Слово Ветра

Глава 8. Под защитой

Марьяна.

— Дыши, Марьяна!

Я не помню, как выхожу на лестничную клетку. Не могу разобрать слов Осина. И до смерти боюсь заглянуть ему в глаза. Там и в хорошие времена бесновались черти, а сейчас?

— Дыши, твою мать!

Щёк касаются хлёсткие удары огрубевших ладоней, но я не спешу открывать глаза. Спиной подпирая косяк входной двери, продолжаю задыхаться от невыносимой боли.

— Пожалуйста, девочка, будь сильной! Ты можешь! Я же знаю!

Голос Осина пропитан слезами. Проклятая осень принесла с собой слишком много сырости, слишком много страданий.

— Он жив! Слышишь меня?

Удары сменяются по-отцовски крепкими объятиями и глухим шёпотом. А крошечная надежда, что успела за долю секунды загореться в сердце ярким пламенем, мгновенно гаснет, стоит отцу Влада добавить:

— Пока жив. Пока ещё хватается за эту грёбаную жизнь зубами. Ради тебя. Ради дочери.

Распахнув глаза, тут же сталкиваюсь с обезумевшим от горя взглядом Осина.

— Вот и молодец! — мычит отец Влада, позабыв, что ненавидит меня больше жизни. — Молодец! — выдыхает гулко и, отпустив меня, растирает лоб.

Высокий, плечистый, всегда статный и наглый сегодня Сергей Петрович всё больше напоминает тень. Под глазами залегла синева, морщины глубокими бороздами обезображивают лицо. Вечно зализанные назад волосы сейчас торчат в разные стороны, в свете холодного сияния люминесцентных ламп так явно отдавая сединой. Я таким отца Осина никогда не видела, а потому страх снова запускает свои щупальца в мою душу.

— Вчера. Два выстрела. По дороге в аэропорт. — слова даются Осину неимоверно трудно, словно каждое подобно пуле простреливает его самого. — Первый — мимо, — гулко сглатывает, собирая силы в кулак, чтобы продолжить. — Второй… Второй чудом не задел сердце. Скажи мне, какого дьявола Влада понесло в аэропорт?

Внутри всё дрожит. Мысли путаются, с разбега ударяясь одна об другую. И вроде понимаю, что Осин ждёт моего ответа, да и тот так и просится слететь с губ, но в голове только одно короткое слово: «жив».

— Мне надо к нему! — голос срывается в глухой стон, а я сама — к лестнице. Да и как иначе? Сегодня я уже опоздала к отцу, Влада я так просто в лапы смерти не отдам. Но Осин меня тормозит. Мотает головой как китайский болванчик, утопая в своём болоте из горя и страха, и монотонно повторяет:

— К нему нельзя. Даже мать пока не пускают.

У боли нет предела. Теперь знаю.

Слёзы могут высохнуть. Голос охрипнуть от бесконечного воя. Но боль не уходит. Никогда! Однажды поселившись в сердце, она навечно остаётся там. Со временем к ней привыкаешь. Учишься жить по-новому. Ловишь моменты, когда она дремлет. Но это всё потом. В самом начале, пока боль только выгрызает для себя уютную дырку в сердце, она нестерпима. Лишает рассудка, проедает в памяти проплешины и напрочь выбивает опору из-под ног. Искажает само восприятие мира и оглушает.

Вот и я чувствую, как на бешеной скорости лечу вниз, в бездонную пропасть, из которой не выбраться. Никогда. И только тонкий голосок Маруси, как маяк в темноте, заполняет собой мою пустоту, напоминая, что мне всё ещё есть за что бороться.

— Нана!

И мир постепенно срывается с мёртвой точки и снова начинает движение вокруг солнца.

— Нана!

Тепло крохотной ладошки согревает окостеневшее от холода сердце.

— Нана!

И я понимаю, что Маруське сейчас куда страшнее, чем мне. Она снова осталась одна, в одночасье потеряв всё и всех. Маленькая. Беззащитная. Никому в этой жизни ненужная. Как и я.

Руся прячется за мной и с опаской поглядывает на деда. Она будто чувствует, что именно он повинен во всех её бедах. Да и сейчас явился, чтобы окончательно разрушить нашу жизнь.

Впрочем, страшно не только Русе. Осин-старший и сам дрожит как кленовый лист на ветру. Исподлобья смотрит на внучку. Почти не дышит. В его глазах стоят слёзы. Не те скупые, что украшают мужчину, а горькие и безжалостные, которые без остатка разъедают ржавчиной душу. Осин сжимает губы в тонкую линию, отчего скулы на его лице мгновенно напрягаются, а на лбу проступает нервная испарина. Он туго сжимает кулаки, сдерживая рвущийся на волю рёв, и тихо стонет, замечая в крохе черты сына. Страшно представить, какие ураганы сейчас бушуют в его сердце, сколько там боли, отчаяния, презрения к самому себе. Эта девочка могла быть его внучкой. Она родилась бы в срок и сейчас ни в чём не отставала от сверстников. Она росла бы в любви и достатке. Её мать могла быть живой, а отец – счастливым. Да что там! Не вмешайся Осин в судьбу сына, Влад не был бы сейчас на волосок от смерти.

Меня разрывает от желания сорваться на незваного гостя с кулаками, обвинить его во всём, на мгновение ощутить обманчивую лёгкость, но потом я вспоминаю собственную мать. Я не хочу быть такой, как она. Не сейчас. Никогда. А потому сажусь перед Марусей на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне, и тихо шепчу:

— Не бойся. Это твой дедушка. Он тебя не обидит. Больше никогда не обидит.

Руся кивает. Чуть с бо́льшим интересом смотрит на Осина. Чуть крепче сжимает мою руку. А потом улыбается деду, точно так же — по-доброму и открыто, как всегда улыбался Влад.

Напряжение, повисшее на лестничной клетке, зашкаливает. Наверно, если прислушаться, то за тяжёлым дыханием и сумасшедшим биением встревоженных сердец можно услышать, как плачут наши души.

Не знаю, откуда черпаю силы, но переступив через многолетние обиды, я позволяю Осину зайти в квартиру. Забыв запереть дверь, мы все втроём бредём на кухню. Руся угощает деда печеньем, а тот не моргая следит за каждым её неумелым движением, вслушивается в каждое слово, ловит малейшие эмоции на её лице. Мы все совершаем ошибки. Уверена, Осин в эти минуты осознаёт свои. А я стараюсь не думать о цене…

Спустя примерно час, едва уложив Марусю спать, я возвращаюсь на крохотную кухню. Сергей Петрович стоит ко мне спиной и жадно хватает носом прохладный воздух из приоткрытой форточки. Я жду, когда он наконец расскажет мне про Влада, но Осин всё ещё думает о Руське. — У неё на носу веснушки, – произносит он глухо, словно горло сковала ангина. — Влад в детстве свои ненавидел. И очки. Знаешь, Владик снял их только к десятому классу.

— Я помню.

Впервые за этот долгий и невыносимо тяжёлый день улыбаюсь.

— Влад тогда сразу как-то изменился. Стал увереннее в себе, смелее. Да и прозвище дурацкое отпало само собой.

— Я виноват, — прерывает мои школьные воспоминания Осин. — Перед сыном, тобой, этой девочкой.

— Да, — только и могу, что кивнуть. Какой бы сильной я ни пыталась казаться, этот день давно сравнял меня с землёй.

— Я хотел как лучше, — Осин продолжает сверлить взглядом темноту за окном. — Всё, что делал в этой жизни, — делал для сына. А он не ценил.

— Неправда, — хочу заступиться за Влада, но его отец меня не слышит.

— Я ошибся, — перебивает на полуслове. — Тогда, пять лет назад, испугался. Не принял всерьёз чувства сына. Надеялся, что перегорит, забудет. Распланировал для Влада счастливую жизнь, всё просчитал до мелочей, а его как-то не подумал спросить. Привык командовать, всё за всех решать…А сейчас ничего этого не нужно, понимаешь? Всё стёрлось, превратилось в пыль. Лишь бы сын жив был, да и девочка эта смогла когда-нибудь меня простить…

— Влад справится! — без сил падаю на табуретку и смотрю в спину Осина. Я не берусь отвечать за Маруську, но в парня верю, как в саму себя. — Влад сильный. Очень. Он ради Маруськи выкарабкается.

— Дай бы Бог, — Сергей Петрович наконец оборачивается. Внимательным взглядом обводит кухню, неприлично долго смотрит на меня, а потом садится напротив. Так и вижу, как слова вертятся на его языке, но отчего-то Осин продолжает молчать.

— Я должна увидеть Влада, — первой разрываю неловкую тишину.

Осин-старший снова трясёт головой и задумчиво косится на мою перевязанную руку.

— Ты же понимаешь, Марьяна, что всё не случайно? — наконец подаёт голос. — Кому вы, ребятки, насолили так сильно?

Наступает моя очередь бессмысленно вертеть головой в разные стороны. Я не готова сейчас искать виноватых. Всё, что мне нужно, — по привычке сжать руку Влада и наконец проснуться от этого долбанного кошмара.

— Сергей Петрович, я не знаю. Но не прощу себе, если снова не успею…

— Марьяна! — не повышая голоса, рычит Осин. Опять эти стальные нотки в его интонации, командирские замашки. Ничего он не осознал, просто сменил поле действий. — Моего сына хотели убить. Тебя, я уверен, тоже! А сейчас ответь мне, Марьяна, где гарантии, что подонок не решит довести дело до конца?

— Тогда тем более мне нужно к Владу!

— Да услышь ты меня! — взрывается Осин и вскакивает с места. — Вас убить хотели! Убить!

— Я не глухая! — бормочу сквозь слёзы. Наверно, в другой день меня бы колотило от страха, но на сегодня его вытеснила боль.

— Не глухая, но глупая! — сбавляет обороты Осин. — Слишком откровенно вы встали у кого-то на пути! Понимаешь?

Сергей Петрович раздражённо потирает лоб, а потом, опершись жилистыми ладонями о край стола, нависает надо мной грозовой тучей.

— Завтра-послезавтра, как только медики дадут добро, Влада переправят в клинику в Израиле. Ты с малышкой полетишь с ним. Ясно?

— Я никуда не поеду! — предложение Осина пугает похлеще убийцы, разгуливающего неподалёку. — Мне нельзя! Я не могу!

— Это не обсуждается! — ударяет кулаком о стол Осин, правда, тут же берёт себя в руки. — Это вынужденная мера на время следствия.

— Вы не понимаете, — отчаянно кручу головой, пока мысли об отце корявым гвоздём прокручиваются в сердце. — Мне с папой нужно попрощаться. Маме с похоронами помочь. Я не могу уехать. Не сейчас…

— Прости, — выдыхает Осин и похлопывает меня по спине. — Не подумал. Тогда присоединишься к Владу чуть позже. А пока… пока складывай вещи, дочка, – до отъезда будете с Русей жить у нас. Одной тебе сейчас нельзя, да и не потянешь ты в таком состоянии.