку, прося погладить. Калякин наклонился, почесал ей шею. Собака смотрела преданными глазами, давно привыкла к его присутствию.

— Некогда, Найда, — шепнул он и, пройдя немного, поднялся по порожкам на веранду, оттуда попал в полутьму прихожей и… услышал…

— Кирюша замечательный мальчик, необыкновенный. Уважительный, работящий.

Кирилл застыл на месте, недоумевая: зачем мама Галя расточает ему комплименты, если никого в доме нет? Она же никогда не разговаривала сама с собой. Она парализована, но с головой у неё полный порядок. К тому же говорить ей трудно, она понапрасну не расточает слова.

С нехорошим предчувствием Кирилл вытянул шею и заглянул между обрамлявших дверной проход шторок в зал.

Его чуть кондрашка не хватила с перепугу, сердце ухнуло в ноги, желудок подскочил к горлу, жар прошёл от локтей до паха — в зале перед спаленкой Галины стояла его мать! Как? Откуда она здесь? Нахуя? Пиздец, теперь проблем не оберёшься!

На матери было светло-синее привезенное из Италии платье, причёска, макияж — всё, как положено. Босоножки на каблуках она, конечно, не сняла — а зачем, она же не в Букингемский дворец припёрлась, а всего лишь в жалкую лачугу нищего отребья. Смотрела на прикованную к постели женщину, как аристократ на больного проказой, поджимала губы — даже не стремилась выказать хоть немного уважения или сочувствия, только презрение. Хвалу своему сыну слушала, будто, наоборот, грязный рот черни марал имя принца, мнение инвалидки, матери гомосексуалиста, её не трогало и не интересовало. Как будто она сама не была матерью пидора. Елена Петровна даже не удосужилась ответить «спасибо» за добрый отзыв о сыне.

— Кирюша славный. Они сейчас с Егорушкой на огороде картошку… — продолжила Галина. Вопль Кирилла прервал её.

— Мам! Мам! Что ты здесь делаешь? — Кирилл влетел в зал, готовый встать между двумя женщинами, не дать матери обидеть или расстроить своим высокомерием Галину. Но мать, лишь увидев его, совсем про неё забыла, уставилась на сына. Увидела его чумазого, расхлябанного, растрёпанного, с грязными ногами, и немому возмущению не было предела. Ещё бы показушно в обморок грохнулась или, как программа «минимум», за сердце схватилась.

— Мам, зачем ты приехала? — кричал, жестикулируя Кирилл. — Ты одна? Не одна? С отцом? Где он? Пойдём отсюда! Ты мешаешь здесь!

— Кирюша, не прогоняй, — остановила его Галина. — Твоя мама приехала посмотреть, как ты живёшь.

— Нечего ей смотреть! Мам, пойдём! И я не поеду с вами! Пойдём же! На улице поговорим!

Мать сдвинулась с места, не обращая на его вопли внимания, повернулась вокруг своей оси, сканируя обстановку. Старый диван, кресла, советский трельяж, ящик-телевизор, дешёвые бумажные обои привели её в ужас. Она чувствовала себя будто в катакомбах, полных паутины, летучих мышей и крыс. Если бы было возможным, она бы левитировала, чтобы ни к чему случайно не притронуться, даже к выцветшему паласу.

Наконец она, не издав ни звука на прощание, сделала несколько шагов. Но рано Кирилл обрадовался, ибо она пошла не к выходу, а раздвинула шторки их с Егором спальни. Он знал всё, что маман подумала о тёмной душной коморке, сдвинутых кроватях, скомканном постельном белье и тех оргиях, которые в её воображении здесь проходили по ночам.

Потом она также проинспектировала кухню. Своротила нос от немытой газовой плиты и горы кружек на обеденном столе. Стопка чистых тарелок тоже вызвала приступ презрения: они, видите ли, старые, с потрескавшимися или сколотыми краями, пожелтевшие. Кирилл еле выдержал её поджатые губы, но она молчала, и он прикусил язык.

Долго её великосветская натура не вынесла деревенского убожества, мамочка выскочила во двор и сразу на улицу. Кирилл побежал за ней, мысленно ругая псину, которая могла бы и загавкать, предупредить о гостях.

На улице, на дороге, её ждал отец. Сложил руки на груди и постукивал ладонью о плечо. Он вместе с джипом находились не перед калиткой, а за деревьями, поэтому Кирилл и не увидел их с веранды, когда заходил в дом. Теперь тот воззрился на жену и отпрыска.

— Ну и вонища, — мать театрально замахала перед носом рукой. — Как в больнице. Кирилл, как ты это терпишь?

— Нормально, — буркнул он, подходя к ним. — И я отсюда не уеду! Зря прокатились!

— Нет, не зря, — осёк отец, расстёгивая вторую сверху пуговицу рубашки. — У меня из-за тебя, паршивец, столько проблем! — Последнее он прорычал, сверкая глазами. — Мне опять пришлось краснеть перед Мамоновым! Вчера… вечером… у нас был неприятный разговор. Ему звонили соседи. А его дети…

Несмотря ни на что, на душу Кирилла пролился бальзам. Он довольно ухмыльнулся.

— Его дети хотят познакомиться с братьями?

— Поулыбайся ещё! Вчера конфликт удалось разрешить. — Отец вздохнул. Наверно, ему и правда не слабо досталось. — Сегодня мы с Михаилом Васильевичем снова встречались… Мы поможем этой женщине, дадим денег на…

— Что?! — Кирилл подумал, что ослышался. Он был настроен на противостояние, вечный бой, а всё оборачивалось иначе.

— Денег дадим на операцию, — повторил отец. — Уже договорились о первичном медицинском обследовании в областной больнице, где проведут анализы, выяснят, стоит ли вообще затевать лечение.

— Конечно, стоит! — Кирилл ликовал и собирался биться за лечение до конца.

— Если врачи скажут «да», мы соберём деньги. Часть дам я, часть — Мамонов, остальное из благотворительных фондов и сбережений твоего… — Отец не обозначил Егора ни по имени, ни «любовником», ни «гомосеком». И хрен с ним. С отцом. Кирилл просто потерял дар речи от радости, рисовались радужные, фантастические перспективы, море счастья… пока его не пронзила скептическая мысль.

— Это ведь не просто так, да?

— Да, — не стал скрывать отец. — Мамонов потребует, чтобы парень подписал бумаги с отказом от претензий на родство. Уж не знаю, как он это провернёт — его дело. Он приедет сюда завтра.

— Приедет сюда? — Кирилл покрылся липким потом.

— Да. Чего ты так побледнел?

— Нет, ничего. — Кирилл взял себя в руки, продолжил, заикаясь и всё ещё в шоке. — А вы? Потребуете, чтобы я Егора бросил?

— Нет, — ответила ему мать.

Он не поверил.

— Нет? Вот просто так бабки отвалите, не пытаясь меня с пидором развести? Так не бывает! Не верю! Умысел у вас есть! — Тут до него дошло. — А! Вы надеетесь, что пока Егор за границей будет, я его разлюблю?

Родители смотрели на него. И Кирилл понял, что угадал. Что ж, не дождутся! А сейчас надо быстрее сообщить новость Егору и Андрею. Блять, а как сказать про визит Мишани?

Правда и уговоры

Разум Кирилла реактивной ракетой устремился к Егору, ноги тоже несли его туда.

— Всё, отправляйтесь домой, — приплясывая на месте, объявил он родителям и сделал жест рукой, каким обычно господа отсылали холопов. — Я здесь останусь.

Погруженный в радостно-нетерпеливые мысли, он и думать забыл о претензиях, которые собирался предъявить. О розыске и участковом, например. Сейчас вся голова была заполнена только счастьем в глазах любимого, сумасшедшими днями и ночами, последующими после окончания лечения, безумно горячим сексом, временем вдвоём, любовью.

— Кирилл, — прервал его мечты и попытки уйти отец, — через полгода ты нам «спасибо» скажешь.

— За что? За операцию? А! За то, что разлучили с Егором? Ну, это мы ещё посмотрим, скажу или не скажу. Всё, ладно, уезжайте: мне надо Егору рассказать.

— Кирилл! — опять остановил его отец, позвякивая брелоком от машины.

— Ну что? — вспылил Кирилл, уже развернувшийся к калитке. Пришлось поворачиваться обратно.

— Уйдёшь, не узнав подробностей? В областной больнице надо быть в среду утром, там будут ждать. Спросить вот этого врача, заведующего неврологическим отделением, — отец вынул из нагрудного кармана рубашки визитку, отдал сыну. — Пусть свяжется с ним заранее, он объяснит, что иметь при себе. — Отец снова не произносил имени сельского голубого парня, будто оно способно обжечь до кровавых волдырей.

Кирилл взглянул на белый картонный прямоугольник, увидел черные буквы разного размера, но даже в слова их сложить не смог, настолько был взбудоражен.

— Хорошо. — Он сжал визитку и опять собрался уйти.

— Кирилл…

— Ну что ещё? — на этот раз он реально взбесился, зарычал, взмахнув рукой.

— Что у тебя с лицом? — холодным тоном спросил отец, и Кирилл наконец протрезвел от навязчивой эйфории, увидел, что его внимательно изучают две пары глаз, и что предки его хоть принесли добрую новость, не так уж гордятся своей благотворительностью и вообще от неё не в восторге. Их трясёт от необходимости находиться на деревенской улице, где дующий жаркий ветерок осыпает их модные туфли пылью, им не нравится перспектива добровольно оставить сына гею, даже если тому через три дня везти мать в больницу. Блять! Об этом Кирилл не подумал — первая разлука! И хоть она по отличному поводу, Калякин погрустнел. Однако предаваться унынию и искать варианты встреч в больнице некогда: родители по-прежнему ждали ответа и теряли терпение от затянувшейся паузы.

Кирилл постарался придать себе недоумённый вид. Пока его не спросили, он начисто забыл о ночной драке, да и не поставили ему ни синяков, ни ссадин. Так, нижняя губа в уголке была содрана и припухла. Ну, на лбу ещё образовалась маленькая шишка, но её надёжно прикрывала длинная чёлка. А больше ничего.

— Что у меня с лицом? — Он удивлённо сдвинул брови и потрогал себя за щеки. — Пчела, может, укусила? Где?

Отец одарил его тяжёлым долгим взглядом и не ответил. Мать тоже повелась на его цирк, лишь потопала носком запылившейся босоножки по пыльной же обочине, выражая недовольство как захолустной дырой, так и её обитателями: от людей до насекомых.

— Всё, ладно, отчаливайте. — Кирилл изнемогал от желания избавиться от них. — Я вам позвоню. То есть… нет, не позвоню: телефон же у меня отобрали.

— А ты разве не забрал новый телефон? — поинтересовался отец. — Мы дома его не нашли.

Кирилл мысленно причмокнул от досады, подался назад.

— Да, забрал, но симки там не было, — внезапно нашёлся он. — А ваших номеров я наизусть не знаю.

Отец опять пронзил его взглядом, оценивая, стоит ему верить или нет: видимо, от него не укрылась растерянная пантомима. Затем он решил, что версия правдоподобна. Открыл переднюю пассажирскую дверь джипа, засунул голову и туловище туда и вылез с — о, чудо! — родненьким смартом Кирилла и зачем-то коробкой к нему. Но когда Кирилл взял коробку в руки, он понял, что она запакована.

— Мы купили тебе телефон вместо разбитого, — уловив его эмоции, всё также холодно и недовольно пояснил отец.

— Но я же…

— Купил себе дешёвую модель? Тот телефон ты купил для одного из братьев, даже не отрицай этого.

Кирилл вздохнул с облегчением, что не придётся выкручиваться.

— Даже не отрицаю, — ответил он в тон, прижимая девайсы к груди. — Теперь вы уже уедете?

Мать с отцом переглянулись, обмениваясь мнениями о неблагодарном отпрыске. Отец звякнул ключами. Кирилл не стал дольше дожидаться, пока они ещё о чём-нибудь не вспомнят, и пошёл к калитке, на ходу буркнув «Пока», а потом «Спасибо». Едва пересёк границу двора, ноги сами ускорились и понесли его на огород, в голове вновь звучал радостный набат. Положив смартфоны на верстак у хлева, Кирилл выбежал под яблони. Визитка жгла ладонь. Андрей лазил по подвязанным кустам и собирал помидоры, а Егор один тянул гружёную тачку по накатанной по почве колее.

— Андрюха, бросай работу! — Калякин пробежал мимо младшего и кинулся на шею старшему Рахманову, закружил его, запрыгал. Мешки с картошкой за их спинами перевесили, тачка перевернулась, встала ручкой вверх. Внимание на это обратил только ничего не понимающий Егор, он вертел головой, смотрел то на упавшие мешки, к счастью, завязанные, то на скачущего с ним в обнимку любовника.

— Егор! Егор! Егор! Радуйся! Наконец-то! Деньги! Нам дают деньги! Деньги на операцию! Всё будет хорошо! Вы поедете лечиться! Ура! Егор! Тебе дают деньги!

Кирилл улыбался. Скакал по пружинящей земле. Сам не понимал, что делает. Душа пела. Лицо Егора, который почему-то ничего не понимал, не кричал вместе с ним, не разделял его восторга, было неописуемым. До боли красивым и таким растерянным. Он не верил, не знал, как воспринимать его восклицания. Дурачок!

Андрей подошёл ближе и смотрел на них, как на придурков.

Егор заупирался и не дал себя больше мотать во все стороны, надавил на плечо, останавливая.

— Кир, о чём ты говоришь? Какие деньги? Кто даст? — В нём загорелась надежда. Потухшая за последние годы, она засияла вновь. Нет, он не верил в манну небесную, но он… хотел в неё верить. — Кто тебе сказал?

— Мать с отцом! — Кирилл обнял Егора, повис на нём совершенно выдохшийся от счастья. — Прикинь, блять, я пошёл отлить, а потом как почуял… захожу в дом, а там моя маман! С твоей разговаривает! Я чуть… Егор… — Мысли бежали вперёд слов, и их была тьма. Рот пересох, ведь попить квасу так и не довелось.

Егор отстранился от него, он хотел всё знать, в почти чёрных глазах была такая невыносимая мольба продолжать!.. Кирилл продолжил.

— Родаки приехали не меня увезти, а решили выманить меня другим способом, но… херня. Главное, они сказали, что дадут деньги на лечение мамы Гали. Всю сумму, сколько в клинике запросят. И в среду ей уже надо лечь на обследование в областную больницу. Вот визитка врача. — Кирилл раскрыл ладонь и протянул помятую картонку как доказательство правды, в которую действительно сложно было поверить. Егор взял, впился в неё взглядом, глаза забегали по коротким строчкам, губы беззвучно шевелились. Андрей подскочил и тоже уставился на визитку.

— Если врачи дадут положительное заключение, то остальное дело техники. Егор, твоя мама будет здорова. Ну… сможет ходить… двигаться.

И хоть рядом был третий, не менее обескураженный и не осознавший ещё всего масштаба грядущих перемен Андрей, парни смотрели только друг на друга. Обменивались своим отношением к ситуации «верить в чудо свалившихся денег или не верить», делились зашкаливающими эмоциями. Егор, сжимая в кулаке заветную визитку, благодарил. Его взгляд говорил: «Даже если всё сказанное вдруг растворится, не сбудется, обернётся розыгрышем со стороны третьих лиц, спасибо, что разделяешь со мной мои тревоги и мечтания».

— Мои родители не обманывают, не в этот раз, — успокоил его Кирилл. Он всё ещё умалчивал про Мишаню и его предстоящий визит, боялся испортить счастливый момент, давал Егору время привыкнуть к новому положению вещей, осознать и обдумать. А внутренний голос нашёптывал правду — просто боялся сознаться, трусил всё испортить.

— Кира, ты!.. — воскликнул вместо своего неразговорчивого братца Андрей, но и у него не хватило слов, чтобы выразить всю гамму обуревающих чувств. Но и так всё было ясно. — Надо… надо мамке рассказать!

— Да! — подхватил Кирилл. — Надо! Пойдём расскажем!

Они подхватили ошеломлённого Егора под белы рученьки и потянули к дому. Но дойти смогли только до бочки с водой — калитка хлопнула, и навстречу им вышли собственной персоной Александр Владимирович и Елена Петровна Калякины. Отец шёл впереди, осторожно и медленно, будто по минному полю, аккуратно ступая импортными туфлями по утоптанной траве. Мать за его спиной ставила ножки в босоножках ещё избирательнее, каблуки проваливались в землю, что ей не нравилось. По остановившейся троице они лишь скользнули взглядом, рассматривая нескромные сельские просторы. Что они увидели сквозь ветви яблонь? Огромную площадь перерытой трактором, высохшей на солнце почвы, с тремя стоунхенджами мешков, двух вблизи и одним посередине, потому что вывозить начали с дальних. Ещё брошенную тачку, грядки морковки с порыжевшей ботвой, кусты болгарского перца и помидоров, рядом с которыми осталось недособранное Андреем ведро, делянка поздней капусты с рыхлыми кочанами, плети огурцов, зелень кукурузной стены и повернувшиеся к западу подсолнухи, огромные оранжевые тыквы, выглядывающие из-под крупных листьев. И деревья вокруг, и белёсое вечернее небо. Разве их это вдохновит? Кирилл вздохнул и показал Егору, что он не виноват и абсолютно не рад, не приглашал никого. Егор, конечно, не испугался. В силу своей воспитанности, он приветливо относился к любым людям. Вот только эти люди не были приветливо настроены по отношению к нему. Были против него. И даже обещание денег с их стороны ничего не меняло. И даже его родство с чиновником не меняло. Они относились к Егору как к пустому месту, как к отребью и совратителю. И хуже всего, что Егор это знал и собирался терпеть, как терпит всё.

Кирилл это тоже знал и приготовился к отражению атаки, к защите своего любимого. Он недоумевал, зачем родаки припёрлись на огород. Отец, сунув руки в карманы, всё ещё рассматривал огород, словно являлся специалистом по выращиванию овощей и корнеплодов, а здесь заметил кучу нарушений технологии. Мать отгоняла назойливую муху. Парни для них будто отсутствовали.

— Почему вы не уехали? — выражая крайнее недовольство, осведомился Кирилл.

Мать с отцом повернули головы так, как поворачивают к внезапно возникшим из воздуха людям. Потом перестали притворяться и вести себя как хозяева и повернулись, наконец, к ним, чуть приблизились, рассматривая, в основном, Егора.

— Значит, ты и есть?.. — Отец опять не произнёс его имени, которое подразумевалось фразой, наоборот, плотно сжал губы.

— Да, — ответил Егор. — Здравствуйте. — Он толкнул менее вежливого брата, и тот тоже поздоровался. Родители поздороваться не удосужились, но не сводили глаз с любовника сына, смотрели, естественно, свысока.

— Па, что за молчанка? Зачем вы сюда пришли? Езжайте домой!

Егор, поняв, что разговор предстоит не для детских ушей, тихонько отослал Андрея с огорода. После этого депутат Калякин снизошёл до разговора.

— Мы хотели познакомиться с твоим… — Опять непроизнесённое слово. — И посмотреть, чем ты тут занимаешься.

— Тебе весь наш распорядок дня сказать? — огрызнулся Кирилл. — Видишь, я не проматываю жизнь в пьяном угаре, как вы мне раньше вещали.

— Ты проматываешь её по-другому! — осадила мать.

— О! Началось! — с тяжким вздохом простонал Кирилл.

— Не думайте, что я одобряю вашу связь, — проигнорировав высказывание сына, Александр Владимирович уставился на Егора, разговаривал теперь с ним. — Я сделаю всё, чтобы её разорвать. Если ты умный, возьмёшь деньги и…

— Перестань! — в отчаянии вмешался Кирилл, вставая между отцом и Егором. Он испугался, что папаша станет торговаться, давать деньги только под разрыв с ним. А ещё боялся, что папаша прямо сейчас выболтает про Мишаню не подготовленному к этому известию Егору. Но отец взял за рукав футболки и не шутя отшвырнул отпрыска с дороги.

— Я всего лишь хочу, чтобы он не промотал мои деньги, — рыкнул он Кириллу.

— Не беспокойтесь, я не промотаю, — смиренно ответил Егор. И вовремя, чтобы остудить Кирилла, у которого сейчас раздувались ноздри, и росло желание поцапаться. — Спасибо. Я не потрачу на себя ни копейки, за всё отчитаюсь.

— Да уж, отчитаешься, — скривил губы Калякин-старший, но тоже остыл после спокойного голоса оппонента. — Для начала постарайся не опоздать в больницу, цени чужую помощь. А дальше я постараюсь ускорить процесс, поговорю с москвичами, с тамошними чиновниками от здравоохранения… Чем раньше вы уедете на операцию, тем лучше.

— Спасибо, — повторил Егор, и благодарность из его уст была искренней. Он держался молодцом, хотя в первую часть разговора не лез, не мешался, давал себя рассматривать, как улитку под микроскопом, оценивать. Против нападок власть имущих он давно выработал стратегию — уйти в себя и бесстрастно отвечать на вопросы, выдавать желаемое, чтобы не возникало новых поводов унижаться.

Депутат пронзил взглядом Кирилла, снова недовольно дёрнул губами и развернулся в сторону двора, подал знак жене следовать за ним. Мамочка, сам образчик покорной жены, не вмешивающейся в диалог мужа, тоже наградила сына предупреждающим не рыпаться взглядом и пошла на своих тонких каблучках за супругом. Каблуки, правда, проваливались, отчего походка вместо гордой превратилась в неуклюжую.

— И вам «до свидания», — себе под нос проговорил Кирилл, потом наклонился, обшарил траву взглядом и, сделав три шага, поднял спелое яблоко. — Мам! Лови! — крикнул он и, когда она обернулась, кинул ей яблоко. — На, покушай натуральный продукт.

Яблоко едва не угодило родительнице в грудь, благо, его поймал отец. Конечно, они не улыбнулись и не поблагодарили за угощение. Только сочли его выходку идиотской.

— Может, вам ещё помидорчиков с собой собрать? Или мешок картошки в багажник кинуть? — продолжил ёрничать Кирилл, но родители ушли до того, как у них лопнуло терпение, правда, яблоко забрали. Кирилл только надеялся, что оно не червивое, а то весь его воспитательный эффект пойдёт псу под хвост. Вообще ему было всё равно, эти несколько минут его измучили больше, чем тягание четырёхведёрных мешков и тачки. Он повернулся к Егору:

— Извини за них. Видишь, какие мне предки ласковые достались?

— Они тебя любят.

— Ага. А ты всегда всех защищаешь. — Кирилл улыбнулся и игриво ударил пальцем ему по кончику носа. Рахманов тоже растянул губы, но улыбка получилась фальшивой. Его что-то грызло, и он сразу сказал, что именно.

— Так это правда про деньги?

— Ты думал, я сочиняю?

— Нет, но… тебя самого могли обмануть. А я… — Егор смотрел в сторону, на качающиеся ветки яблонь, в волнении покусывал губы. — Я уже столько раз слышал, что… всё будет хорошо, что деньги обязательно найдутся, что они уже вот-вот нашлись… А потом всё срывалось.

— Теперь не сорвётся, — уверил Кирилл. Причин у такой его убеждённости было две. Первая исходила из желания его родителей услать Егора подальше, вторая — из желания Мишани откупиться от наследников. Сейчас представлялась хорошая возможность открыться о втором спонсоре, но Кирилл откладывал трудный разговор, трусил.

— Пойдём маму обрадуем? — перевёл он тему.

— Пойдём, — кивнул Егор. — Если Андрей уже не обрадовал.

Как ни любил Кирилл пацана, всё же не хотел, чтобы эта почётная миссия досталась ему. Хотел, чтобы это сделали они вместе с Егором или все втроём. Картошка оказалась забыта, до неё ли, когда такие события разворачиваются? Они пошли к дому.

Не дошли. На верстаке Калякин увидел смартфоны и вспомнил про них, притормозил Егора. Взял коробку и протянул ему:

— На, это тебе. Такой же, как мой.

Рахманов взял, но вопросительно уставился на Кирилла.

— Предки привезли. Взамен моего, который папаша о стену расколотил.

Егор продолжал вопросительно смотреть.

— Да с моим ничего страшного! — замахал руками Кирилл, схватил с верстака и свой смарт. — Только задняя крышка немного треснула. Поменяю! Бери, Егор! Тебе сейчас нужен будет хороший смартфон за границей!

Егор рассудил, что правда в этих словах есть, но всё же протянул коробку обратно.

— Может, я твой старый возьму, а ты с новым будешь?

— Блять, Егор, — вскипел Кирилл, — просто бери! Это подарок тебе! Я со старым похожу, от меня не убудет. Я привык к нему, между прочим. У меня там все пароли и явки. — Он разблокировал телефон и понажимал на ярлыки, демонстрируя, что не врёт и не обделяет себя. Рахманов смирился и смутился:

— Тогда спасибо.

— Да не за что! Мне ж это ни копейки не стоило! Пойдём к маме Гале…

Они пошли дальше. Вечерело — сегодня праздник, на картошку можно забить, но обычные дела никуда не делись. Весело тебе или хреново, скотине на это начхать, она жрать и доиться хочет, а свиньи уже голодно похрюкивали.

Первым делом Егор направился на кухню, вымыл руки, умылся, попил кваса. Кирилл повторял за ним, но не мог понять, в чём дело, он-то думал, что Егор бегом побежит к матери сообщать радостную новость, а тот не бежал и вообще стал каким-то заторможенным.

— Всё нормально? — встревожился Калякин.

— Да, — кивнул селянин, но было видно, что он не хочет отвечать и коротким утверждением отмахивается от него, просит не расспрашивать. Пришлось отстать.

На кухне возник Андрей. Гипс на его руке был довольно грязным. Вот его-то глаза горели.

— Ну, идёте? Я ничего не сказал мамке. Только сказал, что у нас сюрприз для неё.

Егор опять только кивнул, обозначая, что брат сделал всё правильно, после, коснувшись его плеча, проследовал через тёмную прихожую в зал, которому также не хватало естественного освещения, и зашёл в спаленку. Кирилл, придерживая штору, чтобы не оторвать, повис у стены с правой стороны дверного проёма, Андрей — с левой. Галина лежала, накрытая простынкой в голубой цветочек, у неё ничего не менялось, за исключением ночных рубашек и постельного белья. В ранних сумерках её лицо казалось серым, восковым.

— Уже пришли? — спросила она. Уголки губ приподнялись в попытке улыбки. — Кирюша, твои родители уехали?

— Да, уехали, — отозвался он. — Пусть едут.

— У тебя замечательная мама.

— Это ты, мам Галь, её просто не знаешь, — поморщился Кирилл, однако параллельно диалогу он недоумевал, почему Егор молчит и сидит на деревянном стуле, будто на электрическом. Может быть, просто не приучен перебивать старших? Так или не так, но Кирилл поостерёгся лезть впереди паровоза. А вот младший пацан не был так тактичен и щепетилен, как Егор, его, похоже, ничего не волновало, и он изнывал от нетерпения сообщить, наконец, об исполнении мечты, которую старший брат лелеял последние несколько лет.

— Мам, мы за другим пришли! — недовольно выкрикнул он, хотя недовольство скорее касалось Егора. — Помнишь о сюрпризе, что я говорил?

— Помню. Что за сюрприз?

Кирилл увидел, как Рахманов сжался, как в его глазах промелькнул ужас, а кадык нервно дёрнулся. Кирилл ничего не понимал! Застыл в недоумении, прирос к тонкой фанерной перегородке. Егор, тем не менее, взял мать за руку и заговорил вполне жизнерадостным тоном, хоть предложения выстраивались медленно, с длинными паузами, практически как у самой Галины.

— Мам, родители Кирилла дают денег на операцию. Оплатят твоё лечение за границей.

— Лечение? — Галина не выказала ни малейшей радости, наоборот, устало вздохнула. — Егорушка, ты опять?

Теперь Кириллу стала понятна причина: мама Галя была против! Вот этого он никак не ожидал.

— Мам, тебе надо лечиться, — терпеливо продолжил Егор. — Ты сможешь снова двигаться, нормально жить. Надо только сделать операцию.

— Нет, Егорушка, нет. Время прошло… потеряно. Я не хочу…

— Мы попытаемся, мам. Попробуем. Хуже ведь не будет. Я уверен, что будет лучше.

— Но это дорого стоит! — Галина разволновалась, её глаза метались.

— Нам обещают оплату.

— Да, — подтвердил Кирилл и откашлялся, потому что голос из-за переживаний сел. Егор удостоил его благодарным взглядом.

— Это долго, — нашла новый аргумент Галина.

— Да, долго, — не отрицал Егор. — Через три дня надо лечь в областную больницу, где…

— Уже через три? — Галина запаниковала, но выражалось это только движением глаз и интонациями. Голова же безжизненно лежала на подушке.

— Да, через три. — Старший сын был само терпение и выдержка, гладил по нечувствительной руке. — Родители Кирилла договорились об обследовании. В больнице проведут анализы и подготовят документы…

— Нет, я не хочу! Не хочу… Больницы! Операция! Я… я… боюсь!

— Я буду с тобой.

— А дом? Андрюша? — Галина искала всё новые и новые доводы и отговорки. — Это долго! Если впустую? Мне поздно лечиться. Отдайте меня в богадельню и живите спокойно. Я не хочу. Мне страшно. За границу на самолёте… Как меня в него?.. Нет, я… я не хочу.

Кирилл кожей чувствовал её страх и отчаяние. От её слабого, но отчаянного голоса у него на руках волоски встали дыбом. Мурашки перекинулись и на спину. Он не думал, что встретит сопротивление со стороны мамы Гали, считал, она мечтает выздороветь. Наверное, на её месте он бы тоже боялся — месяцы больниц, врачей, уколов, капельниц, наркоз, операция, муторная восстанавливающая терапия для атрофированных мышц. Притом в чужой стране и в режиме жёсткой экономии чужих денег, страшась лишиться финансирования.

— Мы справимся, мам, — сказал всегда берущий на себя ответственность Егор. — Мы сейчас ведь справляемся? За нас не беспокойся, думай о себе, — нажал он в последней фразе и повернулся к Андрею и Кириллу, призывая их на помощь. Андрей словно ждал этой молчаливой команды, шустро пролез между сидящим братом и комодом с медицинскими склянками и втиснулся на коленях возле кровати, что позволяло его худенькое мальчишечье тельце. Принялся целовать впалые щёки, нос и лоб, приговаривая:

— Мамочка, ну, пожалуйста! Соглашайся! Мы с Егоркой так хотим, чтобы ты выздоровела! Мы тебя очень любим! Мы с Егоркой всегда такое желание на Новый год загадывали! И я на свой день рождения, когда свечи задувал!

Егор опустил голову, глядел в никуда и безотчётно трогал себя за пальцы, сжимал и разжимал их. Винил себя, что не может дать брату достойного, счастливого детства, что жизнь у них не сложилась? Или ненавидел Мишаню за это? У Кирилла в сердце впивались иглы, когда видел любимого таким, думающим о себе приниженно, ведь он и мама Галя дали Андрею настоящую семью, ибо родство, близость, понимание не сравнятся ни с какими мопедами, роликами и айфонами. Кирилл не в силах был изменить их прошлого, но всеми силами хотел изменить будущее. Деньгами тех людей, которые ставят банкноты превыше чувств.

— Мам, ну, соглашайся! Пожалуйста! Мы тебя поддержим. Все, и Кир тоже! Ты же у нас одна-единственная, самая любимая, ни в какую богадельню мы тебя никогда не сдадим! Ты нам нужна! Мы тебя любим очень-очень!

Кирилл думал, что мальчик заплачет, уж слишком трогательно он тараторил и нежно обнимал неподвижную мать, да и у него самого от таких слов ком подошёл к горлу, но всё же он ошибся. Андрей держался как мужчина, своим уверенным видом вселяя надежду на лучшее в сомневающуюся женщину, что, несомненно, было школой вечно уравновешенного, сильного духом Егора. Калякин гордился своим парнем и ещё больше влюблялся в него, с каждой секундой.

— Ты ещё маленький, Андрейка, — ответила ему Галина, её взгляд потеплел. — Ты многого не понимаешь, но Егор-то должен понимать…

— Я понимаю, что появилась возможность тебя вылечить, — сообщил Егор с таким нажимом, что с его характером это было равносильно понятию «огрызнуться» или «нахамить». — Ты не можешь отказаться. Родители Кирилла сделали нам огромный подарок, мы не можем упустить такой шанс!

— Так, стойте! — вмешался Кирилл, пока разговор не привёл к первой ссоре матери с сыном. Он тоже протиснулся в спаленку и встал позади сидевшего на стуле Егора, наклонился и обвил его шею руками. — Конечно, она согласится. А если не согласится, нам какая разница, а, Егор? — он старался улыбаться, чтобы не выглядело очень грубым. — Она ведь не может сопротивляться, да, мам Галь? Погрузим её в самолёт и отправим в Германию или Израиль, или где там лечат. А когда выйдет из клиники на своих ногах, пусть нам претензии предъявляет. Пусть даже отлупит, я лично не в обиде буду. А ты, Егор?

Рахманов помотал головой.

— Замечательно! Значит, так и сделаем! — продолжил, посмеиваясь, Кирилл. — Мам Галь, ну… ну, не ругайся на меня за эти деньги. Я ж к тебе тоже привязался! Помнишь, я говорил, что хочу обнять тебя? Вернее, чтобы ты обняла меня? Егор с Андрюхой тоже хотят, чтобы ты обняла их. Ну и давай сделай это для нас!

Галина молчала, глаза заблестели — от слёз или от смеха над его иронией? Кирилла устраивало и то, и другое, он чувствовал близкую победу. Егор положил ладонь ему на обнимающее предплечье, одобрял лёгкими нажатиями.

— Мам Галь, ты же сама хотела, чтобы Егор восстановился в институте… Вылечишься, и он восстановится. Егор, обещаешь?

— Обещаю.

— Вот видишь, будет у тебя сын-прокурор. И Андрей потом в институт поступит.

— Поступлю, — радостно поддакнул пацан. — Только на инженера.

— Вот! — протянул Кирилл. — Красота! Ну и я как-нибудь доучусь. Так что нет резона лежать здесь колодой. Помучают тебя врачи… Ну сколько? Полгода? Год? Короче, я не спец в таких вещах, но всё равно ведь жизнь наладится. Соглашайся, не вынуждай нас лечить тебя силой.

Никто, кроме него, не улыбался. Разве только Андрей, двенадцатилетний ребёнок, воспринимал ситуацию не так напряжённо, как взрослые. Все смотрели на маму Галю, слово было за ней. Она думала минуты две или больше — томительное время, и, чтобы скоротать ожидание, Кирилл крепче сжимал шею и плечи Егора, чуть покачивался — успокаивал его и успокаивался сам. В комнате уже повис густой полумрак. В тишине тикали часы, и жужжала попавшая в паутину нерасторопная дурная муха.

— Я попробую, — ответила Галина, и все выдохнули. — Но обещай, Егорушка, если что-нибудь сорвётся в этот раз, ты больше не заведёшь разговора о моём лечении.

— Ладно. — Он явно соврал. Однако Кирилл не заострил на этом внимания, он знал, что ничего не сорвётся, по крайней мере, с деньгами, и чем яростнее он будет любить Егора, тем большую сумму не пожалеют господа Калякины.

Андрей обнял мать, начал фантазировать, что они будут делать, когда её выпишут из иностранной больницы, куда поедут, как отпразднуют. Егор был менее эмоционален. Он задрал голову, кинул на нависающего над ним Кирилла извиняющийся взгляд и, убрав его руки, буркнул, что не все дела ещё закончены. Напомнив брату привести корову, Рахманов-старший шевельнул желваками, бросил на Кирилла ещё один стушёванный взгляд и вышел прочь, только штора колыхнулась.

— Я помогу, — крикнул ему Калякин и выскочил за ним.

В зале к этому времени стало совсем сумрачно, в прихожей — темно. Егор не включил свет, а направился прямиком на улицу. Там было достаточно светло, не так душно, как в доме, на небо с севера наползали грязно-синие облака.

— Будет дождь, — глядя на них, сделал вывод Егор. — Картошку надо… — Он не договорил, посмотрел на Кирилла. Кириллу не нравились все эти непонятные взгляды, от них становилось тревожно, он не понимал, чем они обоснованы. Хотя последним взглядом Егор извинялся, что заставляет… впрочем, нет — просит поработать, и сообщал, что поймёт отказ. Кириллу на самом деле не очень хотелось снова таскать тачку с тяжеленными мешками, пусть их осталось на семь-девять ходок, он устал физически и ещё больше морально. Искрящаяся в голове эйфория гнала веселиться, праздновать, вести бесконечные разговоры, мечтать и заниматься сексом, а никак не работать. Задолбавший внутренний голос напевал, что надо убедить трудягу-селянина, что дождя не будет, а с картошкой закончат завтра. Но Кирилл ничего подобного говорить не собирался, пнул себя тем, что планировал и впредь проявлять сознательность, брать пример с ответственного любимого парня. К тому же Егор ещё в обед беспокоился, что картошка пролежала на жаре слишком долго и может стать мягкой или позеленеть, а позеленевшие клубни ядовиты и непригодны в пищу даже скоту, а значит, их труд пропадёт даром. Последнее, правда, Кирилл додумал сам, хотя Егор подразумевал всего лишь, что продовольственные запасы сократятся.

— Конечно, сейчас всё перетащим, — беззаботно ответил Калякин, соглашаясь сделать что угодно, лишь бы Егор перестал себя странно вести и стал прежним. Рахманов должен от счастья скакать, а он зажимается пуще обычного. Дамокловым мечом над Кириллом ещё висела необходимость признаться Егору о походе к Мишане и его завтрашнем визите. Хоть в петлю лезь.

— Тогда пойдём? — спросил Егор. — А уголь сегодня не будем.

— Пойдём, — приподнял уголки губ Кирилл, поражаясь, какой же всё-таки ему достался парень - рассудительный и хозяйственный. Протянул ему ладонь, и, взявшись за руки, они пошли поднимать поваленную тачку и закидывать в неё недовезённые до сарая мешки.

За тяжёлой рутинной работой разговаривать было некогда, делали всё молча и быстро: подставляли пустую тачку, взявшись за хвостик и нижние углы, закидывали три мешка, высунув язык, тянули поклажу, сгружали и высыпали картошку в огороженное досками пространство, снова возвращались на огород. Постепенно темнело, в окаймляющих огород зарослях начали пронзительно свистеть птицы, проснулись и завели свои трели сверчки. Гора картошки выросла до самого потолка, который, правда, был не так высок.

Кирилл размышлял о сегодняшнем дне — так много всего произошло, перевернуло привычный уклад. Он проспал, но это ерунда. Потом они ездили в город, что, впрочем, обычно. Потом перевозили картошку, что необычно, однако случается каждый год, просто он сам участвовал в этом первый раз. А вот затем приехали церберы, но миссию выполнили вроде как хорошую. Их злой умысел к доброму делу не относится, но никто не пострадает от него. Скоро всё завертится, как бельё в стиральной машинке… Нет, сравнение ужасное. Как карусель, весёлая детская карусель с яркими ярмарочными огнями. Через три дня маме Гале отправляться в больницу, на чём? Не на мотоцикле же и не на автобусе. Блять, даже машины нет, но есть время за ней съездить. Может быть, как-нибудь получится Галину на заднем сиденье уместить. Или переднее разложить и на нём? А в больнице кто будет за ней ухаживать, Егор? Ему кровать дадут, кормить будут? Боже, да какая там больничная еда — помои! А Андрей здесь останется? Один? Тут же дел невпроворот, а ему ещё гипс не сняли! Молоко кто продавать будет? А корову доить? Не исключено, что Андрюха умеет, но одной рукой всё равно неудобно, да он совсем ещё ребёнок.

А сам он где будет — уедет с Егором или останется помогать? Без Егора в деревне сидеть Кириллу, естественно, не хотелось, но уехать, бросить его обожаемого мелкого брата один на один с ситуацией, не значит ли это… не предать, конечно, а показать себя легкомысленным, ненадёжным? Хотя и предать — тоже.

А после больницы, когда Рахмановы поедут за границу? Как доставить за тысячи километров на самолёте парализованного человека? Кирилл, сколько ни летал, с таким не сталкивался. Он и не подозревал, сколько трудностей на самом деле подстерегает прикованных к постели людей, помимо отсутствия здоровья и бедности. Какой там самолёт, если до соседнего города добраться — огромная проблема?! Калякин был уверен, что и в домах для престарелых и инвалидов всё через жопу.

Голова пухла от мыслей, и, не выдержав, Кирилл бросил думать. Наверняка Егор обо всём подумал или подумает, найдёт выход, ведь у него есть опыт, он лучше знает, какой сервис действует для парализованных, и думать у него получается, несомненно, лучше.

Закончили, когда на горизонте догорала последняя полоска света, а тучи заволокли почти половину неба. Дохнуло освежающей прохладой. Нагулявшаяся корова мычала в хлеву, просила дойки. Куры, почуяв вечер, самостоятельно расселись по насестам, особенно неугомонных поросят пришлось, шлёпая по навозу, загонять в закут. Егор, умывшись, стандартно взял на себя бурёнку, Кириллу снова достались хрюшки. Он уже привык к ним, не шугался от каждого их внезапного взвизга, не зажимал нос от запаха навоза. Просто устал до чёртиков и хотел помыться. Весь исчесался от пыли и пота. А ещё занозой и в голове, и в груди сидела необходимость рассказать про Мишаню: время шло, и завтрашний день приближался. Скрыть было нельзя, потому что правда неизбежно всплывёт наружу. Если Мишаня приедет, а Егор не будет к этому морально подготовлен, какой удар для парня получится?! Удар в спину — вот какой! От любимого человека!

Кирилл набирался смелости и искал подходящие слова, смягчающие его вину. Сходив в туалет, чтобы волнение в мочевом пузыре не мешало вести разговор, он решился, хотя нужных фраз так толком и не сочинил.

Во внутреннем дворике над хлевом горела лампочка, мотыльки со звоном бились о её стекло и, обжегшись, падали на землю. Возня в закутах стихла, лишь иногда вскрикивал петух. Егор гремел ведром у верстака, заканчивал переливать молоко в банки, периодически взмахом руки отгонял мошкару. Кирилл, стоя у него за спиной, следил за движением выпирающих из-под футболки лопаток и дождался, пока он отставит ведро на самодельную скамеечку.

— Егор, я… — начал, запинаясь, Калякин, куснул губу. — Я совершил… Блять! Да что ж такое?! Я совершил невъебическую тупость… ебанатство. — Из-за нервозности он вновь перешёл на мат, так было легче изъясняться. — Хуй его ведает, что меня дёрнуло… Я, короче, долбоёб. Но я хотел, как лучше, а получилось… Ну, как всегда, в общем, получилось. Отстой, короче. И я теперь не знаю, как тебе признаться в этом пиздеце.

Егор забыл про банки и повернулся. Слушал с предчувствием очередного расхлёбывания каши и разочарования. Он был прав, конечно.

— Всё к лучшему потом получилось, — заламывая руки, продолжил Кирилл. — Деньги на операцию из-за этого дали, из-за моей долбоёбской выходки. Но ты должен знать. Можешь меня не прощать. В рожу двинуть, пиздануть ведром… Я конченый дегенерат, дерьмо…

— Говори, — глухим голосом вымолвил Егор. Он побледнел и опёрся на верстак.

— Я ходил в администрацию на приём к твоему отцу, к долбанутому Мишане Мамонову, чтоб его!.. — Кирилл опустил голову, чтобы не видеть лицо Егора. Было стыдно и омерзительно от себя. — Короче, я наговорил ему всякой хуйни. Вообще всякой. Про алименты, про колдовство. Потом ещё домой к нему пошёл и детям его — от Ирины — хуйни наговорил. И фамилией своей ёбаной, как флагом, махал, вот Мишаня, блять, моему отцу и настучал. Отец мне пизды вломил, под замок посадил, а я через окно сбежал, и к тебе. Это Мишаня половину денег даёт…

Кирилл осмелился поднять глаза. Егор на него не смотрел, взгляд был направлен в одну точку где-то возле порожка туалета. В лице не было ни кровинки. В тусклом свете облепленного мотыльками фонаря оно приобрело цвет парафиновой свечи и было таким же застывшим.

Кирилл продолжил оправдываться, хотя предпочёл бы выслушать о себе всю правду, какой он дебил и тупоголовый ебанат. Молчание Егора ввергало его в отчаяние, за ним чудился последующий бойкот и разрыв.

— Блять, ну как объяснить?.. Это же хорошо, что он денег даёт? Хоть сколько с него бабла срубить! То есть… Ну, прости, Егор!.. Я помню, что ты просил не упоминать его, но так вышло! К лучшему! Мама Галя будет здорова, операцию сделают в лучшей клинике! Без него бы мой отец всю сумму зажал, это они, когда меня обсуждали, договорились, чтобы!.. Ну, чтобы помочь! Откупиться! Да, Мишаня требует взамен от тебя отказаться от делёжки наследства. Мудак он ещё тот! Егор, ну, подумай сам! Главное, что деньги будут в кармане! Подумаешь, Мишаня! Деньги не пахнут!

Егор отвернулся к верстаку и стал закрывать капроновыми крышками те банки, которые не успел закрыть до разговора. Хотя какой, к чёрту, разговор — сплошной монолог! Кирилл смотрел, как методично, заторможенно Егор надевает крышки на горлышки банок, перепроверяет, хорошо ли прилегают, и хотел убить сам себя. Знать, что человек, которого любишь больше жизни, сейчас испытывает нестерпимую боль и не в состоянии снять её, а наоборот, следующим своим словом причинить ему ещё большие муки.

— Егор… Мишаня завтра приедет сюда.

Рахманов дёрнулся, обернулся, посмотрел в глаза. Разгневанно. Но не проронил ни звука.

— Не знаю, зачем, — со вздохом признался Кирилл, потёр лицо ладонями, повертел головой в поисках опоры и так и остался стоять столбом. — Мне отец сказал, что это его условие. Егор, ты выдержишь! Перетерпи эту мразь! Долго он всё равно тут не задержится. Полчаса от силы. Посмотрит и свалит. Ради матери перетерпи! Я буду с тобой, я ему ебало разобью, если что-нибудь вякнет! Перетерпи, а потом ты выучишься на прокурора и закроешь его лет на двадцать! Ищи только хорошее! Мне самому муторно! Я долбоёб, но всё же к лучшему обернулось! Что тебе стоит перетерпеть? Ради мамки же… Ты же мечтал…

Плечо Егора неожиданно дрогнуло.

— Я… перетерплю, — не оборачиваясь, сказал он тихо, но твёрдо, и было ясно, что внутри его снедают совсем другие чувства, что ровный тон возможен только из-за огромной силы воли. Потом Егор поднял полную трёхлитровую банку и как-то бочком, не поднимая головы, скользнул мимо него в темноту переднего двора. Хлопнула калитка, загремела собачья цепь.

Вот и всё, приехали. Чего и следовало ожидать.

Кирилл в досаде повёл шеей, сжал челюсти, всей пятернёй откинул волосы. Затем всё-таки не выдержал и саданул ногой по деревянной скамеечке. Она качнулась и завалилась. Эмалированное ведро упало, загремело металлической ручкой. Остатки молока струйкой вылились на землю и растеклись невпитывающейся лужицей. Стало легче. И совестно. Скрывая следы преступления, Калякин поднял скамейку, поставил на неё ведро, лужицу затёр подошвой шлёпанца. Взял с верстака две двухлитровые банки и понёс в холодильник.

В чуланчике горел свет, но вместо Егора там хозяйничал Андрей, сидел на корточках и что-то двигал на полках. Отодвинулся, давая сгрузить ношу.

— Егор сказал, чтобы ты шёл купаться, — приветливо сообщил пацан, видимо, ничего не подозревая о размолвке.

— А он? — оцепенел Кирилл, замерев с рукой в холодильнике, которой только что засовывал банку ближе к задней стенке. Холодный пот выступил на лбу совершенно не из-за низких температур агрегата, просто до этого дня они всегда ходили с Егором в душ вместе.

— А он ужин готовит. Я начал, но там две руки нужны, а у меня только одна.

— Я его подожду, — сказал Кирилл, выпрямляясь.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами Андрей. — Только Егор сказал тебе идти сейчас.

Из чулана Кирилл направился на кухню. Но как только переступил порог прихожей и заметил Рахманова через дверной проём, передумал: Егор поднял голову от разделочной доски, наткнулся на него взглядом и сразу опустил удивительные чёрные глаза, продолжил шинковать огурцы. Ясно, не хочет разговаривать и видеть. Ничего, это понятно, это пройдёт. Наверно. Не надо сейчас лезть ему в душу.

Кирилл отступил на веранду и пошёл в деревенский душ, надеясь, что самостоятельно разберётся, как включить тёплую воду.

Он мылся недолго, но долго стоял потом босыми ногами на влажном полу. Боролся с унынием. Прикидывал варианты возвращения Егору нормального настроения. Ругался с внутренним голосом, который ворчал, что последнее время только и приходится делать, что оправдываться перед Егором, а он вовсе не важный гусь, а деревенский пидор, и вообще это он должен в ножки кланяться и зад беспрекословно подставлять за то, что для него деньги нашли, а этот петух сельский даже не радуется, может, он и не хочет, чтобы мать выздоравливала, удобно же пенсию её получать, не учиться и не работать, а только байки плести и лапшу на уши вешать.

Кирилл прислушивался. За тонкой стенкой летнего душа стояла привычная тишина. Сверчки стрекотали, кричали сычи, даже, кажется, в отдалении куковала кукушка, но человеческого присутствия уши не улавливали. У соседей лаяли собаки, Найда же была похожа на своих хозяев, такая же безобидная и бессловесная.

Кирилл перестал залипать и ускорился. Вытерся, подсушил волосы, обмотался полотенцем, потому что чистой одежды не взял, а про брошенную под лавку грязную теперь даже подумать без содрогания не мог.

Во дворе было действительно пусто, жёлтыми прямоугольниками выделялись зашторенные окна, на веранде свет не горел. Быстрыми перебежками, спасаясь от комаров, Кирилл вбежал в помещение. Сунулся на кухню, но там никого не было, на обеденном столе стояли три чистых тарелки, миска с салатом, буханка с нарезанной половинкой.

Андрей лежал на диване в зале, смотрел в телевизор и телефон одновременно. Не всматриваясь в экран, Калякин юркнул в их спаленку к шифоньеру, покопался на полке. Вещей было мало, и все мятые. Перед сном вообще не имело смысла одеваться по полной форме, но он всё же надел трусы, шорты и футболку, чтобы не нарываться на лишний негатив.

Кирилл вернулся в зал и сел в кресло. Ноги и позвоночник благодарно застонали и расслабились, глаза уставились в телевизор, мозг стал внимать игре актёров, осмысливать картинки. Желудок запросил еды.

— Прикольный фильм, — сообщил Андрей. — А где Егор?

— Егор? А он разве не?.. — Кирилл озадаченно сдвинул брови и перевёл взгляд на вторую спальню. Дверной проём закрывала штора, и он решил, что раз Егора нет нигде, то он занимается с мамой Галей — переодевает, обтирает, намазывает кремами или что ещё делает без посторонних глаз. Однако из комнаты, Калякин только сейчас обратил внимание, не доносилось ни звука, и лампа под потолком не горела. Блять, обрадовался, что усадил зад, и не заметил!

— Он сказал, что купаться пойдёт, — доложил Андрей. — Он разве не приходил? А то я уже есть хочу.

— Так иди ешь, раз хочешь. — Кирилл, встревожившись, встал, икры загудели.

— Не, мы с Егором всегда вместе едим вечером. У нас традиция.

— Тогда жди, сейчас поищу его, — проронил Кирилл и понёсся во двор.

Впопыхах едва не надел шлёпки на разные ноги, а свет на веранде включить точно забыл. Кинулся сразу к душу, хотя видел, что маленькое окошечко над дверью тёмное, но всё же заглянул туда и, разочарованный, отошёл прочь. Постоял на середине двора, посмотрел на затянутое облаками небо, в узких прорехах которого сияли далёкие звёзды. Стараясь не шуметь, вышел на улицу, дотопал до дороги, гадая, не к банкирше ли отправился безотказный мальчик? Силуэт Ларискиного «Мокко» вырисовывался на фоне забора, на втором этаже коттеджа светилось окно.

Вздохнув от ревности, Кирилл пошёл назад, снова постоял во дворе, прислушиваясь. Решил дойти до огорода, проверить, мало ли какие дела потребовалось доделать Егору до сна? Во внутреннем дворе он что-то услышал, но не смог распознать, откуда именно, кто издал и что это вообще был за звук, тем более он прекратился и больше не повторялся.

Кирилл безрезультатно облазил огород, потом двор с печуркой для варки скоту, но Егора не нашёл и стал склоняться к прежней версии, что тот батрачит у Лариски, возобновляет потерянную статью доходов. Он решил проверить последнее место, участочек за домом с мангалом, где они клеили колёса, а потом идти домой.

Поглощённый гаданием, взял Егор с собой телефон или не взял, и будет ли правильным ему звонить, выяснять, где он, Кирилл вздрогнул, увидев нечто… Занятый мыслями мозг, уже настроившийся, что и здесь никого не встретит, принял замеченное тёмное, шевелящееся пятно за опасность. Но это был Егор. Он сидел на траве возле стола, подтянув ноги к груди, обнимая колени руками, положив на них голову, лицо скрывали ещё и густые, рассыпавшиеся водопадом волосы. В эту часть усадьбы не прорубили ни одного окна, однако зрение Кирилла адаптировалось к темноте, и, сообразив, кто перед ним, он теперь мог разглядеть Егора в деталях. Только не понимал, что он делает здесь в такой позе и зачем прячется.

Через мгновение понял: Егор всхлипнул, оторвал от коленей голову и вытер щёку, глаза и нос характерным движением!

Не замечал, что за ним наблюдают. Снова уронил голову, плечи его подрагивали.

Кирилл открыл рот в немом удивлении, а спустя секунду бросился к нему.

— Егор!

Крик огласил сонные окрестности, Егор вскинул голову, всматриваясь. Кирилл завалился на колени, схватил его ладони, но Рахманов тут же отдёрнул их, отвернулся, отполз. Однако Кирилл успел ощутить, какие влажные у него ладони, да и щёки блестели от стекающих крупных слёз, а веки, нос и губы припухли.

— Блять! — закричал Калякин, молотя по травяной подстилке кулаками. — Из-за меня? Ты плачешь из-за меня? Ну, прости! Прости! Не надо! Я дурак! Дурак! Нет мне прощения! Ты ведь знал, какой я! Я долбоёб, безмозглая скотина! Я не умею думать! Егор, я не хотел тебе навредить! Я хотел справедливости! Ты заслуживаешь справедливости! Хочешь, ударь меня, чтобы дурь вытрясти! На, бей! Сильно бей! — Кирилл на коленях переместился лицом к Егору, взял его руку и ткнул себе в морду. Селянин выдернул руку из его пальцев и снова повернулся спиной. Такое игнорирование обожгло Кирилла с головы до пят. Он тоже опустился на траву, боком к спине Егора, положил локти на колени.

— Ты больше не любишь меня? — спросил он намного тише. Ответа не последовало, Егор только шмыгнул носом и утёр лицо. — Значит, не любишь. Я и сам себя уже не люблю. Полез к твоему отцу, хотя ты меня просил… Да ещё он сюда приедет… Ладно, я тебя понимаю. Но я не со зла, честно. Я не знал, что так выйдет. Мишаня меня выгнал, а про деньги они только сегодня утром договорились. Я люблю тебя, но от меня одни проблемы. Не надо плакать из-за меня, я этого недостоин.

Кирилл сорвал травинку, сунул в рот. На душе было погано. Егор сзади вытирался, но слёзы, видимо, текли и текли. Странно было наблюдать его расклеившимся, слабым, он же всегда являлся эталоном сильного мужчины, выдержанного, стойкого.

— Кир… — произнёс Егор и замолчал, опять отвернулся. Калякин уже изучил его, знал, что он так собирается с мыслями для длинной речи, не торопил, считал кукование кукушки. На голые ноги и другие части тела покушались комары, задница отсохла сидеть на твёрдой земле, голод подступал всё ближе, но он сидел и терпеливо ждал.

— Кир, — наконец вымолвил Егор и повернулся, они оказались бок о бок, — это не из-за тебя. И не из-за… отца. Мне… я… я просто… разуверился, что это когда-то произойдёт… Я про операцию. Я… Я вытерплю всё, Кир: отца, больницы, перелёты, косые взгляды, пересуды… Я тоже боюсь, но я вытерплю. Я больше боялся, что мамка не согласится.

— Она согласилась.

— Да, спасибо тебе. — Егор немного помолчал. — А ещё больше я боялся, что никогда не соберу денег или что будет уже поздно. Спасибо тебе и за это.

— Я ничего не сделал.

— Сделал, Кир. Очень многое. Чего не сделал я. Я сам давно мог пойти к отцу и потребовать помощи, но моя гордость…

— Брось, он бы тебя даже слушать не стал. Не обижайся, Егор, но у тебя не тот характер, чтобы требовать. Прокурором ты, наверно, будешь хорошим, но сейчас перед Мишаней ты бесправен. Он и меня с моей наглостью в два счёта выставил, а испугался только того, что я депутатский сынок. Хотя и мой папаша вовсе не на моей стороне. Просто у него свой интерес есть. Забудь об этом, я знаю, что ты справишься.

— Всё равно спасибо тебе. Если бы не ты… Я поверить не могу, что операция станет реальностью.

— Должна стать, — пообещал Кирилл и сразу заговорил хитрым тоном: — Значит, я теперь не позор нашего поколения?

Егор издал смешок, веселея на глазах:

— Хватит тебе! Ты уже давно не позор нашего поколения!

— Ах вот как! Признаёшь это? — Кирилл вскочил перед ним на колени и неловко в такой неуклюжей позе обнял. От волос и одежды пахло коровником, и это был запах настоящего мужчины, несущего ответственность за свою семью.

— Признаю. Ты как два разных человека. Будто и не ты в самом начале в нашу деревню приехал… А тебя я… люблю.

— Я тоже тебя люблю… обожаю! — Кирилл обнял его лицо ладонями и заглянул в глаза, а через мгновение, пока они не затянули в свой колдовской омут, прикрыл веки и приник к губам. Целовал долго и страстно, упиваясь солёным от высохших слёз вкусом. Правая рука тем временем пролезла под резинку трусов и трико и ласкала налившийся член. Кирилл хотел его. Радовался, что взаимопонимание снова возобладало, а странности нашли объяснение. Егор всего лишь боялся поверить в своё везение. Ходил с хмурой миной, избегал разговоров лишь потому, что боялся заплакать от счастья при всех. Дурачок, сдерживался, не хотел показать свою слабость. Спрятался в темноте и только тогда дал волю чувствам. Дурачок. Эти слёзы благородны, никто бы не стал за них презирать.

Егор неосознанно поддавался ласкам. Тело трепетало, бёдра двигались навстречу руке. Кирилл распалялся. Сдвинув резинку трусов Рахманова вниз, оторвавшись от губ, он наклонился, чуть отполз и взял головку в рот. На вкус она тоже была солоноватая.

— Не надо, Кир! — Ладонь Егора упёрлась ему в плечо, попыталась отодвинуть.

— Почему? — поднял голову Калякин. — Ночь, нас не увидят.

— Нет… это я должен делать тебе… Ты для меня столько всего сделал, я должен тебя благодарить… — Красивые губы Егора потемнели и набухли от поцелуев, он говорил с придыханием от блуждающей в теле неги, грудь высоко вздымалась, а торчащий из штанов член был толст и соблазнителен… Кирилл успокаивающе прищурился, качнул головой:

— Не-а, ошибаешься. Ты просто не представляешь, как я буду благодарен тебе, если ты дашь пососать свой член.

— Но… я ещё не мылся.

— Да мне пофиг вообще. Расслабься и дай мне сделать это. У тебя сегодня стресс, на практике проверено, что минет поможет. Всё, расслабься. Только скажи, когда кончать будешь: получать сперму я ещё как-то не готов. — И Кирилл снова наклонился, заглотил член до середины, задвигал языком. Егор с судорожным стоном удовольствия шире расставил колени, откинулся назад, опершись на руки, закрыл глаза. Ему нравилось, потому что член время от времени входил в рот глубже, чем Кирилл сам принимал. Головка скользила по языку, толкалась в щеку. Кирилл обсасывал и облизывал её, как умел. Ему было наплевать - мытый орган или нет, на все остальные условности, колющую колени траву, чешущиеся укусы комаров. Он балдел от того, как рот наполнялся слюной, как скользил кончик языка по гладкой влажной коже головки, как собственный стояк тёрся о плотную ткань трусов и шорт. От тихих, едва различимых стонов, издаваемых его любимым.

— Сейчас кончу! — внезапно захрипел Егор и, оттолкнувшись пятками, отпрянул.

Кирилл едва успел раздвинуть челюсти, чтобы член выскочил изо рта, не задев за зубы. И с какой-то невиданной сноровкой обхватил ладонью влажный скользкий ствол, сжал, задвигал по нему, доводя до сладостного пика. Егор замычал сквозь сжатые губы, голова запрокинулась назад, волосы повисли водопадом. Тело чуть вздрогнуло, бёдра взметнулись вверх так, что головка прошла сквозь кулак, а крайняя плоть оттянулась к основанию.

Из уретры брызнула длинная струя семени, затем несколько маленьких и медленнее, потом ещё несколько капель. Кирилл смотрел на это и думал, что нет ничего прекраснее и сексуальнее. Наблюдать за своей эякуляцией совсем неинтересно, а вот когда спермой истекает твой любимый человек, которого ты только что довёл до оргазма, и она течёт по взбухшей головке, чувствительной, подрагивающей оттого, что только что была у тебя во рту — вот от этого сердце заходилось сладким томлением.

Егор откинулся на локти и шумно дышал. Потом отобрал у залюбовавшегося Кирилла свой член и обтёр краем футболки, заправил в штаны.

— Теперь я тебе, — скосил он глаза на выпрямившегося на коленях Калякина. Тот помотал головой, хотя ответного минета хотелось ужасно, член ещё и не думал падать.

— Нет, потом… лучше потом, когда всё закончится, я увезу тебя к себе и трахну по полной программе. Не возражаешь?

— Нет, — словно бросая вызов, улыбнулся Рахманов.

— Ох, Егор, как я тебя хочу! — Кирилл стремительно навис над ним и поцеловал страстно, но коротко, потираясь стояком об его тело. — Ну, всё, а то там нас Андрюха ждёт, ужинать не садится, — вспомнил он. Встал и подал селянину руку.

— Блин! — Егор тут же схватился за протянутую ладонь, вскочил с её помощью на ноги. — Совсем про него забыл! Надеюсь, он не пошёл нас искать?

— Хочешь спросить, не застукал ли он нас? Если и застукал… Ну, он большой уже, пусть учится.

Они быстрым шагом покидали своё убежище. Шли практически на ощупь: тьма, к которой привыкли глаза, в другой локации стала почему-то абсолютно непроницаемой. Возможно, потому что облака полностью затянули небо, поглотив дававшие хоть какой-то свет звёзды и серп месяца.

— Стресс я тебе снял? — спросил Кирилл с ехидством, когда Егор не прокомментировал предыдущее замечание.

— Да. Мне сейчас хорошо, — мягко улыбнулся Егор и провёл пальцами по его плечу. — Только не говори никому, что видел.

— Обижаешь!

— Ладно, иди домой, а я ополоснусь сначала.

Кирилл, однако, пошёл в душ вместе с ним: ладони и колени, на которых ползал по земле, надо было отмывать заново. Там они опять занялись петтингом, и Кирилл всё-таки получил свою порцию минета, в дом возвращался на ватных ногах.

Андрей отругал их за долгое отсутствие, смешливо косился, подозревая, чем оно вызвано. За ужином Егор рассказал ему о грядущем визите отца, и пацан притих, спросив лишь, как себя вести, а потом будто забыл про голод, потерял аппетит, сидел и возил ложкой гречку по тарелке. Как бы он сам ни относился к вычеркнувшему его из своей жизни, чуть не погубившему его папаше, но больше, конечно, беспокоился, как воспримет его появление брат, ведь Егор знать не хотел этого человека. Всё, связанное с ним, было табу в этом доме.

Кирилл помалкивал на эту тему, а Егор, к счастью, дав младшему брату краткую инструкцию, заговорил о делах, о планах на завтра: если не будет дождя, убрать с улицы уголь, который вечером на всякий случай укрыли полиэтиленом, а если будет — начать перебирать и опускать в погреб картошку. И, конечно же, позвонить врачу, узнать, что и как. Из-за Мишани обычный распорядок не ломали: приедет, значит, приедет, а не приедет — ещё лучше.

Но если с братом у Егора были полное взаимопонимание и солидарность в сложных вопросах, то сообщать матери медлил. Была половина одиннадцатого, он дал ей лекарства и выполнил остальные процедуры, которые делал два-три раза в день за закрытой шторкой, а потом всё же сказал. Шторка была уже отвешена, телевизор приглушен, а Андрей и Кирилл находились рядом, как и днём, когда рассказывали об обещанных на операцию деньгах.

Галина была огорошена, глаза заметались:

— Миша приедет? Один? Сюда придёт? Нет! Нет! Не хочу, чтобы он видел меня… такой!

Она впервые, наверно, не подумала о сыновьях, не спросила, каково им будет. Галина отреагировала, как любая женщина, кокетка, которой неприятно, чтобы симпатичный ей мужчина, бывший муж, а по сути не такой уж и бывший, раз документы о разводе были подделаны, видел её разбитой болезнью. Она до сих пор любила Мишаню, с сожалением понял Кирилл, простила его. Ох уж эта доброта! Ох уж эти женщины! Ох уж их потребность цепляться за мудаков!

— Мам, ты нормальная, — попытался успокоить её Егор. Он, как и прежде, сидел на стуле, и от его волос теперь пахло ромашкой, а от рук — вонючей мазью.

— Я постарела. Я калека. Я выгляжу ужасно. Как мумия. Нет, не хочу, чтобы он меня видел такой!

— Мам, он всё равно приедет, я не смогу его не пустить. Вернее, могу, но он тогда не даст денег.

— Не нужна мне операция, я не хочу её!

— А что если сделать так?.. — вмешался Кирилл, пока спор не пошёл по второму кругу. — Мам Галь, давай тебе макияж сделаем? Губы накрасим, пудрой набелим, румянами? Будешь как куколка!

Егор обернулся на него, как на дурака, но мама Галя согласилась, и тогда Егор посмотрел на него с признательностью. Выйдя на кухню, они стали обсуждать, где взять помаду и румяна, у Рахмановых такого, естественно, давно не водилось.

— Завтра в городе купим. Молоко ведь всё равно повезём? — спросил Кирилл. Он сидел задом на обеденном столе, поглаживал волосы стоявшего перед ним Рахманова.

— Ну да. — Егор отрешённо пялился в тёмное окно. — Давай там купим. Магазин косметики возле рынка есть.

— Хорошо. Хотя нет. Вдруг Мишаня с утра приедет, когда мы ещё не вернёмся? Надо сейчас найти.

— Где? — удивился Егор. — Доехать до города можно, но магазины закрыты.

— Капец, блять, — невесело усмехнулся Кирилл, его мозг напряжённо работал. — И баб поблизости знакомых нет… Блять! — заорал он, выпучив глаза. — Лариска! Она ведь баба!

Егор перестал смотреть в окно.

— Да, у неё много косметики.

— Вот я сейчас пойду и попрошу. — Кирилл отодвинул Егора и засобирался, похлопал себя по животу, по ягодицам, в смятении проверяя, одет ли. Да, одет.

— Лучше мне сходить, — предложил Егор.

— Ну уж нет, тебя я к ней ночью не пущу, — заявил Кирилл и выскочил из дома. Включил на веранде свет, чтобы на обратном пути был ориентир.

В коттедже на втором этаже светилось то же самое окно, что и два часа назад. Кирилл быстро преодолел расстояние до ворот усадьбы, один раз споткнулся о камень, заглянул внутрь «Опеля» и тронул калитку. Она оказалась открыта, чего и следовало ожидать в глухой деревне.

Всё вокруг было серым, как в поговорке про ночных кошек. Пройдя по дорожке, Кирилл поднялся по ступенькам к крыльцу, дёрнул за ручку, но дверь не поддалась. Выругавшись под нос, он забарабанил по ней то костяшками пальцев, то кулаком. Скоро зажёгся свет на первом этаже, вспыхнули и широкие окна веранды.

— Кто? — спросила Лариса из-за двери.

— Я!

— Кто — я? — Но одновременно с этим вопросом банкирша щёлкнула замком и распахнула дверь. Видела его из окон или нет, в любом случае она едва не отпрянула. — Ты?

— Что-то ты не слишком приветлива, — съязвил Кирилл, протискиваясь мимо неё. Конечно, его ночной визит выглядел странно. — Не бойся, я по делу. Не буду больше тебя насиловать.

— Я не боюсь, — выдала она и запахнула цветной халатик, из-под которого торчал зелёный атласный пеньюар. — Чего тебе?

— Мне срочно нужна косметика.

— Тебе? — Лариса вскинула брови и осмотрела его, будто примеряя макияж на его не слишком бритое личико.

— Дура! — сплюнул Кирилл. — Не мне, а для Галины! Для мамы Егора. Завтра надо её накрасить.

Лариса сбавила степень сердитости.

— Слышала, ей денег на операцию нашли. Липа сказала. Родителей твоих видела.

Кирилл впал в лёгкий ахуй: вот это деревня, блять, на одном конце срать сядешь, на другом уже знать будут! Как хоть такое происходит? Магия?

— Ну, допустим, — не стал распространяться он. — Так дашь косметику? Помаду, пудру, для глаз что-нибудь…

— Дам. Пойдём. — Лариса повела его в прихожую, где возле зеркала на полочке выстроились тюбики, коробочки, пузырёчки, поблескивали золотистыми ободками. Она быстро собрала ему несколько штук в косметичку, объясняя: — Это основа под макияж. Это тональный крем. Вот тушь для ресниц, помада. Неяркая, яркая ей не подойдёт. Карандаши для век, губ и для бровей. Щипчики брови оформить…

Кирилл молча созерцал, как все эти вещи исчезают в маленькой матерчатой сумочке, и у него голова шла кругом.

— Как сложно. Может, ты сама завтра её накрасишь? Часов в девять?

— Мне на работу к восьми, — стала отнекиваться она, кидая в сумочку ещё пузырьки. — Духи нужны?

— Ну и что, что на работу. Отпросись. Для дела ведь надо, помочь.

— Отпроситься? — Лариса резко потянула за молнию на косметичке, раздался протяжный «вжик». — Я, по-твоему, могу себе позволить запросто начальству позвонить? Ты знаешь, где моё начальство сидит? В Москве!

— Да по херу, где. А ещё заливала, что Егора любишь. Оно и видно. — Кирилл выхватил у неё косметичку. — И, кстати, могла бы и передо мной извиниться за то представление. Не удалось оно у тебя. Больше не пробуй нас разлучить.

Он развернулся и ушёл, довольный собой.

Дома, памятуя о дебильных дружках, закрыл калитку на засов. Свет в доме уже потушили, а он выключил его на веранде. Оставил косметичку на холодильнике, тихо прошёл в спальню и, наконец, лёг, вытянул ноги. Егор обнял его.

— Я всё добыл, — шёпотом доложил Кирилл. — Спи, не беспокойся ни о чём.

— Спокойной ночи, — зевнул Рахманов и отвернулся.

— Приятных снов, — пожелал Калякин. Он тоже устроился на бочок и закрыл глаза, наслаждаясь возможностью лежать, отдыхать. Завтра опять работать. А если ещё и Мишаня что учудит…

Он заснул.

Последняя сволочь

73

У Рахмановых ничего не менялось. Потом, наверно, поменяется, но в наступивший новый день — ничего. Всё тот же подъём в шесть утра, кормление скотины, дойка, чистка хлева, наполнение ёмкостей водой и прочее, прочее. Только сегодня всё это делалось быстро, в темпе, потому что Егор запланировал ещё искупать маму перед отъездом в город и нанести ей макияж.

— А может, не ездить сегодня? — спросил мимоходом Кирилл. Он тоже бегал, как заведённый, выполнял ставшие за месяц непосредственно его поручения. У него с утра начался странный мандраж, будто это к нему спустя сто лет возвращается блудный папаша. Хотя, возможно, это было от недосыпа или прохладного утра.

— Люди ждут, — ответил Егор, который всегда думал не о себе, а о других, иначе и быть не могло. Кирилл к этому привык и не стал лезть с подзуживаниями наплевать на любителей молочка и сметанки, тем более сейчас лишняя копейка совсем не повредит.

Управились до восьми. Егор нервничал сильнее, даже от завтрака отказался, вынес маму Галю во двор для купания. Синоптик из него получился хреновый, предсказанный им вчера дождь не пошёл, но погода не радовала, небо было подёрнуто плотными, пусть и высокими облаками, быстро плывущими на запад, и лишь иногда в прорехах выглядывало солнце. От купания на улице в такую холодину комфорта мало, все это понимали, однако устроить ванны в доме отказались — Андрей с семи утра драил комнаты. Кирилл помог Егору вынести вёдра с горячей водой, мыльные принадлежности, раскладушку, а потом присоединился к уборке дома, пылесосил, мыл газовую плиту. В процессе соорудил себе здоровенный бутерброд с колбасой, огурцом и помидором да так и оставил на столе не съеденным, кусок в горло не лез.

Егор перестелил бельё на маминой кровати, поверх ночнушки надел на Галину сравнительно новый голубой ситцевый халат с синими цветочками, уложил влажные волосы на бок с пробором, чтобы так и высохли. Оставался макияж. Кирилл принёс косметичку, раскрыл. Они с Егором уставились в неё, на все баночки, скляночки, тюбики и озадаченно зависли.

— Я никогда не делал макияжа, — выдал Егор, да ещё так, будто его, как гея, мог кто-то заподозрить в примеривании на себя женских штучек.

— В общем-то, я тоже, — солидарно поделился Кирилл, не отводя глаз от хранящихся внутри косметички непонятных ему сокровищ. — Следовательно, у нас проблема. Сука, Лариса, не пришла! Просил же её!

— Просил? — удивился Егор.

— Ну да. Но у неё работа, видишь ли! Так-то она тебя любит! Хорошо, что ты на ней не женился. — Калякин хотел насмешить, но получилось нервно и ревниво. Зато Егор приобнял его и чмокнул в шею.

— Я бы на тебе женился, — шепнул он.

Кирилл забыл про косметичку и вытаращился на совсем близкое, необычно красивое лицо с пробивающейся щетиной. Почему-то сейчас щетина, мелкие торчащие из кожи грубые чёрные волоски, воспринялись особенно сексуально. Член встал. Разум ещё обрабатывал услышанную информацию, но моментально стёк в штаны. Кириллу пришлось сделать неимоверное волевое усилие, чтобы не затискать любимого прямо здесь, посреди зала. Он тряхнул головой, уходя от магнита карих глаз, и вытащил из косметички горсть тюбиков.

— Так, давай глянем, что тут у нас. — Кирилл стал сосредоточенно перебирать по одному и называть то, чему знал название, читать про то, что было незнакомо. — Помада. Тени. Карандаш для… бровей. Пинцет. Карандаш для… губ. Тушь…

Рука соскользнула с его поясницы, и Егор тоже взял из косметички несколько предметов.

— Духи. Карандаш для губ. Основа под макияж, — перечислил он.

— О! — Кирилл выхватил у него светло-розовый тюбик. — Мне кажется, надо с него начать! Основа же, — аргументировал он, — под макияж. Под. Значит, должен быть под макияжем.

Егор рассмеялся донельзя логичным размышлениям и забрал у него всю косметику.

— Пойдём. Если что, мамка подскажет.

— Ну да, она же женщина, — рассудил Калякин и развернулся за ним к комнате Галины. Она после, купанья, лекарств и завтрака дремала, пришлось её разбудить — наступал жуткий цейтнот. Егор присел на коленях перед кроватью, сложил рядом на стул всё полученное от банкирши добро, свинтил крышечку с «основы». Улыбнулся, выдавливая субстанцию на пальцы:

— Сейчас будем делать тебя красивой.

— Сто лет не красилась, — проскрипела мама Галя.

— Говори, если что-то не так, — предупредил Егор, нанося первые осторожные мазки на её лоб, щёки. Кирилл, стоя в дверях, затаил дыхание, бесконтрольно сжал попавшуюся в руки штору, прикусывал губу. Блять, надо было в интернете посмотреть. Блять, тут, блять, интернета нет! Ну что за страна?! Блять, да они ещё новый смарт не распаковали! Чёртова деревня — вообще ни на что не хватает времени, а ещё Мишаня собирается припереться! Чтоб он все колёса по пути сюда проколол!

Егор уже нанёс тональный крем, тщательно растёр его, и лицо Галины приобрело равномерный здоровый цвет. Если присмотреться, отличающийся от бледного цвета всей остальной кожи. Да даже если не присматриваться — отличающийся, но пофиг, ведь лучше, чем было.

С тушью Егор напортачил. Один глаз накрасил, а со вторым не рассчитал и оставил внизу жирный чёрный след. Вытер ваткой и снова промахнулся. Мать терпеливо успокаивала его. Егор прикусывал губу, не спешил, но рука дрогнула, и он третий раз мазанул кисточкой мимо, теперь над верхним веком.

— Блин! — выругался он, отдирая от ватного рулончика ещё кусок.

— Дай я попробую? — решился Кирилл. Он уже для удобства поддёрнул штаны и, встав на колени, пролез к кровати, отодвинул Егора. Правда, взяв тушь, испугался своей самонадеянности. Открыл рот от напряжения, высунул язык… И у него получилось без помарок! Щеточка ровным слоем оставляла чёрную краску на достаточно длинных и густых, как у старшего сына, ресницах. Воодушевлённый, Калякин сразу схватился за тени, осторожно выбрал светло-коричневые, нанёс на веки, растёр. Почувствовал себя знаменитым визажистом, хохотнул. Взялся за карандаш для глаз…

В комнате воцарилось молчание. Мама Галя послушно то закрывала, то открывала глаза. Егор наблюдал из-за его плеча, ловил каждое движение и с потрясающей интуицией подсовывал новый «инструмент». Кириллу нравилось то, что получалось, но удача оставила его на губной помаде — слишком сильно нажал, и бежевая линия вышла за границы обводки.

— Сука! — прошипел он, стирая большим пальцем.

— Может, у меня получится? — оттесняя Калякина, спросил Егор, забрал помаду и вытер излишки вокруг губ ватой. С помощью карандаша подправил контуры. Потом придал форму бровям, слегка подчернил их.

— Я хоть красивая получаюсь? — спросила Галина. С некоторым весёлым недоверием к двум-горе мастерам.

— Ты всегда красивая, — ответил Егор на автомате, всё его внимание было сосредоточено на нанесении мелких штрихов, поправлении изъянов тональным кремом и пудрой. Наконец он отошёл в сторону, посмотрел издалека. Кирилл и так видел, что вышло неплохо. Не прямо идеально, но нормально — лицо обрело объёмность и краски, стало выразительнее, живее.

— Ну что там? — робко поинтересовалась Галина. Она водила глазами, будто могла так увидеть себя.

— Красота! — в один голос ответили парни. Егор поднёс взятое с комода маленькое круглое зеркало в оправе из красной пластмассы, передвигал его над лицом, давая полный обзор. Скепсис исчезал, Галина расцветала, радовалась позабытому облику, как любая женщина радуется преображению внешности в сторону улучшения.

— Тебе нравится? — спросил Егор, всё ещё держа зеркало. — Ещё что-то надо? Румяна и блеск для губ ещё есть.

— Не надо. Вы молодцы, мальчики мои. У вас хорошо получается всё делать вместе. Не бросайте друг друга.

У Кирилла ком подкатил к горлу — от этих слов, от всей ситуации, в которой они действительно вместе, как команда, сотворили доброе дело, заставили женщину порадоваться и ощутить себя менее уязвимой, несчастной перед встречей с козлом-мужем, прощённым и любимым. Он бросил взгляд на Егора, но тот почувствовал неловкость от материных наставлений и скрыл её за действиями: вернул зеркало на комод, сложил косметику в сумочку. Вот так — Егор до сих пор не верит в вечную любовь, боится предательства. Но не хочет обижать своими опасениями его, Кирилла.

Со двора прибежал Андрюшка, посмотрел на мать, удивился:

— Ух ты, вы уже всё?! Мам, ты такая красивая! Каждый день будешь краситься?

— Вылечусь и буду каждый день, — пообещала Галина.

Губы Егора на мгновенье сжались. Кирилл понял, что он сдерживает вчерашние слёзы. На минуту мужская, превосходящая по численности половина семьи затихла втроём зачарованно глядя на будто бы совершенно новую, непривычную счастливую маму Галю. Чувствовалось какое-то странное для Калякина единение, аж мурашки на предплечьях побежали, покалывая и вздыбливая волоски. Потом Егор быстро сморгнул и распорядился, пока никто не заметил его состояния:

— Андрей, следи за всем. Мы с Киром туда и обратно, если… — он пропустил имя отца, — приедет без нас, ты помнишь, как поступить.

— Помню, — нахмурился брат.

— Всё будет нормально, езжайте, — отправила мама Галя. Они пошли переодеваться, одежда сегодня требовалась потеплее.

74

На поездку ушло полтора часа. Егор выжимал из допотопного мотоцикла все силы, будто после этой поездки «ижак» отправлялся на металлолом. В каком-то смысле так и было: предстояло долгое отсутствие, после которого неизвестно, что ждёт, возможно, и молока никакого не будет. Егор уже сегодня предупредил тёток, что на следующей неделе не привезёт им заказы. Тётки расстроились, охали, что нынче натуральных продуктов не достать, что коров держать никто не хочет. Пытались расспрашивать, что да как, Егор юлил. Кирилла выбесили эти любопытные клуши. Благо сразу от них уехали, а то бы он им высказал, как совать носы в чужие дела. Егор воспринимал всё, конечно, по-иному, со смирением и колоссальным терпением.

После заехали в супермаркет возле рынка, отстояли в огромной очереди, закупили продуктов для деревенских бабуль, за которыми тоже теперь непонятно кто будет ухаживать. Кирилл боялся, что придётся ему и это на себя взвалить. Хотя нахуй, пусть их дети за ними ухаживают, пенсию-то, наверно, бабки им отдают.

Рахманов ходил сосредоточенный, погружённый в свои мысли, дёрганый, спешил. Ясное дело — боялся, что папаша нагрянет домой в его отсутствие. На обратной дороге тоже гнал. Мчался по всем кочкам и ямам, попадавшимся на пути, Кирилл пятнадцать раз чуть не слетел с мотоцикла, отбил зад о твёрдое седло, но не возмущался даже в шутку. Не подходящее сейчас время шутить, он это чувствовал. Научился чувствовать такие вещи.

Мишаня не появился. В деревне всё было тихо — куры, гуси, редкое солнце из-за облаков. Ни одной посторонней машины или следов от протекторов на обочине в пыли. Егор успокоился, подогнал «Юпитер» к воротам, зашёл в дом и отправился разносить бабкам продукты. Кирилл отнёс пустые молочные банки на веранду и направился в туалет, оттуда на огород — просто посмотреть и съесть яблоко. Ветер доносил ужасный запах поросячьего варева. Кирилл пошёл в ту часть двора, надеясь найти для компании Андрея, но его там не оказалось. Две большие кастрюли, доверху, так что крышка плотно не закрывалась, набитые нечищеной мелкой картошкой прошлого урожая стояли на печурке, кипели, пузырились пеной, вонючая жидкость стекала по закопчённым стенкам и с шипением испарялась.

Он подкинул ещё дровишек из поленницы, посмотрел на огонь, затем поглазел на копошащихся в загоне чёрных вьетнамских свиней и пошёл искать, чем занять себя до возвращения Егора. Температура воздуха чуть-чуть поднялась, в свитере стало жарко, хотя во время езды порядком продувало. Как на этой колымаге без крыши и обогрева ездят весной, осенью, в дождь? Как Егор ездит в город зимой?

Кирилл вышел на улицу, чтобы подождать там, но Рахманов уже вернулся. Он прислонился попой к сидушке мотоцикла, одной рукой держал у уха свой старый телефон, второй, лежавшей поперёк живота рукой, в пальцах которой был маленький белый прямоугольник, подпирал первую. Вокруг ходили куры. Кинув короткий тяжёлый взгляд на замершего у калитки Калякина, Егор опять погрузился в разговор с невидимым собеседником, конкретно сейчас слушал его долгую речь. Наконец сказал:

— Да, есть документы, привезу. — И снова стал только слушать, лоб хмурился, пальцы беспокойно потирали белую картонку, крутили её. — Да, всё есть. Хорошо. А скажите, мне с ней находиться можно?.. А… А как тогда?.. А, хорошо… Хорошо, спасибо. Хорошо, позвоню. До свидания.

Егор убрал трубку и вымученно поднял глаза на Кирилла.

— Врачу звонил.

— Я понял. И что? — Кирилл приблизился, забрал телефон и отложил его на сиденье. Егор тут же стёр пыль и усталость с лица.

— Да так… сказал, какие брать документы и принадлежности с собой. Выделят отдельную палату.

— Отдельную? Хорошо! А ещё? Про тебя что сказал? Тебе можно там находиться?

— Можно. — Однако Егор понурил голову, пощупал визитку. — Можно хоть весь день, а ночью… койко-место мне не дадут. Спать на стульях не допускается. Сказал, медсёстры и санитары есть, чтобы присматривать.

— Вот блять!.. — Кирилла это так возмутило, что он слов не нашёл. Понимал, как для Егора важно быть всегда с матерью, чужие люди так не будут заботиться, у них таких больных пачки. — Койку им, блять, трудно дать! Надо потребовать! Отцу своему скажу…

— Не надо. Везде такие правила. Что-нибудь придумаю. Днём там буду, а ночью… гостиницу сниму. Или комнату подешевле. Перебьюсь как-нибудь. Ненадолго, дней на десять всего. Может, потом разрешат на стульях в коридоре поспать. Иногда разрешали.

Кирилл не был согласен с такой позиции от слова «совсем». Что это за смирение? Куда смотрят чиновники? У человека что, денег полно, комнаты снимать? В больницах совсем обнаглели, что на стульях спать уже роскошью и привилегией стало? Нет, он знал, что в медицине бардак и коррупция, смотрел «Нашу Рашу», но, блять, мама Галя тоже по блату!..

— Нет, Егор, надо требовать. Они обязаны выделить тебе кровать. Нормальную кровать.

— Никто мне не обязан, Кир. Мне сейчас дали понять, что мы в больнице не очень нужны. Поэтому не надо нарываться. Просто помоги мне найти комнату, ты в городе лучше меня ориентируешься.

Уязвлённый Кирилл кивнул. Конечно, он будет рад помочь. Но его угнетало, что из-за больниц, комнат, ночёвок, он будет реже видеть Егора, не сможет с ним спать, обнимать во сне. Правда, можно найти комнату, где хозяйка не будет возражать против… Ага, против чпокающихся за стенкой пидорасов? Тогда лучше снять квартиру за свои деньги и… Кирилл с размаху стукнул себя по лбу. Шлепок вышел отличный, звонкий. Улыбка вылезла на лицо. Егор удивлённо раскрыл глаза.

Кирилл шлёпнул себя по лбу ещё раз.

— Егор! Вот же я тупой! Ты будешь жить у меня! В моей квартире! Нахер тебе комнату снимать? У меня целая квартира свободна!

— А твои родители?

— Родители? — Кирилл протяжно застонал в небо. — Да хуй с ними! Ты что, до сих пор считаешь, что за меня всё родители решают? Решали, раньше. Но это моя квартира. И они… они не будут возражать. — Он действительно так думал: ну не резон им сейчас с препятствиями лезть. — Лучше скажи, а с домом что? Корову куда?

— Андрей здесь останется, — ответил Егор и отогнал ногой клевавшую его штанину пёструю курицу. Он, похоже, всё обдумал, и, возможно, даже успел обсудить с братом.

— Он же маленький.

— Не маленький. Справится.

— Хочешь… — Кирилл запнулся, потому что внутренний голос ворчал не произносить охуенно умного предложения, за которым последует только труд-труд-труд с утра до ночи и ни малейшего расслабона. Но Калякин сделал над собой усилие, мотивируя, что так будет единственно правильно, сморгнул робость и лень и продолжил: — Хочешь, я с ним останусь и помогу?

— Кир… — Губы Егора разошлись в улыбке, глаза тоже улыбались. Осчастливлено и… немного снисходительно, как взрослый улыбается глупышке-пятилетке. Он ведь тоже понимал, как неохотно дался этот вопрос. Кирилла это задело бы, если бы он не предвидел реакцию. Он мотнул головой, взмахнул рукой, обращая едва не случившуюся обиду в шутку.

— Ясно, ты мне не веришь! Ты имеешь на это полное право! Я лентяй, педрила и раздолбай, на меня непредставимо оставить хозяйство, но я хотя бы составлю компанию Андрюхе. Знаю, он у тебя Айрон-мэн, ты его воспитал, всему научил, он справится, одной рукой, как херов фокусник, но он мелкий ещё! Днём — да, а вот ночью? Да я бы со страху ночью, один в доме обосрался. Две недели! Неизвестно ещё, сможешь ли ты выбираться. А в магазин он как? А в школу ему скоро?! А к травматологу?.. — Кирилл тоже выдал всё, о чём думал со вчерашнего дня. — Егор, ну честно!.. — Он положил руки Рахманову на плечи. — Я просто хочу помочь! Даже не Андрюхе — тебе! Не заставляй меня упрашивать, я нихрена говорить нормально не умею. Банки с огурцами закатывать не буду, конечно, но хоть навоз вычищу — это дело для мужика, а не для однорукого пацана. Что ещё? Картошку переберу, в погреб опущу, только ты скажи, как и куда. В общем, список напишешь, что делать надо, а я хоть что-нибудь из него сделаю. А ещё, знаешь, что я могу? Я заберу машину из дома и смогу привозить Андрюху к вам в больницу. Ну что, доверишься мне?