Слово Ветра

Глава 9. Прозрение

Марьяна. Уже третью ночь подряд мне ничего не снится, а очередной рассвет в доме Осиных не приносит ничего, кроме слёз. С ними на глазах я просыпаюсь, с ними пытаюсь жить, с ними проваливаюсь в сон почти под утро.

Время не лечит. Горечь утраты не теряет силы, а чувство вины перед отцом растёт как снежный ком. Никогда не думала, что желание обнять папу и сказать ему о самом важном, может стать настолько мучительно огромным, что не уместится ни в сердце, ни в голове, ни в мыслях. Мне хочется выть. До жгучей рези в глазах — снова увидеть его скупую улыбку. До немой хрипоты — вдыхать удушливый запах его сигарет, только чтобы папа был жив. Но я опоздала…

Ещё и мама спускает на меня всех собак, не позволяя даже помочь с организацией похорон. Все мои звонки остаются без ответа. Попытки вернуться домой упираются в закрытую дверь. Мать не перестаёт винить меня в гибели отца и делает это весьма жестоко… Впрочем, я даже не пытаюсь спорить. Да и какой смысл? Я сама готова спалить себя заживо от раздирающих душу несказанных вовремя слов, упущенных объятий и безвозвратно потерянных минут.

Эти несколько дней без папы напоминают местную анестезию. И вроде со всех сторон сочится привычная жизнь: мир даже не думал вставать на паузу — ему всё равно. Люди снуют по аллеям, спешат по делам, обсуждают новости. Они смеются. Пьют кофе со сливками. Любят. Дышат. А ты смотришь на всё это, даже пытаешься плыть по течению, но совершенно ничего не чувствуешь. Вакуум. Пустота. Отравляющая апатия. То, что когда-то казалось важным, теряет всякий смысл. А глупые мелочи, что всё это время лежали на поверхности, но оставались неприметными, кардинально меняют картину мира. Я вспоминаю, как в детстве держала отца за руку, как он ворчал, когда ночью заставал меня возле холодильника со стаканом молока и белёсыми усами над губами, как испуганно смотрел на мои ссадины после побоев Булатова или подмигивал перед тем, как высадить меня возле школы. Ерунда, сущие песчинки нашей жизни. Но как много, оказывается, они значат. Как сложно поверить, что больше ничего этого никогда не будет.

Папа не был простым. Часто требовал от меня невозможного и порой в своей агонии заходил за допустимую черту жестокости. Но отец всегда был честен со мной: и когда любил, и когда ненавидел. А я?

Прикрываясь пеленой из обид, я сама от него отвернулась, вычеркнула из своей жизни. Так хотела его проучить, доказать, что права, что сильная, носом ткнуть в непростительные ошибки и наконец обрести свободу. Что ж! Я своего добилась. Только что делать с этой чёртовой свободой сейчас не приложу ума.

Я всё больше похожу на собственную бледную тень. Эмоционально отупевшую, совершенно потерянную и беспомощную. Апатично слоняюсь по дому Осина. На автомате ухаживаю за Марусей. Равнодушно внимаю словам Сергея Петровича, особо не вникая в их смысл. А сама, как заядлый наркоман, каждое утро жду новостей из клиники о состоянии Влада, а получив свою дозу надежды, снова проваливаюсь в бездонный океан скорби.

— Вы проснулись? — осторожно постучав, в дверь гостевой спальни заглядывает хозяйка дома, Марина Ивановна.

Полноватая, невысокая, с русыми волосами до плеч и грустной улыбкой на лице она до безумия похожа на Влада. Точнее, наоборот… Но это неважно. За те дни, что мы с Марусей провели в её доме, она ни разу меня ни в чём не упрекнула, не сорвала злость за сына, не пыталась задеть словом. Хотя уверена, моё присутствие её мало радует, все больше напоминая о Владе и наших общих ошибках.

— Да, проснулись. Доброе утро! — отвечаю осипшим от бесконечных слёз голосом, пока Маруся старательно прячется за мою спину.

Крохе неуютно в этом огромном доме. Впрочем, как и мне… Слишком много ненужных воспоминаний оживает внутри этих стен.

— Вот и хорошо, — кивает мама Влада, чуть дольше задерживая взгляд на Русе. — Пойдёмте завтракать, девочки!

Как бы сильно я ни винила семью Влада в несчастной судьбе Маруськи, сейчас я благодарна Осиным за поддержку. Знаю, как им самим непросто, как больно за сына, но и Сергей Петрович, и Марина Ивановна заботятся о нас с крохой, как о родных, согревая пусть и запоздалой, но искренней любовью.

— Марьяна, я всё же настаиваю, чтобы вы с Русей улетели сегодня вместе с Мариной и Владом, — Осин-старший провожает взглядом редкие капли дождя, стекающие извилистыми ручейками по лобовому.

Я сижу рядом, на пассажирском. Кутаюсь в чёрный плащ с чужого плеча и никак не решаюсь выйти из уютного седана. Вид городского кладбища за окном — сродни точке невозврата: я всё ещё не готова сказать отцу «прощай».

— Я не могу, — хриплю в ответ, а дальше — снова слёзы.

— Маруся без тебя не поедет, — Осин крепче сжимает руль. — Она как чувствует — не верит. Всё ещё боится нас с Мариной.

— Я не могу, — повторяю громче, глядя на серое небо, которое плачет сейчас вместе со мной.

— Ладно, — не настаивает мужчина. — После поговорим.

Мы приехали сюда чуть раньше времени в надежде, что хотя бы сейчас мама меня не прогонит и позволит проститься с отцом.

— Чертòв звонил, — произносит Осин спустя вечность. — Старик утверждает, что ничего не знал о приезде Влада. Как такое возможно?

Отворачиваюсь к окну. Все эти дни Сергей Петрович не оставляет попыток докопаться до истины, а я боюсь правды как огня.

— Марьяна, — спрашивает Осин, — зачем мой сын сорвался в столицу?

— К деду, — вру в сотый раз. Произнести фамилию Савы не поворачивается язык. Я боюсь само́й мысли о причастности Ветрова к нашим бедам.

— Нет, старик не стал бы врать, — мотает головой Осин. — Чертòв ждал вас обоих немногим позже.

Кусаю губы и молчу.

— Я говорил со следователем, — продолжает Сергей Петрович. — Всё было рассчитано до мелочей, понимаешь? Тот, кто стоит за покушением, отлично знал, где и когда мой сын будет находиться. А об этой его внезапной поездке…

— Знала только я, — шепчу вопреки здравому смыслу, выгораживая Ветрова. Да, Савелий изменился. Да, слышал слова отца. Но я никогда не поверю, что он мог опуститься до убийства.

— Ладно, прости, — отчаянно бьёт по рулю Осин, и я разделяю его боль. В конце концов, моя собственная — куда сильнее.

— Возможно, за вами уже давно следили, — прикрыв глаза, мужчина откидывается головой на спинку сидения и тяжело дышит.

Я понимаю его стремление как можно скорее найти виновного и обезопасить единственного сына, но всё, что могу сейчас, — лишь кивнуть. Я не готова смотреть фактам в лицо.

— Чертòв настаивает, чтобы вы с Марусей переехали к нему, — спустя пару минут возвращается к разговору Осин. — Он уверен, что в его доме вы будете в безопасности. Знаешь, Марьян, может быть, он и прав.

— Нет! — вскрикиваю чересчур резко, не в силах совладать с нахлынувшими вмиг эмоциями. — Я не могу… Туда… Никогда…Не хочу… Не сейчас…

— Тише, девочка, тише! — Осин списывает мою истерику на общее состояние и аккуратно касается ладонью моего перевязанного плеча, спрятанного под небрежно накинутой плотной тканью мужского плаща. — Мы ещё вернёмся к этому разговору, но позже. А пока…

Осин ведёт подбородком в сторону подъехавшей к воротам веренице траурных машин.

— Нам пора, — произносит вкрадчиво, сбивая моё израненное сердце с ритма. — Пойдём.

Как же мне хочется проснуться! Открыть глаза и увидеть солнце. Улыбкой смахнуть морок ночного кошмара и день начать заново. Но единственное, что мне остаётся, – это мрачное небо и тяжёлые капли дождя, давно смешавшиеся со слезами на щеках. Моё время остановилось. Мои мысли заволокло непроглядным туманом. Это все происходит не со мной! Не с нами! Это не отец там лежит бездыханный, не мать серее тени едва стоит на ногах. Меня оглушают чужие слова скорби. До тошноты слепит чёрный цвет и гримаса боли на знакомых лицах. Я не чувствую холода и собственного тела. Не замечаю, как Осин то и дело поправляет плащ на моих плечах. Задыхаюсь от боли и до последнего не ухожу.

Когда под дождём остаются только самые близкие, вырываюсь из рук Сергея Петровича и бегу к матери. Знаю, что не услышу ничего нового, но сейчас как никогда я нуждаюсь в ней! На удивление мама молчит. Позволяет себя обнять и уже почти не плачет. Я что-то говорю. Прошу меня простить. Срываюсь в хриплый шёпот. Мама кивает. Холодно. Равнодушно. А потом и вовсе отводит взгляд. Провожает чёрные спины гостей. Сетует на непогоду. А в какой-то момент напрягается всем телом и начинает мотать головой, словно пытается отогнать вселяющий ужас призрак прошлого:

— Тебе-то что здесь нужно? — кричит навзрыд. — Приехал поглумиться над нами? Доволен?

Испуганно смотрю по сторонам, но сквозь мутную пелену слёз почти ничего и никого не вижу.

— Кто там, мама? — встревоженно спрашиваю и отчаянно тру глаза здоровой рукой. — Кто?

— В такой день! Да как он мог? Как наглости хватило? — воет мать, а мой помутневший разум выхватывает среди множества мрачных фигур одну-единственную – с татуировкой на шее.

— Сава? — ком в горле искажает голос.

— Господи, Нана! — мать отталкивает меня от себя, как прокажённую.

Буквально на мгновение я отпускаю образ Ветрова, чтобы не упасть. Подоспевший вовремя Осин помогает устоять на ногах и снова поправляет съехавший на одно плечо плащ.

— Ты даже сейчас не можешь не произносить это поганое имя! — шипит мать, презрительно качая головой, а я не понимаю, что опять сделала не так.

—Все из-за тебя! — с остервенением вбивает гвозди в моё сердце. — Это ты во всём виновата!

— Нам лучше уйти, — вмешивается Сергей Петрович. — Это отголоски горя, Марьяна! Не принимай на свой счёт. Всё пройдёт!

Обняв меня за плечи, Осин тянет за собой. Знаю, нас с мамой рассудит время. Когда-нибудь. Когда боль немного стихнет, а истинный виновник в смерти отца будет найден. А пока…

Киваю Осину и, оставив за спиной рыдающую мать, позволяю себя увести. Ногами путаясь в пожухлой листве, возвращаю взгляд к тому месту, где видела Саву. Но там никого. Жадно верчу головой, чтобы отыскать Ветрова, но всё тщетно. Парень словно испарился, да и был ли он? В моём состоянии привидеться может всё что угодно. И всё же странное, вгоняющее в оцепенение предчувствие неладного дурманит сознание.

Не помню, как возвращаюсь к машине Осина, почти не реагирую на его слова. И пока Сергей Петрович растерянно по карманам ищет ключи от автомобиля, продолжаю среди десятков знакомых и малознакомых лиц выискивать Ветрова. А потом замираю, когда вместо Савы замечаю на обочине тот самый внедорожник с затонированными стёклами и без зеркала с пассажирской стороны. Номер авто забрызган грязью. Лицо шофера бликует в разводах дождя на лобовом. Позабыв про Осина и собственную безопасность, срываюсь с места, но добежать до проклятой тачки не успеваю. Та на бешеной скорости уносится прочь, безжалостно ломая мою хрупкую веру в Ветрова навсегда.

— Марьяна, ты чего? — возмущается Осин и раскрывает над моей головой чёрный зонт. Дождь разыгрался не на шутку.

— Я согласна, — дрожу то ли от сырости, то ли от дикого желания расквитаться с Солом Моррисом раз и навсегда. — Я перееду к Чертòву.