Слово Ветра

Глава 7. Мишень

Марьяна.

Улицы города пестрят разноцветными зонтами и гладиолусами в руках первоклашек. Я и сама могла бы сегодня переступить порог новой жизни и вернуться в школу уже в качестве молодого специалиста. Но это первое сентября не для меня.

Прижимая к груди ничего не понимающую Марусю, я в сотый раз умоляю таксиста ехать быстрее, но тот лишь пожимает плечами. Утренние пробки, толпы школьников и непогода сегодня решают за нас.

— Остановите на перекрёстке, пожалуйста!

Поправляю на Руське шапку и протягиваю нужную сумму водителю.

— Мы же не доехали, — ворчит пожилой мужчина, но деньги берёт и тормозит возле светофора.

— Мы срежем по дворам, — голос дрожит от осознания, что на этом самом месте меня всегда высаживал отец, когда подвозил до школы. Центр травматологии находится неподалёку.

У меня нет зонта. Точнее, я про него в спешке даже не вспомнила. А потому беру Марусю на руки и, прикрывая малышку от пронырливых капель дождя, нетерпеливо жду, когда загорится зелёный.

Очередная неудачная насмешка судьбы: сколько раз я спешила по этому перекрёстку подальше от отца, а сейчас боюсь к нему не успеть.

Ловлю себя на мысли, что больше не злюсь. Отчего-то в памяти вспыхивает только хорошее. А его, этого хорошего, на самом деле было не так уж и мало! Каким бы строгим, порой бездушным и безжалостным ни казался отец, понимаю, что всегда его любила. И сейчас люблю! Я просто заблудилась в лабиринте жизни, наивно полагая что права в своём неукротимом гневе. Ошибочно позволила обиде заполонить собой всю себя. Боролась за правду, по факту никому не нужную. И считала отца единственно виноватым сначала в тяжёлой судьбе Савы, а потом в равнодушном бездействии в его поисках.

Я так глубоко увязла в своей ненависти, что забыла о самом главном. Звонок мамы расставил всё по местам. Обида, несколько лет прогрызающая дыры в моём сердце, вмиг испарилась. А её место занял страх. Безотчётный. Удушающий. Одно дело — вычеркнуть человека из своей жизни. Совсем другое — остаться в этой жизни без него.

Бегу по лужам, не чувствуя сырости, и молю небеса о спасении. Хочу верить, что всё обойдётся, а папа ещё не раз подбросит меня до перекрёстка.

Но мои надежды таят на глазах, когда у дверей реанимации встречаюсь с потерянным взглядом матери. Таким пустым и обречённым, что сердце пропускает удар, а леденящая душу дрожь мгновенно сковывает тело. Я впервые вижу маму такой: без макияжа и укладки, в помятой блузке и без каблуков. Мне кажется, она постарела. Резко. Сильно. Но самое страшное, она не верит, что отцу хватит сил вернуться.

— Как он? — мне впервые дико хочется обнять мать, но на моих руках сидит Маруська.

— Без изменений, — мама отвечает бесцветным голосом и, сжав на груди трясущиеся руки, подходит к окну.

А я на расстоянии ощущаю её боль и окончательно посылаю к чёрту все обиды. На мобильном включаю мультики и прошу Марусю немного посидеть в уголке. Малышка кивает. В крохотных ладошках стискивает плюшевого зайца, которого повсюду таскает с собой, и делает вид, что с интересом смотрит на экран. А сама волнуется не меньше моего и боится незнакомого места, моей матери, да и, что греха таить, моих слёз. И всё же Руся стойко держится и даже не хнычет. Маленькая, но такая сильная и закалённая жизнью, она сейчас отчего-то напоминает мне Ветра в юности.

Целую кроху в лохматую макушку. Сегодня, к сожалению, мне было не до причёсок. А потом подхожу к матери. Обнимаю ту за плечи. Носом утыкаюсь в белоснежный воротничок, пропитанный ароматом знакомых духов, и даже не пытаюсь скрыть слёз.

— Он справится! — уверяю не маму — себя.

Глупо, конечно, но мне тоже сейчас нужна поддержка. Тихие объятия и слова надежды. Но мама не спешит на помощь. Напротив, небрежно дёрнув плечом, она отходит от меня. Её обида никуда не делась. А может быть, стала только сильнее.

— Что произошло, мам?

Стою на месте, безвольно опустив руки по швам. Я понятия не имею, о чём принято говорить в подобных ситуациях, но чувствую, что не могу молчать. В отличие от мамы.

— Прошу, поговори со мной! — голос срывается от слёз, колом застрявших в горле. — Пожалуйста!

Мама всхлипывает и качает головой. В сером свете дождливой осени её сгорбленный силуэт видится мне чересчур хрупким и сломленным. Понимаю, что ей не хочется вспоминать, но я должна знать…

— Я ему говорила: не лезь! — сквозь минуты молчания, хрипит мать и снова содрогается в немом плаче. — А он… он сказал, что не простит себе, если снова струсит…

— Мама…

Наплевав на гордость, подбегаю ближе. С силой сжимаю тонкие плечи. Такие слабые и податливые, что не на шутку становится страшно.

— Пожар начался вчера вечером во втором цехе, — на одном дыхании бормочет мама. — Отцу сразу позвонили. Вызвали пожарных. Поначалу казалось, что всё под контролем. Рабочих эвакуировали, огонь локализовали.

Сквозь слезы и глухие стенания мать говорит всё тише и тише.

— Пожарные и сами не понимают, как пламя перекинулось на административное здание. А оно, сама знаешь, старое уже. Перекрытия ни к чёрту.

В голове шумит так, словно все паромы мира враз загудели. Я с трудом разбираю слова матери. Почти не слышу, как она ворчит на пожарных и проклинает легкомыслие отца, за каким-то лешим, так некстати заглянувшего к себе в кабинет.

— Мам! — шепчу, когда родной голос обессиленно смолкает. — Папа поправится? Правда?

Мама кивает в ответ, хотя чувствую, что лжёт. Это я живу надеждой, она – давно научилась смотреть фактам в лицо.

— Нана! — внезапно шелестит Маруська, поправляя на носу очки. Её робкий писк слишком невнятный и смазанный. А простое «Нана» звучит почти как «мама». У малышки закончился мультфильм. Только и всего. Но для моей матери она становится катализатором безумия.

— Залезла в кабалу всё-таки? — мама бросает холодный взгляд в сторону девочки, словно только заметила её присутствие, и с отвращением морщит нос.

— Не надо, – мотаю головой, не желая ссориться. И всё же размыкаю объятия. Мне и так тошно, ни к чему умножать боль. — Лучше скажи, к папе можно?

— Хм, — мама хмыкает и переводит взгляд на меня. Вот только отвращения в нём не становится меньше.

— К нему было можно все последние годы, но тебе было не до нас, — жалит в самое сердце. — А сейчас поздно, Нана!

— Что говорят врачи? — я старательно пропускаю едкие замечания мимо ушей, но маме настолько плохо, что единственным выходом она видит нападение.

— Всё никак не дождёшься, когда он сдохнет? – безжалостно бьёт словами. — Ты же этого хотела? Да? Проклинала его? Ненавидела? Теперь счастлива?

— Мама, перестань! — не узнаю свой голос. Низкий. Глухой. Надрывный.

— Если бы не ты, Нана, — мать тычет в меня дрожащим пальцем. — Игорь был бы жив! Он бы никому и ничего не пытался доказать! Его смерть — это полностью твоя вина!

— Мама, очнись! — я подбегаю ближе и начинаю трясти её за плечи. — Папа живой! Слышишь? Живой!

Но мать не реагирует. В своей агонии она продолжает вбивать ржавые гвозди в мою душу.

— Скажи, Нана, это ты надоумила Ветрова отомстить так жестоко?

— Что ты несёшь? — хватаясь за голову, повышаю голос. Да что там, почти ору, позабыв про Маруську и больничные стены.

— Вы с Ветровым уже можете начинать праздновать победу! — мать не слышит и обезумевшим от боли взглядом выжигает проплешины в моей броне.

— О чём ты? — зажмуриваюсь от непонимания. — При чём здесь Сава?

— Не считай меня за идиотку! Думаешь, я не понимаю, чьих рук этот пожар? Слишком грязно сработано, Нана!

— Бог с тобой, мама! Ветрову-то это зачем? Он сбежал от нас, так и не узнав правды. Укатил к своей в бабке в Штаты и живёт припеваючи.

— Какая же ты дура, Марьяна, — с ехидцей произносит мать и начинает смеяться. — Наивная и слепая!

— Хватит, мама! Остановись! — озираясь на перепуганное личико Маруси, давлюсь слезами. А потом в голове складываю два плюс два. — Тем утром, когда я вернулась за мобильным, когда Сава сбежал… Мама, он поднимался за мной в квартиру?

— Да.

Всего две буквы, но те острее лезвия рассекают сердце на части.

— Ветров всё слышал?

И снова кивок в ответ. Тот вышибает остатки воздуха из лёгких. Не чувствуя ног, по стенке оседаю на бетонный пол. Как заведённая, кручу головой. Теперь кажется логичным и побег Ветрова, и ненависть в его взгляде. И всё же я никогда не поверю, что Сава способен на месть.

Мы больше не говорим. Мать отрешённо смотрит в окно. Я на неё и изредка на Маруську. Час, второй, третий… Время тянется мучительно медленно, как ириска, вытаскивая пломбы со старых ран и оголяя нервы.

Мимо нас изредка проносятся люди в белом. Одни с сочувствием заглядывают в душу, другие равнодушно проходят стороной. Там, где для нас маячит конец света, для них — привычные будни.

Маруся всё чаще начинает хныкать. Ей скучно и давно пора обедать, но мне не хватает силы духа, чтобы уйти. Я сажу малышку на колени и умоляю ещё немного подождать, словно чувствую, что осталось недолго…

— Господи, Нана! — взрывается мать, стоит Марусе снова заплакать. — Какого чёрта ты притащила с собой ребёнка?

— Мне не с кем было её оставить, — качаю кроху на коленях, но всё без толку: детские слёзы не утихают.

— Она голодная, — чуть мягче добавляет мама, а потом в привычной манере укоряет меня в глупости. — И ты, разумеется, ничего с собой не взяла? Не мать, а горе луковое!

— Прости, как-то не подумала! — срываюсь в ответ. Неужели она не понимает, что творилось в моей голове после её звонка?

— Через дорогу кулинария, — мама взглядом указывает в окно. – Купи ей хотя бы пирожок, а то нас скоро выгонят из-за её нытья!

— Ладно! — соглашаюсь и натягиваю на Марусю тонкую шапочку. — Перекусим?

Малышка кивает. Хватает со скамейки своего зайца и переплетает наши ладони.

До местной кулинарии и правда подать рукой. Больничный двор, небольшая парковка и пешеходный со светофором. Уже через пару минут Руся с жадностью уплетает пирожок с рисом и запивает тот сладким чаем. Не наевшись, просит добавку, а я не смею отказать.

Прихватив с собой немного выпечки для мамы, минут через двадцать мы спешим обратно. У светофора замираем на красный. Маруся трясёт своим зайцем и что-то бормочет себе под нос. Я же отсчитываю секунды до зелёного. Вот только звонок моего мобильного раздаётся чуть раньше.

— Нана, – глухой шёпот обжигает слух. — Его больше нет, — разрывает сердце. — Всё из-за тебя! Слышишь? – лишает рассудка.

Глаза заволакивает слезами. Дыхание застревает в груди. Выронив из рук мобильный, зажимаю ладонью рот, чтобы своим воем с ума не свести Марусю.

Краем глаза ловлю зелёный и судорожно тяну девчонку через дорогу. Получается слишком резко, но я всё ещё надеюсь успеть. Малышка спотыкается, едва не падает и роняет своего зайца в лужу возле бордюра. Её тонкая ладошка юрко выскальзывает из моей руки, вынуждая меня замедлить шаг и обернуться. Всего на мгновение. Но его достаточно, чтобы выжить.

Меня пронзает острая боль. Что-то жёсткое с неимоверной силой ударяет в плечо. Я падаю, прикрывая своим телом Марусю и её плюшевого друга. Рядом с грохотом приземляется кусок автомобильного пластика, а вдаль на бешеной скорости уносится огромный чёрный внедорожник с оторванным сбоку зеркалом. Тот самый, с наглухо затонированными стеклами.

Боль оглушает. Стремительно разливаясь по телу и смешиваясь с диким ужасом, она парализует сознание. Пытаюсь подняться: там, в ста метрах от этого чёртова перехода, мой отец. Я должна его увидеть. Сказать «прости», даже если услышать меня ему больше не суждено.

Но всё, что могу, — это утробно мычать, задыхаясь от слёз и обиды. Почему именно сейчас?

Вокруг мгновенно вырастает стена из сердобольных пешеходов. Какая-то женщина в клетчатом блейзере помогает Марусе встать и отряхивает её зайца. Другая — влажными салфетками промокает перепачканные ладошки моей девочки и беспрестанно спрашивает, не болит ли что. Возле меня тоже суетятся какие-то люди. Кто-то охает, кто-то вызывает скорую, но большая часть зевак просто смотрит. На меня как из рога изобилия сыплются однообразные вопросы и просьбы потерпеть. Глупые, они не понимают: от той боли, что разъедает душу, скорая не спасёт.

Я тщетно пытаюсь снова встать. Меня пугает потерянный взгляд Маруси и до одури бесит постороннее внимание, но больше всего раздражает собственное бессилие. Боль не стихает. Напротив, она множится с каждой секундой. И в какой-то момент становится нестерпимой. Сознание плывёт пятнами перед глазами. Мир вокруг воспринимается мимолётными вспышками, которые почти не задерживаются в памяти.

Чужие голоса. Слёзы Руськи. Скорая помощь. Безумная боль. Меня, как безвольную куклу, сажают в машину, а через пару сотен метров провожают в больницу. Ту самую, где несколько минут назад не стало папы. Врачи. Вопросы. Темнота. Резкий запах нашатыря и снова чьи-то голоса. Минуты растворяются в бесконечных коридорах: приёмный покой, рентген, кабинет травматолога. Я теряюсь в своей боли. И даже когда мне вкалывают лошадиную дозу обезболивающего, эта дрянь меня не покидает. Стоит вывихнутому плечу перестать гореть огнём, как с новой силой начинает разрывать душу. Я честно пытаюсь собраться, но, увы, ничего не выходит.

Наверно, поэтому врачи принимают решение вправлять вывих под наркозом. Спасительная темнота, без мыслей и боли, поглощает мгновенно. Я перестаю чувствовать, слышать, ориентироваться в пространстве. А потом и вовсе отключаюсь.

Прихожу в себя в общей палате с такими же несчастными, как и сама. В нос бьёт запах лекарств и больничных харчей. Вместо привычной одежды на мне нечто ситцевое и безразмерное, за рисунком в горошек скрывающее бесконечные бинты. Правая рука словно онемела от тугой повязки. На удивление, плечо почти не болит. Чего нельзя сказать о налитой чугунной тяжестью голове.

— Проснулась? Вот и замечательно!

В двух шагах от себя замечаю поджарую старушку в потёртом фланелевом халате и с загипсованной рукой.

— А то так стонала, словно тебя локомотив переехал, – бабулька улыбается, сверкая позолотой вместо зубов.

— Молодёжь! – вторит пенсионерке не менее скрипучий голос откуда-то из угла. — Изнеженные все стали. Чуть что, сразу в обморок падают и трагедию раздувают. Вот что ты битых три часа тут орала, а девка?

— Ладно тебе, Петровна. Вспомни, как сама-то стонала на все отделение! — отмахивается старушка от недовольного бурчания соседки и подходит ближе ко мне. — Ну как ты, деточка? Сильно болит?

— Нет, — признаюсь честно, а сама пытаюсь собраться с мыслями. Правда, те скачут в разные стороны словно блохи.

Звонок мамы, папа, тачка Ветрова, авария… Это всё с новой силой будоражит душу, но тут же меркнет, стоит мне вспомнить о Руське.

— Со мной девочка была. Дочка. Где она? — позабыв про перевязанное плечо, вскакиваю с кровати и едва не падаю на пол, потеряв равновесие. Я по привычке пытаюсь ухватиться за спинку кровати, но рука намертво привязана к телу.

— Ишь ты, прыткая какая! — качает седовласой головой старушка, морщинистой ладонью здоровой руки удерживая меня от падения. – Одну тебя привезли. Но если что, спроси у Семёна Валерьяныча, нашего врача, или на посту у сестричек.

Благодарно киваю и, путаясь в полах безразмерной больничной сорочки, выбегаю в коридор. Пока ищу ординаторскую, краем глаза отмечаю, что за окном порядком стемнело. От мысли, что я забыла про Маруську, становится дурно, а ещё страшно, до холодного пота по спине страшно, что с малышкой что-нибудь случилось. Я судорожно перебираю в голове всевозможные варианты, но ни один не радует. Не знаю, где искать девочку, и ненавижу себя за слабость: я подвела кроху, Влада, отца, мать…

В какой-то дикой агонии врываюсь в ординаторскую и не могу сдержать слёз, заметив Марусю, мирно дремлющую на потёртом диване. Под головой малышки вместо подушки свёрнуты калачиком мои вещи, а поджатые к груди ножки укрыты флисовым пледом грязно-голубого цвета.

— Не буди её. Пусть поспит, — доносится смутно знакомый низкий голос. Я уже слышала его сегодня. Обернувшись, натыкаюсь взглядом на невысокого мужчину лет сорока пяти в белоснежном халате и с приветливой, хоть и усталой улыбкой на осунувшимся лице.

— Раз прибежала, значит, оклемалась немного? — доктор потирает шею и, не скрывая зевоты, встаёт из-за стола с противоположной от дивана стороны. — Ну чего молчишь? Испугалась за неё?

Киваю, шмыгая носом. Да и что тут скажешь? За эти несколько минут, пока бежала до ординаторской, я успела такого себе надумать, что до сих пор всё внутри дрожит.

— Не плачь, — мужчина морщится от моих слёз, как от чумы, а сам смотрит в сторону Маруси. — Она за тебя тут уже вылила не один литр слёз.

Семён Валерьевич берёт со стола какие-то выписки и кивком указывает на дверь, а потом, монотонно расхаживая по больничному коридору, рассказывает, что со мной приключилось и как теперь изменится моя жизнь. Битый час он твердит о том, что я родилась в рубашке и, не затормози я вовремя на пешеходном, сейчас бы точно не ходила на своих двух. Он спрашивает меня о родных, кто бы смог забрать Марусю, пока я ограничена в движениях, и даже делится мобильным, чтобы я позвонила Владу. Мой телефон так и остался лежать разбитым в луже. Впрочем, добрый жест доктора мало что меняет: Осин по-прежнему недоступен, а мама … мама явно не в том настроении, чтобы отвечать на вызовы с незнакомых номеров. Заметив на моём лице очередную порцию слёз, Семён Валерьевич мгновенно меняет тему разговора. Дотошно повествует мне о повязке и необходимости приобрести ортез, о долгой реабилитации и невозможности отныне заниматься профессиональным спортом. Я же слушаю врача вполуха. И даже отказываюсь от новой порции обезболивающего: пусть лучше от боли разрывается плечо, чем душа от осознания произошедшего.

Левой рукой с трудом подписываю отказ от дальнейшего лечения. С неимоверными усилиями, не чураясь помощи санитарок, переодеваюсь в своё. По тёмным переулкам, крепко сжимая в руке ладонь ничего не понимающей Маруськи и шарахаясь от каждого шороха, перебежками добираюсь до дома. Я запрещаю себе думать о смерти отца. Не верю в месть Ветрова. А слова матери пытаюсь навсегда стереть из памяти. Вот только ни черта не выходит. Всячески прячу от Маруси слёзы и свой дикий страх, граничащий с ужасом. И пока малышка уплетает за обе щеки остатки вчерашнего печенья, вглядываюсь в черноту за окном, опасаясь вновь увидеть тот самый автомобиль.

Звонок в дверь раздаётся внезапно. Едкой трелью моментально выводит их хрупкого равновесия. И пугает. До нервной икоты и нездоровой дрожи на кончиках пальцев. Вместо того чтобы открыть входную дверь, я одной рукой прижимаю перепуганную Маруську к себе, шёпотом умоляя кроху сидеть тихо. У Влада есть ключи, а больше мы никого не ждём. Руся не спорит. Как и я, вся съёживается от предвкушения чего-то недоброго и молчит.

Тем временем переливы дверного звонка становятся все настырнее. Я впервые ощущаю себя в нашей маленькой квартире, как в капкане: здесь негде спрятаться, нам некуда бежать. У меня даже мобильного нет, чтобы вызвать полицию, да и как я объясню панический испуг перед обычным звонком?

Нервы сдают окончательно, когда в дверь начинают стучать. Настойчиво. Громко. Не в состоянии унять страх, Маруся срывается в слёзы и что есть мочи цепляется за меня маленькими пальчиками, выискивая защиты. Мы обе чувствуем неладное, но я понимаю, что первой должна взять себя в руки.

— Давай, я посмотрю, кто пришёл, — силюсь звучать легко и непринуждённо, но внутри всё трепещет от ужаса.

Маруся мотает головой, словно понимает, что в жизни нашей наступила непроглядная чернота.

— Вдруг это — папа? — треплю малышку по голове. — Быть может, он просто потерял ключи.

Внутри крохи зарождается надежда, а я, воспользовавшись моментом, крадусь к двери.

— Марьяна! Я знаю, что вы дома. Открой! — не успеваю посмотреть в глазок, как по коридору разносится хриплый мужской голос, который бы ещё лет двести не хотела слышать.

— Вы? — дыхание сбивается, а во рту моментально пересыхает.

Я не спешу отпирать. Знаю: там, где появляется отец Осина, остаётся выжженная земля.

— Уходите! — кричу навзрыд, чтобы Сергей Петрович услышал наверняка.

— Пожалуйста, Марьяна! — воет тот за дверью и снова ударяет по ней кулаком.

— Влада нет дома! Прошу, уходите!

— Он больше не придёт, — отчаянно рычит Осин-старший и перестаёт буянить. — Никогда не придёт. Открой.