Слово Ветра

Глава 1. У счастья на носу веснушки

Марьяна.

— Держись крепче, Яшка! — перекрикивая ветер, горланит Владик и со всей дури выжимает газ, а я никак не могу перестать смеяться.

Наверно, это и есть счастье: безбрежная свобода, небывалая лёгкость, улыбка, от которой болят щёки, а ещё солнце, склонившись к линии горизонта, озаряющее золотым сиянием всё вокруг.

Я люблю лето! Люблю скорость! Люблю этого чокнутого парня, не пойми откуда взявшего байк, чтобы отметить мои двадцать два вдали от городской суеты.

—Гони, Осин! — одной рукой сильнее цепляюсь за накаченный пресс мужа, второй ловлю бешеные потоки воздуха и обещаю самой себе, навсегда сохранить в памяти этот день, насквозь пропитанный счастьем.

Влад тормозит у пологого берега реки и, забрав мой шлем, жадно втягивает пропитанный ароматами полевых трав и речного ила воздух. В последнее время нам обоим было не до прогулок: у меня защита диплома, у Осина – вечная борьба с отцом за право идти своей дорогой.

— Помнишь это место, Яшка? — раскинув в стороны руки, Влад подставляет вечерним лучам солнца веснушчатый нос. — Здесь ты совершила свою самую большую ошибку в жизни!

Губ невольно касается улыбка, а воспоминания вихрем врываются в сознание. Да и как забыть? Выпускной. Наш побег и крепко переплетённые пальцы. Именно здесь загнанные жизнью в тупик мы с Владиком решили пожениться. На тот момент у нас обоих не оставалось иных вариантов: мне как воздух нужна была свобода, а Влад к тому времени ею надышался сполна. Мы не придумали ничего лучше, чем связать свои судьбы воедино. Вот только я ни о чём не жалею.

— Ты не ошибка! — стягиваю сандалии и босыми ногами ступаю по горячему песку. — Ты моё спасение, Осин!

Подхожу ближе и носом упираюсь в родное плечо. За эти годы из простых друзей, бывших одноклассников и товарищей по несчастью мы стали по-настоящему близкими людьми.

— А ты – моё! — устремив взгляд вдаль, Влад отвечает совершенно серьёзно, а после берёт меня за руку и притягивает в свои объятия. Самые надёжные. Крепкие. Настоящие.

Как бы смешно это ни звучало, но именно Осин научил меня дышать, когда колючей проволокой сводило лёгкие; верить в себя, когда больше не верил никто, а главное, не бояться. Никого и никогда! Слушать своё сердце и не сворачивая идти к мечте.

Кто бы мог подумать, что Осин станет моим светом, спасёт от бесконечного падения в бездну и закроет широкой спиной от злых языков. Владик и сам до сих пор не понимает, что тогда, много лет назад, нашло на него, что заставило взбунтоваться, пойти против Булатова, своих родителей, дурацкой системы… Впрочем, это неважно. Я бесконечно благодарна ему за помощь, за возможность навсегда вычеркнуть из своей жизни отца, за свободу Ветрова, которой — теперь понимаю — и не было бы без показаний Влада. Мы все ошибались, думая, что Булатова напугали статьи в местных газетах. Как бы не так! Жирную точку в деле Савы поставил именно Осин, в последний момент кардинально изменивший свои показания.

— О чём задумалась, Яшка? — Влад зарывается носом в мои волосы на затылке, а я прикрываю глаза и едва ощутимо мотаю головой. Есть темы, которые мы не обсуждаем. Мои воспоминания о Ветре — стоят первыми в этом списке.

— У меня в рюкзаке буханка чёрного и термос со сладким чаем, — Влад не настаивает на откровениях: как ни крути, у него свой багаж запретных тем. — Предлагаю разжечь костёр и сообразить перекус.

— Жареный хлеб на прутиках? — облизываюсь в предвкушении и, развернувшись в руках мужа, оставляю на колючей щеке мимолётный поцелуй. — А ты не промах, Осин! Знаешь, чем растопить девичье сердце!

— Если я скажу, что припас для своей сладкоежки ещё и пакетик с маршмеллоу?— подмигивает Влад и подставляет для поцелуя вторую щеку. А получив заслуженную награду, приступает к сбору сухих веток.

Мы до темноты сидим у реки. На огне жарим хлеб, слушаем, как стрекочут кузнечики, и считаем звёзды. Стараемся не вспоминать прошлое, не пытаемся заглянуть в будущее — просто растворяемся в моменте. Я не без гордости хвастаюсь, что прошла собеседование на должность учителя английского в местной школе. Влад от души смеётся над дедом, который на старости лет решил продать бизнес в мегаполисе и перебраться в глушь, чтобы заняться разведением кур. А когда комариный писк начинает заглушать шум реки, мы, не сговариваясь, собираемся домой.

— Говори уже! — дёргаю Влада за рукав, прежде чем вновь оседлать байк.

Когда живёшь с человеком под одной крышей, невольно замечаешь то, что скрыто от посторонних глаз. Излишняя отрешённость, несколько странная молчаливость, задумчивый взгляд — мелочи, но как много порой за ними скрывается. Вот и Осин чем-то встревожен, но никак не может отважиться на разговор.

— Кажется, я нашёл её, Марьяш, — произносит он вполголоса и снова устремляет взгляд к ночному небу. Глупый, в свете луны слёзы в его глазах сияют куда ярче любой из звёзд.

– Это же здорово, — чуть крепче сжимаю ладонь мужа и не спешу задавать вопросы. Знаю, какой нестерпимой болью в его сердце отзывается каждое слово. И всё же радуюсь, что спустя столько лет Влад сумел отыскать свою дочь. Он один, пожалуй, до последнего верил, что девочка всё-таки жива.

— Она почти не говорит, — голос дрожит, как и все внутри Осина. — А на её носу висят бестолковые очки с толстенными линзами. Без них она практически ничего не видит.

— Главное, что ты её нашёл! — у меня самой першит в горле. Глупая радость трещит по швам от горечи чужой боли.

— Яшка, она, возможно, никогда не станет нормальной. Не назовёт меня папой, — сквозь стиснутые зубы цедит Влад. Он на грани — это видно невооружённым глазом. — Как все не пойдёт в детский сад, да и первого сентября с букетом гладиолусов не сядет за парту.

Я хочу поддержать Осина, сказать, что это всё неважно, что любую трудность можно преодолеть, если веришь и любишь. А в его бесконечной любви к этой маленькой девочке я ни капли не сомневаюсь. Вот только слова никак не складываются в предложения, а едкие слёзы лишают голоса.

— Её Маруськой зовут, — Осин закрывает глаза, а у самого губы трясутся. — И я пойму, если ты не захочешь…

— Господи, Осин! — срываюсь и колочу парня в грудь, чтобы раз и навсегда выбить нелепые страхи из его головы. — Мы заберём её! Слышишь? Обязательно заберём! И неважно, какая она! Мы сделаем её счастливой! Мы справимся! Помнишь? Вместе мы сила!

— Помню, Яшка! Помню!

Влад останавливает мои попытки выбить из него дурь и сжимает в крепких объятиях. Я даже не думаю сдерживать слёзы, в то время как Осин шумно дышит, отчаянно путаясь пальцами в моих волосах.

— Ты уже видел её? — немного успокоившись, провожу ладонью по жилистой руке мужа.

— Да, — он кивает в ответ, но не спешит делиться подробностями. Молчание Осина настораживает.

— Сегодня утром, — спустя вечность добавляет он.

— И где малышка была всё это время? — простой вопрос, но, кажется, я на уровне подсознания знаю ответ и то, что он ножом пройдётся по сердцу.

— В считаных километрах от нас, — с непередаваемой горечью в голосе констатирует Влад, а потом, сделав паузу, осторожно добавляет: — В детском доме за Михайловским мостом.

Гулкий вдох. Дежурный выдох. Я умоляю сердце стучать чуть помедленнее, а сама лечу вниз, вдребезги разбиваясь об осколки воспоминаний о Ветре. Я пять лет гнала их поганой метлой из своей головы. В поту вскакивала по ночам, забывала есть, раненой птицей стонала любимое имя, скрючившись на полу в его пустой комнате. Изо дня в день обивала порог этого самого детского дома, за Михайловским мостом, только чтобы ещё раз увидеть Саву. Перестала общаться с отцом. С трудом окончила школу. И если с виду я все эти годы оставалась собой, то там, внутри, где у обычных людей бьётся сердце, у меня зияла дыра. Необъятная. Чёрная. И только Осин знает, каких усилий мне стоил каждый вдох все эти чёртовы годы…

До небольшой квартиры на окраине города мы едем молча. Поднявшись на пятый, не включаем свет. Возле приоткрытого окна на кухне обнявшись смотрим на ночной город. Осин рассказывает про Марусю. Её улыбку, веснушки на носу. А мне страшно представить, что творится сейчас в его душе. Как, должно быть, разрывается она от тоски по Вере. Как трещит по швам от боли за их маленькую дочь, за ненадобностью выброшенную за пределы нормальной жизни.

Девочка могла быть здоровой, её мать — живой, а Осин — счастливым. Но некоторые сильные мира сего сочли, что все на свете знают лучше; что вправе решать за своих детей, как и с кем им шагать в будущее, а кого навсегда вычеркнуть из памяти.

О том, что Вера не просто умерла, а скончалась при родах, мы узнали совершенно случайно. Страшная правда лишила Влада сна и поселила в сердце парня жгучую непримиримую ненависть к родному отцу. В этом мы с Осиным похожи, как близнецы…

Я плохо знала Веру. Видела её от силы пару раз. Простая девчонка с золотистыми локонами и наивно вздёрнутым носом. Из обычной, не самой благоприятной семьи. Они с Владом познакомились в полицейском участке, когда Осин, передумав лгать, решил помочь Ветру. Вера же пришла в отделение с матерью, чтобы забрать отчима, в пьяном угаре уснувшего где-то в парке, а проснувшегося уже за решёткой.

Всего несколько слов. Несмелые улыбки. И в сердце каждого зародилась любовь. Настоящая. Светлая. Не признающая границ и несведущая материальных различий. Влад и Вера. Вера и Влад. Они были счастливы в своём мгновении, пока костью не встали в горле Осина-старшего.

У Сергея Петровича на сына были свои планы, и Вера в них совершенно не вписывалась. Особенно когда забеременела, а сын впервые заикнулся о браке, вместо того, чтобы окончить гимназию с отличием.

Это сейчас мы с Осиным знаем, что Вера никогда не изменяла ему, тем более не делала аборт. Влад, как и я в своё время, стал жертвой чужих интриг: купился на ложь отца, слишком быстро поверил словам Веры, неоправданно рано опустил руки и перестал бороться за своё счастье. И пока мы на пару сходили с ума в тщетных попытках найти выход для раздирающей душу боли, юная Вера всё реже появлялась в школе, всё чаще надевала на себя безразмерные вещи старшей сестры, давно переехавшей в столицу в поисках лучшей доли. Запуганная Сергеем Петровичем, Вера никому не сказала, что сохранила под сердцем ребёнка: ни Владу, ни вечно усталой матери, ни просыхающему от пьянки отчиму, ни школьным подругам, которых с каждым днём становилось всё меньше, ни классному руководителю, которому и без Веры хватало забот с выпускным классом. Маленькая, худенькая, в силу своей неопытности и нелепого страха Вера так и не встала на учёт к врачу и под свободной одеждой долгое время скрывала растущий живот.

Семимесячная Маруська появилась на свет в небольшой комнате три на три метра, в обычной хрущёвке. Глубокой ночью, пока мать Веры была на смене, а отчим спал беспробудным сном. Несколько дней врачи боролись за хрупкие жизни, но успели спасти только одну…

Недоношенная Маруська оказалась никому не нужной. Родители Веры так и не забрали девочку из больницы. А вовремя подсуетившийся Сергей Петрович поспособствовал тому, чтобы в графе отец и мать у малышки стояли жирные прочерки.

В тот день, когда потерянный и абсолютно разочарованный в жизни Влад сдал свой последний школьный экзамен, маленькую Марусю отправили в дом малютки под вымышленной фамилией и наспех придуманным именем. Осину же между делом сообщили о смерти Веры, подсунув за завтраком газетную статью о губительном вреде алкоголя.

Именно тогда, потеряв всё, Влад и предложил мне выйти за него. Наш брак — это финт ушами, злая шутка, крик отчаяния. Я хотела сбежать от отца, Влад — проучить своего. В глазах Осина-старшего я была девушкой из благополучной семьи, завидной невестой с богатым приданым. Не чета Вере, правда? Сергей Петрович как-то быстро закрыл глаза на наш с Владом возраст и хлопал в ладоши от предвкушения выгодного слияния капиталов. Он просто не знал, что, выбрав Влада, я окончательно распрощалась со своей семьёй. Наплевав на запреты матери и запои отца, ставшие к тому времени прозой жизни, я навсегда покинула родной дом, не взяв у отца ни копейки. Я отказалась от общения с ним, от его фамилии, а он в отместку лишил меня наследства.

Бедная, как церковная мышь, я стала лучшим уроком для Осина-старшего. Его наказанием. Сладкой местью за гибель Веры.

Когда осознание никчёмной реальности снизошло старику на плечи, он рвал и метал, вынуждал сына пода́ть на развод. Запугивал меня. Угрожал Владу. Заблокировал парню все средства к существованию и изнывал в ожидании, когда измученный и голодный сын приползёт обратно. Но страшно бывает тем, кому есть что терять. Мы с Осиным свое потеряли давным-давно.

Где-то там, за серыми крышами многоэтажек, медленно восходит солнце. Его тёплые лучи окутывают нежностью своего сияния яркую листву, играют светом в лужах на асфальте и солнечными зайчиками забегают на нашу маленькую кухню. На столе недопитый, давно остывший кофе. В моей руке ладонь Влада. За эту ночь мы так и не сомкнули глаз. Приглушённые голоса. Робкие надежды. Мы шаг за шагом продумываем, как поскорее забрать малышку из интерната. Оба прекрасно понимаем, что ребёнок – это ответственность, а ребёнок с задержкой в развитии — ответственность в кубе. Тем более, мы и сами ещё вчерашние дети. Ютимся в однушке, только-только ступаем во взрослую жизнь. Неофициальные подработки, пустой рис на обед — забрать ребёнка из детского дома нам будет непросто. И все же мы не видим иного пути, как стать для Маруськи новой семьёй. Любящей. Заботливой. Настоящей. Той, которой у неё никогда не было.

Отчасти и по нашей вине…

Всю следующую неделю мы собираем необходимые документы, записываемся в школу приёмных родителей, а в выходные, накупив игрушек, едем к Маруське. Вот только к девочке нас не пускают…

— Я её отец, слышите! Вы не имеете права!

Пока за закрытой дверью кабинета заведующей детского дома Осин качает права, я пытаюсь выровнять дыхание и не сойти с ума. До синих отметин обнимаю саму себя за плечи и в каком-то полутумане хожу туда-сюда по длинному невзрачному коридору на втором этаже. И всё же солёный ручеёк слёз находит выход. Тыльной стороной ладони вытираю щёки и подхожу к окну. Облупившийся подоконник, деревянная рама. В этом месте время тянется мучительно медленно, зато сердце бьётся в судорогах от невыносимых мыслей. Я снова вспоминаю о Саве. Куда ни гляну, представляю его, двенадцатилетнего парнишку, беззащитного и одинокого, только-только потерявшего родителей и волею судьбы закинутого в эту каменную клетку. Как же резко ему пришлось повзрослеть, сколько боли — уместить в детском сердце.

От невесёлых мыслей меня отвлекает смех. Он доносится через приоткрытое окно с улицы и невольно заставляет улыбнуться. Внизу, во дворе замечаю нескольких ребятишек чуть постарше Маруськи, по всей видимости, играющих в прятки. Шумные и задорные – они умело растворяются в счастливом моменте, которые в этих стенах можно пересчитать по пальцам.

— Простите, вы мне не поможете? — запыхавшийся мужской голос вынуждает обернуться.

Метрах в пяти от меня стоит полноватый молодой человек в синем рабочем комбинезоне и чёрной кепке, надетой задом наперёд на копну огненно-рыжих волос. В руках он из последних сил удерживает огромный стенд, откровенно перегораживающий своими габаритами обзор. И всё же на круглом, как масленый блин, лице незнакомца мне удаётся разглядеть добродушную улыбку.

— Помните, как в старом добром фильме, — усмехается парень и неловко делает шаг в мою сторону. — Я уже битый час ношу доску почёта с этажа на этаж и беспрестанно спрашиваю: «Куда ставить-то?» А мне в ответ…

Шумная одышка не позволяет молодому человеку договорить.

— «Да погоди ты», — спешу закончить фразу, и мы оба смеёмся.

Я помогаю незнакомцу аккуратно привалить стенд к стене возле кабинета администрации, и пока Рыжик отряхивает брючины, с неподдельным интересом разглядываю содержимое доски почёта: портреты лучших педагогов, всевозможные дипломы и несколько общих фотографий выпускников.

— Вы здесь работаете? — спрашиваю первое, что приходит на ум. А осознав неуместность вопроса, тут же добавляю: — Ну, конечно!

— Да, — улыбаясь кивает толстяк и, смахнув со лба проступившие капельки пота, протягивает руку: — Я Костя. Новый завхоз.

— А старого куда дели? — ещё несколько лет назад я брезгливо бы сморщила носик, а сейчас без тени сомнения пожимаю влажную ладонь паренька.

— Съели! — заговорщицки шепчет молодой завхоз, со знанием дела поглаживая выдающийся живот, а потом смеясь поясняет: — На пенсию старый хрыч ушёл. Слава тебе, Господи! Сколько он крови всем тут попил…

Мой слегка недоумённый взгляд совершенно точно толкуется Рыжиком:

— Да-да, я ж здешний. С рождения тут…

Пока уголки моих губ невольно ползут вниз, а сердце получает новую порцию въедливой печали, толстяк суетливо подбегает ближе к стенду и отыскав взглядом нужную фотографию, не без гордости приглашает меня на неё взглянуть.

— Вот! Мой выпуск! А вот, кстати, и Демьяныч. Ну, завхоз наш бывший. А это Нина. Она кулинарный закончила. Сашка сразу в армию ушёл. А Миха, скорострел, тут и женился. Сейчас на заводе работает и сына растит.

Бегаю взглядом по незнакомым лицам и случайно натыкаюсь в углу на дату, когда был сделан снимок.

— Здесь не все! — непроизвольно срывается с губ. Дышу почище толстяка: шумно и рвано. С трудом держусь, чтобы не выдать своего волнения, но Костя все чувствует.

— Не все…, — чуть дольше допустимого задерживает на мне взгляд и, как и я, перестаёт улыбаться. — Двоих не хватает, верно.

И всё же волнение берёт верх: я так долго искала Саву, что от близкой разгадки его исчезновения подкашиваются ноги.

— И где же они? — с какой-то нездоровой надеждой смотрю на Рыжика. По выражению его лица вижу, что он знает ответ, но в последнюю секунду переводит тему.

— А вы к нам какими судьбами?

Из нагрудного кармана паренёк достаёт гвозди, откуда-то из штанин — небольшой молоток, и прикидывая, куда лучше всего повесить стенд, отходит от меня.

— Я? — сердце до боли бьётся о рёбра, заглушая своим громыханием мой собственный голос.

Я столько лет искала ответы, и сейчас, когда они так близко, я с трудом могу думать о чём-либо другом. И всё же не хочу показаться завхозу одержимой девахой, с бешеным напором требующей правды. Я не могу, не имею права всё испортить. Опека над малышкой и так висит на волоске. Поэтому беру себя в руки и даже натягиваю на дрожащие губы улыбку.

— Я… точнее, мы с мужем хотим Марусю Колокольцеву домой забрать.

— А слышу! — смеётся толстяк, подбородком указывая на дверь заведующей. — Ольга рвёт и мечет?

Непонимающе смотрю на парня.

— Простите, привычка. Ольга Владимировна, конечно. Это она вашего мужа отчитывает, как мальчишку?

— Ну да.

— Маруся у нас девочка особенная, — рукавом Костя промокает со лба очередные капельки пота. — Ласковая, как солнышко, и очень умная. Вы не слушайте никого, кто говорит иначе.

Парень переводит на меня взгляд. Смотрит задумчиво, словно мысли наперёд читает. Видит, как слёзы блестят в моих глазах, и грустно так улыбается, что всё внутри сворачивается в комок.

— Легче всего повесить ярмо инвалида на ребёнка, – продолжает Костя. — Сложнее попытаться помочь. Маруське бы любви чуток, да немного внимания. Впрочем, как и всем здесь…

— Нам её не отдают, — голос сипит как простуженный.

— Не удивительно, — хмыкает завхоз и начинает нервно, с толикой злобы вколачивать в стену гвоздь. И дело не в том, гвоздь не поддаётся или парню не хватает сил. Здесь что-то другое. Более личное. Горькое. Больное.

Уже в следующее мгновение Костя отбрасывает в сторону изогнувшийся гвоздь и оперевшись о стену массивными ладонями, смотрит на меня.

— За Марусей тут семья из-за океана приезжала. А вы мне скажите, зачем им наши больные дети? Молчите? А меня никто не переубедит: любовью там и не пахнет! А вы руки не опускайте, пожалуйста, ладно? . Боритесь за Маруську, если серьёзно надумали.

— Не опустим, — мотаю головой, не представляя, как сообщить об этом Владу. Эта девочка с веснушками на носу для Осина важнее жизни. И я не уверена, что, потеряв ещё и её, он окончательно не свихнётся.

От мучительных мыслей спасает хлопок двери.

Взъерошенный, как воробей после дождя, Влад вылетает в коридор и бессмысленно крутит головой, а столкнувшись со мной взглядом, потерянно шепчет:

— Пойдём, Марьяш. Видимо, не сегодня.

Его лицо напряжено. В глазах — немое разочарование и боль от собственного бессилия. Влад, как и всё в стенах этого казённого дома, мало что может противопоставить устоявшейся системе.

И как бы сильно я ни хотела остаться, чтобы снова задать Косте самый важный для меня вопрос, понимаю, что нужна Владу в эту минуту чуть больше.

– Марьяна! — цедит он сквозь стиснутые зубы и протягивает раскрытую ладонь. Та трясётся, как у столетнего старика. А я понимаю, что выбор между прошлым и настоящим более чем очевиден.

Молча, переплетая наши пальцы, мы ни с чем плетёмся по длинному коридору в сторону выхода. Счастье казалось таким близким, но хрупкой льдинкой растаяло на жаре. Не могу найти нужных слов. Не знаю, как обратно вдохнуть в Осина жизнь. Хочу помочь, забрать хоть частичку его боли себе, но всё, на что хватает моих сил, — это сильнее сжимать ладонь мужа в своей. Впрочем, стоит нам подойти к лестничной клетке, как и её я выпускаю. А потом бегу обратно. К Косте. Тот сосредоточенно перебирает гвозди, но что-то мне подсказывает, совершенно не думает о стенде.

— Константин, — я подхожу неприлично близко и, кусая губы, касаюсь мягкого плеча парня. — Я понимаю, что так наверно нельзя. Но передайте, пожалуйста, это Марусе, — протягиваю небольшой пакет с игрушками, про который в суете мы с Осиным совсем позабыли. — Скажите, что это от папы.

— Я передам, — кивает Рыжик, отчаянно избегая смотреть мне в глаза. А потом, прихватив пакет и плюнув на доску почёта, уходит.

Уже вечером я впервые нарушаю клятву, данную самой себе. Скрепя сердце, обращаюсь за помощью к матери. Связи её благотворительного фонда с органами опеки нам сейчас как нельзя кстати. Да и кто его знает, какое лечение потребуется малышке.

Я не общалась с мамой с того момента, как, хлопнув дверью,убежала под венец с Осиным, стоило часам перевести стрелки в мои восемнадцать. К слову, с отцом я перестала разговаривать и того раньше. Долгое время мы были соседями, молчаливыми свидетелями жизней друг друга – не больше. Впрочем, отца это устраивало. Если раньше, он задыхался от чувства вины перед Ветром, то, поведав мне правду, только приумножил свою боль. А я, как бы жестоко это ни звучало, не испытывала жалости. Да и сейчас стараюсь лишний раз не вспоминать об отце. Простить его я не готова, а притворяться — выше моих сил.

Вот только ничего в этой жизни не меняется…

Вместо помощи и дельных советов, мама снова и снова окунает меня в чан с помоями. Битый час она доказывает, что была права: без её указки я превратила свою жизнь в кромешный ад. Похожа на чучело. Живу чужими интересами. Вместо того чтобы достигнуть высот в фигурном катании, или закончить экономический и сейчас помогать отцу, я выбрала неблагодарную стезю преподавания. Как и Осин-старший, мама исходит на сироп, требуя развода. Она винит Влада в моей дешёвой одежде и чрезмерной худобе. Просит меня поговорить с отцом и как можно скорее вернуться домой. А ещё со слезами на глазах умоляет не брать чужого ребёнка. Кому, как ни ей, знать, что это такое…

Примерно такой же ответ получает и Влад, когда, засунув гордость и обиды в дальний угол, приходит за помощью к отцу.

Не одну неделю мы бьёмся как рыбки в аквариумное стекло. Хватаем надежду за хвост и больно падаем, до крови раздирая коленки. Куда бы мы ни шли — упираемся в стену из людского равнодушия и ненавистной бюрократии. Мы честно стараемся не опускать руки, но с каждым новым днём всё чётче понимаем: без помощи нам не справиться.

Но как это обычно бывает: свет загорается там, где темно.

Вечер пятницы. Я пытаюсь освоить рецепт яблочного пирога, пока Влад пропадает на очередной подработке. Он, как и мечтал, окончил строительный. И пусть до архитектора ему как до луны — рабочие руки на стройке нужны всегда. Вожусь с тестом. Вся в муке и забавной косынке на голове, я отчаянно мну непослушную массу. Она липнет к рукам, тянется во все стороны. Вот и зачем, спрашивается, я знаю, как крутить твизлы на льду, если толком не умею готовить.

И всё же я не сдаюсь. Стараюсь. Добавляю чуть больше муки, корицей сдабриваю яблоки.

Влад врывается в квартиру как ураган. Не снимает обувь. Не замечает, что я вся чумазая и липкая. Он подхватывает меня на руки и кружит по кухне. Миска с тестом летит на пол, за ней валятся табуретки и ложки, а в довершение со стола мы смахиваем и двухкилограммовую пачку с мукой. И только когда Влад едва не падает, поскользнувшись на распухшем тесте, и не роняет меня, он наконец выдыхает, а после шепчет, глядя мне прямо в глаза:

— Мы спасены, Яшка! Я заключил сделку с Дьяволом.

Привычка Влада называть своего деда по матери таким чудовищным прозвищем всегда меня немного пугала. Впрочем, сам старик все эти годы наводил страха ничуть не меньше. Молчаливый, угрюмый, немного сутулый мужчина с редкой особенностью — гетерохромией, он и правда внешне напоминал чёрта. Сероватый, безжизненный цвет лица, козлиная бородка на заострённом подбородке и абсолютное неумение улыбаться — кого угодно заставят усомниться в человеческой природе старика.

Чертóв Иван Денисович был редким гостем в наших краях. Недолюбливал зятя, весьма прохладно относился к Владу. И уж точно никогда не любил детей. Его жена умерла лет десять назад. С тех пор, со слов мужа, старик ещё больше замкнулся в себе и словно вычеркнул из памяти семейство Осиных. Он мог спокойно пройти мимо внука и даже не обернуться. Как вообще Владу хватило ума обратиться к нему за помощью, я не понимаю.

— Помнишь, я рассказывал, что дед решил продать бизнес и заняться курами? — немного сбивчиво объясняет Влад. Он так окрылён шансом забрать дочь, что согласен на всё. Даже продать душу Дьяволу.

— Да, — киваю, предчувствуя неладное. Такие люди, как Иван Денисович, никогда и никому не помогают просто так…

— Это были не слухи, Яш! Он действительно ищет покупателя на свой бизнес.

— Мы точно не потянем, — никак не могу уловить связь между делами старика и маленькой девочкой из детского дома.

— А нам и не надо! — Осин оставляет лёгкий поцелуй на моей щеке и смеётся, заметив, наконец, что мои руки все в тесте. Да что там! В тесте вся кухня! — Ему нужен преемник, Яш! Понимаешь?

— Не совсем.

— Он временно передаст в мои руки контрольный пакет акций, а остальные уйдут с молотка. У меня есть два месяца, чтобы показать, на что я способен. Если сдюжу — Дьявол перепишет всё на меня.

— Два месяца? А если Маруську заберут раньше?

— Дед обещал, всё устроить. Даже если не потяну руководство компанией, дочка останется со мной. Но в моих интересах, чтобы вы с Маруськой ни в чём не нуждались. Я справлюсь, Яш! Чего бы мне это ни стоило! Это мой шанс!

Киваю. Да и не могу иначе. Предложение Чертова снова вдохнуло в Осина жизнь. Вон он весь светится от счастья, строит планы, позволяет себе мечтать…Кто я такая, чтобы вставать на пути? Но червячок сомнения продолжает грызть изнутри. Я давно не верю в сказки, зато заучила наизусть: за всё в этом мире приходится рано или поздно платить. Чтобы хоть как-то спрятать от Влада свои сомнения, подбегаю к раковине и, на полную включив воду, начинаю смывать тесто с рук.

— Эй, ну ты чего, — Осин как чувствует моё состояние и, обняв за плечи, подбородком касается спрятанного под косынкой затылка.

— Чертов может получить целое состояние, но всё отдаёт тебе?

— Не все, Марьяш. Только пятьдесят один процент.

— Просто так? — бросив незатейливое занятие, разворачиваюсь в руках Осина и пытаюсь найти ответы в его глазах. Но в них — сплошная надежда и безотчётное счастье.

— Кто его знает, Марьяш, — выдыхает Влад. — Может, на старости лет дед решил вспомнить о семье. А может, просто жалко стало, что дело всей его жизни отойдёт в чужие руки. Я не хочу об этом думать. Не сейчас!

— Ладно, — соглашаюсь. — Разберёмся по ходу? Как обычно?

— Ты не пожалеешь! — обещает Осин, а я притворяюсь, что верю.

Наспех приняв душ, Влад помогает мне заново замесить тесто. Пока раскладываю яблоки, он только и делает, что говорит о Маруське, а потом несмело сообщает, что нам придётся переехать. Это условие деда. Свои дела Чертóв вёл в столице, а значит, отсидеться в родном городе – не удастся. Впрочем, переезд меня не пугает. Напротив, давно не терпится начать всё сначала. Хотя бы попытаться! Жить прошлым — заведомо проигрышный вариант. Дорога в никуда. Путь, окутанный вечной болью и усыпанный осколками воспоминаний. Я хочу забыть всё, что удерживает меня на месте, оборвать якорь и, раскинув руки, броситься в бездну, отыскав для себя новый маяк.

Я смотрю на Влада, на его отросшие локоны цвета французской булки, сильные плечи и неуклюжие попытки достать из духовки пирог. Отвечаю улыбкой на улыбку и наперёд знаю каждое его слово. Мы могли бы стать с Осиным идеальной парой, перешагнуть за черту дружбы и из фиктивной семьи превратиться в настоящую. Нам только нужен толчок, лёгкая амнезия на события прошлого.

И кто его знает, быть может, в огромном городе мы с Владом сможем разглядеть друг в друге не только друзей и союзников.

А пока мы жуём слегка подгоревший пирог, запиваем тот крепким чаем и, сидя в обнимку на стареньком диване, смотрим телевизор. Когда зевота берёт верх, расправляем кровать. Каждый свою. Я застилаю диван, Осин раздвигает кресло. Укутавшись в одеяло, произносим привычное: «Сладких снов», а потом засыпаем. Точнее, делаем вид. А сами снова и снова вспоминаем о тех, кто однажды разучил нас любить.