Слово Ветра

Глава 23. Дорога к тебе

Савелий

Там вдали, где небо серой дымкой сливается с землей, начинают проступать алые всполохи рассвета. За спиной остаются сотни километров и беспокойных минут, а чертова плана в голове как не было, так и нет.

— Минут десять, Савка, и будем на месте, — Грачев неустанно давит педаль газа в пол, изредка поглядывая на меня с жалостью. Он все понимает, но, как и я, ничего не может изменить.

— Решил, куда первым делом? — бухтит, притормаживая возле поста ДПС на въезде в город. Мотаю головой — я не знаю.

Раз пятьсот я набирал номер Наны, но ее телефон по-прежнему отключен. В деревню к Рыжему она так и не вернулась. Дозвониться до Булатова тоже не удается. Я подобно ежику в тумане плутаю в своих домыслах и теряюсь в страхах.

— Погоди! — киваю Феде, а сам отвечаю на очередной вызов Осина.

Мужик, как и мы, на ногах целую ночь, но, к сожалению, почти безрезультатно. Все, что удалось ему узнать, так это про визит Марьяны к стоматологу и по камерам видеонаблюдения засечь фигуру Наны на автовокзале: ее никто не похищал — она сама ушла, не дождавшись автобуса. Именно тогда и родилась догадка, что Нана могла уйти к матери, но это ни в какую не вязалось с её звонком в службу спасения и плохой связью.

— Вы где? — хрипит в трубку Осин. Голос уставший и навеки протрезвевший. Уверен, Сергей Петрович не меньше моего винит себя в пропаже Наны.

— ДПС проехали, — смотрю в окно, но ни черта не вижу. — С Ириной поговорили? — почти безнадежно интересуюсь.

Мать Марьяны — гребаная эгоистка. Я позвонил ей сразу, как только Осин сообщил про видео с автостанции, но женщина даже слушать не стала, с ходу спустив на меня всех собак. Забавно, но она так была воодушевлена нелепыми обвинениями в мой адрес, что, кажется, пропустила мимо ушей известие об исчезновении собственной дочери. Я тогда уже понял, что помощница из нее никудышная, но Осин настоял на своем: приехал, почти час пытался попасть в дом, а потом еще столько же разговорить Свиридову.

— Поговорили, — тяжело вздыхает Сергей Петрович. — Марьяна ушла от нее без двадцати девять, сказала, что спешит на автобус.

— Значит, она все же хотела вернуться на автостанцию.

— Хотела, но не вернулась.

— Камеры во дворе?

— Да они уже как год не работают. Так, для вида стоят.

Затылком бьюсь о спинку сиденья авто. Проклятье!

— Это Булатов! Я уверен!

— К нему полиция уже наведалась.

— И?

— Дома никого. Охранник заявил, что старик с месяц назад в столицу перебрался. С тех пор о нём ничего не слышно.

— Ну да, — хмыкаю себе под нос. Долбанный месяц слежки и угроз — мы пропустили все! — Он вернулся. Следом за Марьяной. Я чувствую.

Слышу, как сбоку от меня пыхтит Грачев. Чует, что недосмотрел, пока вез девчонок к Рыжему.

— А если нет? — задумчиво тянет Осин. Он все еще до конца не верит, что Булатов способен на месть, хоть и знает подлую натуру бывшего товарища куда лучше меня. — Если ты ошибаешься? Марьяна вполне могла встретить во дворе кого-то знакомого и уйти с ним. У неё же наверняка есть подруги?

— Была. Злата, — отвечаю Осину. — Но она тоже не в курсе. Я уже позвонил.

Замолкаю. Еще одно неприятное открытие ждало меня после разговора с девушкой: оказывается, их с Марьяной дружба треснула, стоило Нане предпочесть мне Влада. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Злата и доброго слова не сказала в адрес бывшей подруги. И в этом я тоже непроизвольно улавливаю свою вину.

— Сергей Петрович, помните, вы обмолвились про клинику, в которой Антон погиб.

Мне все никак не дают покоя обрывки слов Наны о запахе гари и саже. Быть может, я и ошибаюсь, но отчего-то внутренний компас ведет туда.

— Ну.

— Мне адрес нужен.

— Могу поискать, да что толку? Клиника закрыта. Да и про Антона — это только слухи, я ж говорил.

— Может, и слухи, но проверить будет нелишним.

— Сейчас скину.

— Жду.

Сообщение от Осина приходит мгновенно. Диктую Феде адрес, хоть и вижу по его лицу, что моей затеи друг не разделяет.

— Я тут подумал про запах горелого…, — произносит прежде, чем на развилке свернуть к бывшей клинике. — А не могла Марьяна отправиться к отцу на завод. Мало ли что ей мать наплела… Там же тоже пожар был.

— Могла и к отцу, — безжизненно выдыхаю, теряясь в безумных потоках собственных мыслей.

— Но это в другую сторону, Ветер!

— Знаю.

— Тогда выбирай!

К разрушенному пожаром зданию мы подъезжаем уже засветло. Извилистая дорожка в обрамлении столетних сосен приводит нас к высокому забору и совершенно никем не охраняемому въезду на частную территорию клиники. Странное место, одновременно зачаровывающее красотой и до жути пугающее своим прошлым.

— Ни души, — констатирует Федя, паркуясь у обгоревшего крыльца.

— Вижу, — киваю разочарованно.

Выбитые окна, обугленные стены, полное отсутствие мебели внутри — небольшое здание в два этажа просматривается насквозь. И все же я выхожу.

В нос ударяет утренняя прохлада с ароматом смолистой древесины и приглушенный запах сырости. Здесь и гарью-то давно не воняет — выветрилось.

— Надо было ехать к заводу, — следом за мной выскакивает из машины Федя.

— Сейчас поедем, — даю добро, а сам по увядшей листве обхожу здание круго́м, заглядывая в каждое окно.

— Ветер! — горланит Федя. — Мы зря время тратим! Здесь с лета никого не было.

— Сейчас! — ору в ответ и продолжаю осматриваться, но никаких признаков присутствия здесь Булатова или Наны не нахожу.

Обойдя здание по периметру, возвращаюсь к Феде.

— Пусто? — спрашивает тот.

— Пусто! — с щемящей досадой киваю.

— Надо Осину отбой дать. Пусть лучше на завод едет, чем сюда.

— Надо, — соглашаюсь и, не откладывая в долгий ящик, набираю номер Сергея Петровича. — Не ловит! — бросаю между делом, продолжая бегать взглядом по заброшенным стенам клиники.

— Не ловит, — подтверждает мои слова Грачев, тут же попробовав набрать Осина со своего телефона, а меня как током бьёт от его слов.

— Федя, она здесь! Я чувствую!

Ноги сами несут меня к зданию клиники. Снова.

— Где здесь-то? — в спину вскрикивает Грачев и нехотя идет за мной.

— Не знаю! — бросаю на ходу и по некогда белоснежному крыльцу захожу внутрь.

Отсюда здание просматривается в разы лучше: тут холл просторный, стойка администратора, там кабинеты или палаты — не знаю. Это место больше похоже на мини-отель, нежели клинику для психов и наркоманов.

— Марьяна! — ору отчаянно, так что голос мой, отлетая от пустых стен, разносится эхом по сосновому бору на километры вокруг.

— Марьяна! — не унимаясь, со слепым отчаянием на душе по новой осматриваю каждый угол.

— Ветер! — гаркает Федя. — Поехали! А то всех зверей в лесу распугаешь.

— Федька! — резко развернувшись на голос парня, хватаюсь за голову. — А и правда, тут слышимость отменная, да и сама больничка размером с коттедж. Скажи мне, как про Булатова могли забыть? Здесь же всё на виду!

— Осин же сказал, что это, возможно, только слухи.

— А еще он говорил про палату одиночную, помнишь? Без окон, без дверей…

Жадно оглядываюсь, до конца не понимая, что ищу, но что-то в моей голове не сходится: здесь есть туалеты, душевая, небольшая каморка по типу кладовой под лестницей, но ничего, чтобы хоть смутно напоминало карцер. Да, черт побери, тут повсюду такие огромные окна, что сбежать в случае чего, смог бы любой псих при желании.

— Здесь что-то не так! — рву на башке волосы, продолжая исследовать каждый закоулок бывшей психушки: нет, мне повезло, и подобные заведения я видел раньше только в кино. Но если подумать логически… — Федь, разве не должны в таком месте стоять решетки на окнах?

— Ветер, да угомонись ты! — Грачев кладет мне руку на плечо и сжимает то до боли, возвращая меня в реальность. — Быть может, и не было никакой психушки, а Антон этот и в самом деле разбился!

— Наверно, ты прав!

Я вынужден согласиться.

— Прав, конечно, — негодует Федя и, хлопнув меня по спине, идет к выходу. — Поехали уже!

— Да-да! Сейчас, — в очередной раз киваю, а сам продолжаю осматриваться.

— Не могу я здесь, — ворчит Грачев и, махнув на меня рукой, уходит, а я снова иду к лестнице.

— Не вздумай, Ветер! — доносится уже с крыльца голос друга, сто́ит мне занести ногу на ступеньку. — Обвалится все к чертям собачьим! Кто его знает, как перекрытия пострадали. И отсюда видно, что там никого.

Понимаю, что Федя прав: второй этаж — копия первого, и тоже весь на просвет. Но чертово отчаяние достигает своего апогея: я так хочу найти Нану живой, что готов ухватиться за любую соломинку.

— Сава, время! — напоминает Федя, но я всё никак не могу уйти: в сотый раз обхожу каждую комнату, выглядываю в окна, стучу по перекрытиям в просторном холле. А потом, навалившись спиной на обгоревшую стену, медленно сползаю на грязный пол. Зажав голову, закрываю глаза и тихо повторяю: “Нана”. Знаю, что она не услышит, но иначе просто не умею: звать ее по имени шепотом, когда на душе сгущаются тучи, — моя привычка еще с детства.

— Черт тебя подери, Ветер! — фигура Грачева снова вырастает на пороге. Он ворчит, пытается достучаться до меня, не скупясь на выражения, и со всей дури подпинывает какую-то головёшку. Та с грохотом падает в паре метров от меня, сбоку от лестницы. Смотрю на нее отрешенно и, честно, не знаю, что делать дальше, куда идти, где искать мою девочку: мысли как отрезало, а что-то внутри меня трещит и ни в какую из этого места не отпускает.

— Десять минут, Ветер! А потом бери себя на хрен в руки! — прекращает греметь Федя и, наконец, дает мне время собраться с силами. — Жду тебя в машине.

Не знаю, сколько я так сижу: минуту, две, пять. Время в стенах этого странного здания течет в каком-то своем заторможенном ритме. Я продолжаю разглядывать обожжённую дощечку и в голове прокручивать непонятные слова моей девочки, пока чуть поодаль не замечаю скомканный листок бумаги. Маленький, невзрачный, но в отличие от всего в этом месте — сухой и чистый.

— Она здесь! — ору как резаный, когда, развернув клочок бумаги, обнаруживаю талончик на вчерашнее число в регистратуру городской стоматологии. — Здесь!

Но Федя списывает мои крики на очередную истерику и, уцепившись за руль, понуро качает головой - не верит! Да я и сам ни черта не верю, но вот оно доказательство — скомкано в моих руках.

Я по новой оббега́ю каждый закоулок. Вопреки предупреждениям Феди, поднимаюсь на второй этаж. Тот кажется просторнее, но я списываю это на массивную лестницу, раскинувшуюся по центру первого. И только когда спускаюсь, вспоминаю про небольшую каморку под ней. Заваленная всяким хламом она показалась мне настолько маленькой, что я сразу списал ее со счетов. Теперь же, вооружившись мобильным фонариком, понимаю, что зря.

— Федя! — голос срывается в хрип от волнения. — Тут дверь, слышишь?

Не дожидаясь ответа, я дергаю ту за ручку. Дверь поддается, но с треском, словно что-то удерживает ее с обратной стороны. Тяну сильнее. Слышу, как это что-то падает и с металлическим грохотом катится куда-то вниз.

— Тут есть лестница! — задыхаясь от волнения, кричу Феде, а сам, подсвечивая себе дорогу фонариком, спешу спуститься.

Цокольный этаж здания разительно отличается от верхушки. Здесь темно. Очень. Совершенно нет окон и воздух до тошноты спертый. Наверно, в былые времена эту проблему решали кондиционеры и хорошее освещение, но сейчас запах гари, смешанный с подвальной вонью и чем-то еще до боли знакомым, настолько силен и омерзителен, что с ходу начинает щипать глаза. Воздуха не хватает, а всякий хлам под ногами, так и норовит лишить равновесия. Но это все неважно! Главное, найти мою девочку!

— Нана! — я снова рву горло, а потом замедляю шаг, чтобы наверняка услышать ответ.

— Нана! — мне кажется, или там, вдалеке, что-то брякает.

— Нана! — запинаясь о наваленные на полу обуглившиеся вещи, несусь на звук и в какой-то момент забываю про осторожность. Да что там! Я забываю обо всем, когда за одной из металлических дверей нахожу Марьяну.

Прикованная к стулу, она сидит, вся скукожившись от боли и холода, по центру небольшого помещения и с ужасом смотрит на меня. Взгляд потерянный, запуганный, пустой. И чем ближе я подхожу, тем больше слез скапливается в уголках любимых глаз.

— Нана! — слетает на выдохе, полное необъятной радости и щемящей боли. Я наконец могу вздохнуть всей грудью, осознавая, что моя девочка жива: я успел, нашел, спасу! Но в то же время мне хочется выть от увиденного. Я не солгу, если скажу: эта ночь была самой страшной в жизни моей Наны. Ее лицо все черное, то ли от сажи, то ли от грязи — в темноте толком не разобрать. На щеках блестят слезы, а губы со следами запекшейся на них крови нервно дрожат.

— Нана! — в ушах грохочет от ярости и желания размазать по стенке того ублюдка, что сотворил все это с моей девочкой.

Едва не выронив из рук мобильный, срываюсь с места и подлетаю ближе. Губами собираю с ее лица слезы, обещаю, что все будет хорошо, и пытаюсь распутать веревки за ее спиной. Но куда там! Слишком темно, да и узлы тугие, а пальцы, как назло, ни хрена не слушаются.

— Сейчас! Сейчас! Потерпи еще немного! — ладонью приглаживаю спутанные волосы, горячим дыханием пытаюсь согреть заледеневшие пальцы родных рук. Где там Грачев, когда он так нужен?

— Сава, — одними губами, едва уловимо бормочет в ответ Нана и мотает головой. Ее голос осип от бесконечных слез и спертого воздуха. Он дрожит, как и она вся. Срывается. Но Марьяна продолжает бормотать:

— Уходи, Сава! Это ловушка!

Но я не слышу! Скользнув губами по любимой щеке, ощущаю во рту металлический привкус, и окончательно схожу с ума. Плевать на последствия — сейчас я готов убить ублюдка голыми руками!

— Не бойся, милая! Все позади! — пытаюсь успокоить Марьяну, а сам продолжаю распутывать узлы. Чертова веревка медленно, но все же поддается!

— Убирайся, Ветров! — слезно хрипит Нана, отчаянно дергаясь в моих руках. — Он убьет тебя! Пока не поздно! Уходи!

Глупая! Неужели она думает, что я ее брошу? Никогда!

— Еще немного, моя хорошая! — в кровь сдирая пальцы, ослабляю веревочные путы. Но стоит последнему узлу кануть в Лету, как что-то с грохотом бухает неподалеку. Марьяна вздрагивает всем телом, предчувствуя беду, а я списываю шум на неуклюжесть Грачева и помогаю Марьяне встать. Но дойти до выхода из каморки мы не успеваем.

Зловещую темноту разрывает гомерический хохот, а следом на пороге появляется Булатов. Мне никогда не приходилось пересекаться с ним лично, но пока мы с Федей мчали по трассе, я вдоволь успел насмотреться на рожу бывшего губернатора, мысленно выбивая ему один зуб за другим.

— А вот и Ветров, — скалится мужик, своей массивной фигурой перекрывая выход. — Быстро соображаешь, молодец!

Прячу Марьяну за спину, а сам не стесняясь “бегаю” фонариком по обрюзгшей роже Булатова. Старый хрыч, а туда же! Впрочем, жаждущий мести отец Тохи делает то же самое — светит в глаза, с неподдельным интересом изучает меня в ответ, а потом, заслышав рваное дыхание Марьяны, принимается по новой ржать.

— Сава, этот запах… — упираясь носом в мое плечо и беспрестанно покашливая, произносит Нана, а я невольно принюхиваюсь: все та же гарь, плесневелая сырость и что-то еще… знакомое с детства и чрезвычайно опасное… бытовой газ!

— Вкусно пахнет, правда? — с больной ухмылкой на морщинистой роже, Булатов жадно втягивает носом вонючий воздух, а затем выуживает из кармана зажигалку и снова смеется. — Чуете? Так пахнет месть.

— Одумайтесь, пока не поздно! — цежу сквозь зубы, едва сдерживая себя, чтобы не наброситься на мужика с кулаками. И вроде понимаю, что свалить с ног Булатовскую тушку не составит никакого труда, но по довольному взгляду мужика понимаю: он не шутит и с радостью отправится на тот свет вместе с нами.

Между тем воздух в помещении с каждой секундой все сильнее пропитывается неприятным запахом газа, а значит, выбираться отсюда нужно как можно скорее.

— Вы же понимаете, что Антона вам это все равно не вернет? — фонариком целюсь в глаза Булатова.

— Не вернет, — щурится тот от яркого света, а я тем временем снимаю с себя куртку и, с грехом пополам вывернув ее одной рукой подкладкой наружу, отдаю Марьяне, чтобы та прикрыла нос. — Зато я свое слово сдержу!

— Какое еще слово? — во рту пересыхает, а глаза все сильнее начинают слезиться.

— Наказать вас всех! — под испуганный возглас Наны, мужик чиркает зажигалкой, но та не срабатывает.

— За что? — прикидываюсь дураком и тут же нарочито громко кашляю, чтобы отвлечь Булатова.

— А то ты не знаешь? — и снова этот смех отвратный. Он хуже газа отравляет сознание.

Впрочем, пока урод ржет, успеваю засунуть мобильный в руки Марьяне и прошептать на ушко:

— Будь моим светом, ладно?

Нана кивает, с трудом улавливая ход моих мыслей, но не спорит. Перехватывает фонарик в свои руки и продолжает целиться в лицо Булатова.

— Даже не догадываюсь, — отвечаю хрипло обезумевшему подонку и откашливаясь сгибаюсь пополам.

— А ты подумай, Ветров, подумай! — продолжает уворачиваться от яркого света. — Грехи свои вспомни! Покайся, пока не поздно!

— Да по ходу поздно уже, — делаю вид, что задыхаюсь, а сам крохотными шажочками приближаюсь к цели.

— Никогда не поздно признать свою вину! — поучительным тоном цедит Булатов и насмешливо добавляет: — А ты слабак, парень! Не ожидал!

— Сава, — дрожащим голоском пищит за спиной перепуганная Нана, но удушливый кашель вынуждает ее тут же замолчать.

— Что, Марьяна, теперь-то ты хоть понимаешь, как ошиблась с выбором? А ведь все могло быть иначе! — срывается на крик Булатов, продолжая размахивать долбанной зажигалкой. Неужели не понимает, что всего одна искра может стать роковой.

— Сука! — не унимается он. — Не отверни ты тогда своего поганого носа от моего сына, сейчас бы все были бы живы! И Антошка, и папочка твой, и Осин, и даже ты, Свиридова! Слышишь?

Глубоко вдохнув, Булатов и сам начинает кашлять. А я ловлю момент и одним ударом выбиваю зажигалку из его рук, а потом срываюсь: видимо, квасить морды Булатовым — мне на роду написано! Правда, в отличие от своего сына, старик не сдается — бьет в ответ со всей дури.

— Не стой, Нана! — сплевываю кровь из разбитой губы и, пока мужик поднимается на ноги после очередного удара, силой тащу Свиридову к выходу. — Прямо иди. Метров через десять будет лестница. Там, наверху, Федя.

— Я никуда не пойду, — верещит, ладонями цепляясь за мои плечи. — Без тебя не пойду!

— Иди-иди, — рычит за спиной Булатов и ошалело хохочет. — Правда, идти вам, голубчики, некуда! Дверь закрыта, а пароль от кодового замка знаю только я! Вы оба останетесь здесь, со мной и с Антоном навеки, слышите?

— Иди, я сказал! — насильно выпихиваю Нану в коридор. — Я прошу тебя! Федька придумает что-нибудь!

Но дуреха по-прежнему вертит головой и упирается. Так и подмывает схватить ее и, перекинув через плечо, утащить непокорную капризулю к выходу, да только поднявшийся на ноги Булатов вынуждает задержаться.

В кромешной тьме, лишь изредка улавливая в свете фонаря его массивную фигуру взглядом, я пропускаю один удар за другим. Вот только проклятая отрава в воздухе, действует на всех, и Булатов не исключение. Стоит ему закашляться, как я сторицей возвращаю мужику удары. Без жалости. Без оглядки на его протяжные стоны. Знаю: если пожалею его — умру сам. А потому отчаянно выбиваю из Булатова всю дурь! За каждый синяк на теле моей Наны, за каждую ее слезинку и за крохотный шанс выбраться из этого подземелья живыми.

А когда понимаю, что урод едва дышит, хватаю Марьяну за руку и тащу за собой по темному коридору. Мы оба задыхаемся и едва держимся на ногах. Голова разрывается от острой боли, темнота перед глазами расплывается мутными пятнами. Нас зашатывает из стороны в сторону и то и дело скручивает от изнурительного кашля, но мы продолжаем пробираться по узкому коридору к лестнице, а потом через силу — вверх по ступеням. Не размыкая рук. Не позволяя друг другу сдаться.

Но самое поганое нас ждет на финише. Булатов не обманул — дверь заперта. За ней слышатся приглушенные крики Федьки и кого-то еще, наверно Осина. С той стороны дверь пытаются выбить, взломать этот чертов замок, но все впустую.

— Мне страшно, — бормочет Марьяна, прижимаясь к моей груди, пока наобум набираю числовые комбинации на кодовом замке. Знаю, что бесполезно, но просто так опустить руки и сдаться — не имею права. Не сейчас, когда нашел свою Нану. Не тогда, когда до свободы остается всего лишь шаг.

— Ветер! — доносится с той стороны отчаянный вой Грачева. — Попробуй ввести дату рождения Антона. Сейчас. Погоди.

— Сава, слышишь меня? — с трудом различаю голос Осина. — Набирай: один-восемь-один-один…

— Мимо! — отчаянно бью по двери кулаком, ощущая, как с каждой минутой все слабее становится Нана. Она из последних сил пытается удержать фонарик на весу, но тот все сильнее дрожит в ее руках.

— Пожалуйста, девочка моя, не сдавайся! — опускаюсь на верхнюю ступеньку и, усадив Марьяну к себе на колени, ладонями касаюсь ее измученного лица, жадно целую, чтобы очнулась, шепчу отчаянно, как люблю, но свет моего маяка становится все более тусклым и в какой-то момент просто гаснет.

— Нет! — из груди вырывается истошный вопль. — Не спи! Не вздумай! Дыши, Марьяна! Дыши!

Трясу девчонку что есть мочи, чтобы не смела закрывать глаза, но моя Нана больше меня не слышит.

— Ветер! Пробуй дату смерти Булатова!

— Сава, набирай! Один… Один… Шесть…

Голоса за дверью сливаются в один сплошной гул. Меня окутывает странное чувство безысходности, смешанное с ощущением собственного поражения и невыносимой болью утраты. Я бы и рад подняться, но больше не вижу смысла. Хотел бы бороться, но понимаю, что больше не за что.

Сжимаю в руках бесчувственное тело Марьяны и впервые в жизни плачу: я так долго искал свой свет и так бестолково его потерял.

— Ветер! Ты там живой! — не унимается Грачев и дубасит по металлической двери чем-то тяжелым. До мерзкого скрежета и невыносимого грохота. Такого громкого, что, того и гляди, лопнут перепонки в ушах. — Отвечай, Савка! — надрывно орет и с новой силой разносит чертову дверь.

А я прижимаю к груди Нану и не могу вымолвить ни слова. Без нее не получается!

Закрываю глаза - если нам и суждено сгинуть в этой тьме, то вместе!

Рядом.

Навсегда.