Слово Ветра

Глава 2. Сол Моррис

Савелий.

Языки неона ласкают темноту. Спёртый воздух, пропитанный чужим весельем, потом и похотью отравляет сознание. Сжимаю виски, изрядно устав от чрезмерно громкой музыки и бесконечной болтовни Федьки Грачёва. Как знал, что в этом аду нам не удастся нормально поговорить о делах, но не смог отказать другу. Грачёв второй раз в Штатах и первый — на Манхэттене. Уже завтра вечерним рейсом он вылетит в Москву и с новыми силами начнёт биться за наш общий бизнес, зубами выгрызая компании место под солнцем на российском рынке. Так пусть сегодня Федька оторвётся как следует.

Наш столик в вип-ложе престижного ночного клуба ломится от закусок и пустых шотов. В углу возле шеста виляет задницей очередная красотка. Светлые волосы, карие глаза, идеальные формы — всё, как я люблю. Девушка томно улыбается, манит пальчиком, игриво спускает лямку серебристого топа, а я моментально теряю к ней всякий интерес. Чересчур много косметики на её лице, слишком пустой взгляд, да и губы, ярко накрашенные алым, имеют не ту форму, которую жажду зацеловать этой ночью.

Не морщась отравляю организм очередной порцией огненной бурды и взмахом руки прогоняю девицу из ложа. Знаю, Майк, управляющий этой дырой и по совместительству мой хороший приятель, уже через десять минут пришлёт новую куклу, ничуть не уступающую в своей вульгарной красоте предыдущей.

— Э, Ветер! — горланит Федька, провожая блондинку масленым взглядом. — Эта-то тебе чем не угодила? Уж почём я не люблю белобрысых, но на эту даже у меня настроение поднялось.

— Ты сюда кутить прилетел или вопросы решать? Давай уже, выкладывай!

Из отпетого хулигана с вечно разбитым носом и синевой под глазом Федька превратился в серьёзного молодого человека, научившегося решать вопросы словом, а не кулаками. Раздавшийся в плечах, стильно одетый и уверенный в себе — он производит впечатления богатенького денди, но никак не вчерашнего беспризорника, сутками мечтающего о куске хлеба. Жизнь — штука непредсказуемая. Теперь знаю.

— Да чё там говорить! — Грачёв с тоской смотрит на одиноко скучающий шест. Его бы воля, он давно пустился во все тяжкие. Но дело есть дело. — Чёрт упёрся корявым рогом. То ли маразм прихватил, то ли конкуренты дорожку нам успели перебежать.

— И как такое возможно?

Мы почти год обрабатывали старика. Согласны были выкупить его бизнес по хорошей цене. И тот факт, что сделка отныне висит на волоске, сильно нервирует.

— Не знаю, Ветер! — качает коротко стриженной башкой Федя. — Я напряг всех, кого можно, но старик оказался упёртым до невозможности.

— Представляю! — улыбаюсь, воскрешая в памяти бесконечные телефонные разговоры с Чертóвым. По своему стальному характеру старик чем-то напоминает мою покойную бабку. Та тоже до последнего вздоха гнула свою линию. Бабули уже год как нет, я всё пытаюсь завершить начатое ей дело: объединить наши с Чертóвым компании.

— Слушай, давай у Азрамяна акции возьмём, а? — елозит на кожаном кресле Федька, пожирая взглядом очередную танцовщицу, заботливо подобранную Майком. От предыдущей её отличает разве что разрез глаз и чуть более выдающиеся формы.

— Ну немногим больше заплатим, — продолжает Грачёв вещать о делах, но чувствую, что теряю друга. Да оно и понятно: думать о женском теле куда приятнее, чем обсуждать упрямого старика с козлиной бородкой.

— Ты же знаешь, это не вопрос цены.

— Ага, принципа, — усмехается парень, а сам глаз не сводит с девицы. — Тогда, Ветер, поехали со мной. Будем на пару дожимать старика!

— Это исключено! — еще один шот обжигает горло, а горькие мысли оглушают похлеще басов, доносящихся с танцпола. — Я никогда не вернусь!

— Так и не возвращайся, – Федька следует моему примеру и вливает в себя коктейль. – Считай, это командировка. День-два. Нам только перетереть с Чёртом. Это при мне он запросто идёт на попятную, но ты…

— А что я? — перебиваю друга. — Я его знаю не больше твоего!

— Ты Моррис, Ветер! — поясняет парень. — Понятия не имею, что там связывало твою бабку с Чёртом, но на его угрюмом лице проступает улыбка, когда он слышит её фамилию.

— Ну так почаще её произноси! – откидываюсь на спинку кресла и прикрываю глаза. Что бы Федя ни предложил, ноги моей не будет в России.

— Чего ты боишься? — не отступает Грачёв. — Пять лет прошло! Да ты мимо Свиридовой своей пройдёшь и не узнаешь!

Сердце пропускает удар. Второй. Третий. Федя использует запрещённый приём и, сука, гордится этим. Вон, сидит — лыбится! Даже про девку полуголую позабыл.

— Сав, — упорно зовёт, не оставляя попыток меня переубедить. — Чёрт в Москве. Твоя Свиридова – за сотни километров! Нет ни единого шанса вам пересечься, слышишь?

— Заглохни, Федя! — предупреждающе рычу. Говорить о Нане я не готов. Ни с кем. Никогда.

Я пять долбанных лет пытаюсь вытравить её из памяти, забываясь в объятиях лучших красоток Манхэттена и литрах дорогого пойла. Только Нана – хуже проклятия! Её образ клеймом выжжен на сердце.

— Я не хотел говорить, Ветер! — тушуется Федя, а это так на него не похоже. Правду-матку он режет безжалостно, а если в парне просыпается совесть — жди беды.

— Тогда лучше молчи! — запускаю пятерню в волосы и с силой сжимаю те на затылке. Мне не нравится взгляд друга. Он пропитан жалостью и невыносимой тоской. Так смотрят на приговорённых к смертной казни преступников, а я всё ещё надеюсь выжить.

— Полетели завтра со мной, Ветер! – Грачёв дает последний шанс передумать.

Но моё молчание в ответ красноречивее любого отказа, а потому Федя выпускает контрольный в голову:

— Я вчера перед вылетом разговаривал с Рыжим, — парень нервно бьёт напряжёнными костяшками кулака по губам, но слова не боятся преград. — Короче, видел он твою Марьяну на днях. Да и не твоя она больше. Замужем она. Слышишь?

Второй раз в жизни я нарушаю данное себе слово. Ощущаю себя тряпкой, размякшей в молоке коркой хлеба.

Небольшой чемодан ждёт своего часа у порога, а я — возле огромного панорамного окна. С высоты сорок первого этажа смотрю на ночной Нью-Йорк, переливающийся огнями, как новогодняя ёлка, и никак не могу перестать думать о Нане.

Отравляющими стрелами вспышки прошлого впиваются в сердце, напрочь выбивая из него жизнь. Феде всё же удалось задеть порванную струну моей души, воскресить в памяти то, что вспоминать нельзя.

Ребята нашли меня сразу, как на пороге детского дома далёким ноябрьским вечером нарисовался Свиридов. Федя тут же заподозрил неладное, а Рыжий знал, где меня искать. Я был в прострации. Плохо соображал, ещё меньше — хотел жить. Продрогший, голодный, я просидел среди гнилых покрышек не один день. Сожалел, что в свои двенадцать не сгорел в стенах отцовского дома. Проклинал любовь, которая вопреки всеобщим обещаниям, кроме боли, ничего не приносит. Ненавидел Свиридова. И не скрою, мечтал отомстить. Сорваться из своего убежища и спалить его квартиру также безжалостно, как он уничтожил мою жизнь. И только мысли о Нане удерживали меня от страшной мести.

Моя нежная девочка с невыносимым характером и кусочком лета в душе. Я любил её. По-настоящему. Вопреки. Несмотря на боль и безутешное отчаяние. А ещё понимал, что наша с Наной история подошла к концу…

Возможно, я трус. Быть может, слабак. Но я не видел будущего рядом с дочерью своего врага. Да и каким оно могло быть? Какой выбор я мог предложить Марьяне? Скитаться со мной по подворотням, на пару взращивая ненависть к Свиридову? Не такой участи я желал Нане. Не за такой выбор хотел отвечать перед Богом. Есть в этом мире вещи, неподвластные нашим желаниям. Мои отношения с Наной стали одними из них.

И всё же я ни на минуту не забывал о данном моей девочке слове. Даже физически находясь от Марьяны за несколько километров, я знал про неё всё. Смирнова стала моими глазами и ушами в школе, а Федька – кулаками за её пределами. Я боялся, что Нану начнут травить, что грязные слухи кислотным дождём прольются на её израненное сердце. Только я ошибся. Во всём! И прежде всего в самой Свиридовой…

— Вы спешите, сэр? — пожилой таксист поправляет кепи на поседевшей голове и сверкает в мою сторону белоснежной улыбкой. — На Трайборо затор. Боюсь, лишний час простоим без дела.

—Ничего страшного, — вежливо киваю в ответ, выныривая из воспоминаний пятилетней давности. – Время есть. Пожалуй, его даже слишком много.

Грачёв улетел ещё вчера, а мой рейс задержали из-за непогоды: шквалистый ветер и низкие тучи вкупе с проливным дождём словно отговаривают меня возвращаться.

— И это замечательно, сэр! Вылетать в такую грозу — верная смерть. И всё же, давайте в объезд.

Ловко перестроившись в левый ряд, таксист снова концентрирует своё внимание на дороге. А я под барабанящие звуки капель дождя, безжалостно бьющих по крыше такси, невольно возвращаюсь мыслями в тот самый день, который перевернул в моей жизни всё…

К тому моменту, когда пацаны нашли меня в заброшенном сарае, Федя не раз заговаривал о побеге. Ему претил детский дом, хотелось свободы, но, как это обычно бывает, не хватало смелости. Несколько месяцев он шаг за шагом прорабатывал детали побега, а деньги, что я оставлял пацанам из своих карманных, бережно откладывал. На чёрный день. Тот наступил пасмурным ноябрьским утром. Во вторник. Спустя примерно неделю после моего исчезновения.

Помню, как накануне Грачёв сухо отчитался о возвращении Марьяны из школы. И всё бы ничего, но друг впервые упорно избегал смотреть мне в глаза. Разговор со Златой тоже не заладился. Она что-то скрывала, упорно умалчивала, а потом и вовсе перестала подходить к телефону.

Вечер понедельника прошёл под окнами Свиридова. Я ждал, когда в комнате его дочери загорится свет, а нежный девичий силуэт, случайно мелькнувший в сиянии ночника, окончательно разорвёт мою душу в клочья. Но я так и не увидел своей Наны. Зато Федя в запале обронил, что я идиот: рискую нашим с ним будущим ради пустой стервы с камнем вместо сердца. А потом сгоряча признался, что Свиридова с лёгкостью заменила меня другим. Я не верил. Впервые врезал другу, выбив тому пару зубов. Я был уверен в Марьяне, как в самом себе. Это я подонок, трус — не она…

Пожираемый безотчётной тревогой за Свиридову, я наплевал на конспирацию и с первыми лучами солнца отправился к гимназии. Грачёв же, предчувствуя неладное, увязался следом. Узнать Нану среди сотен чужих лиц не составило для меня никакого труда. А вот поверить своим глазам я не мог долгие годы…

Красивая, улыбчивая, с гордо вздёрнутым носом, Марьяна не выглядела затравленной или потерянной. Напротив, она казалась счастливой. Особенно когда у школьной калитки к ней подошёл рослый парень в чёрном капюшоне, скрывающем лицо, и нежно приобнял мою девочку за талию.

Неделя! Всего неделя! Но Марьяна без тени сомнения обняла незнакомца в ответ, а после и вовсе позволила тому себя поцеловать. По-настоящему. Как ещё недавно позволяла мне.

В то серое утро я узнал, что боль не имеет границ, а Марьяна – сердца. Прописная истина, но мне, чтобы её уяснить, потребовался слишком жестокий урок.

Сломя голову я бежал вместе с Грачёвым из города. Несколько месяцев скитался с ним по странным компаниям таких же беспризорников, как и я сам. Учился заново дышать. По крохам собирал себя. А когда становилось невмоготу, в кровь сбивал кулаки на подпольных боях, подменяя одну боль другой. Тянулись дни. Месяцы. Я запрещал себе думать о прошлом и был уверен, что и прошлое отпустило меня насовсем. Пока однажды избитый до полусмерти, голодный и грязный не очнулся в одноместной палате частной клиники, а напротив своей койки не увидел Свиридова.

— Желаете что-нибудь из напитков? – миловидная стюардесса стреляет глазками и терпеливо ждёт моего ответа. — Быть может, перекусить?

В салоне бизнес-класса я сегодня единственный пассажир, не считая смачно похрапывающего старичка в первом ряду, а потому внимание к моей персоне сквозит из всех щелей.

— Нет, благодарю! — пытаюсь казаться вежливым, но на всякий случай прикрываю глаза и притворяюсь спящим. Бороздить просторы памяти лучше всего в тишине.

Я не люблю вспоминать ту нашу встречу со Свиридовым… Она была долгой и невыносимо мучительной. Это вода может испариться бесследно, а у боли нет срока давности. И даже когда кажется, что боль утихла, не стоит заблуждаться. Одно неловкое слово, и тебя по новой скручивает в бараний рог.

Мы долго молчали. Я ждал объяснений. Да хотя бы элементарного «прости». Чего ждал отец Наны, не знаю. Наверно, моих вопросов, обвинений, угроз, а то и проклятий. А быть может, когда сорвусь и наконец начищу его холеную морду. Впрочем, от прошлого блеска там не осталось и следа. Свиридов постарел, обрюзг, а его самоуверенный и непоколебимый взгляд диктатора утратил свою силу. Наверно, отец Марьяны начал пить. Много. Без повода. Пытался утопить в алкоголе свою вину, но по всему было видно — бесполезно.

Да я и сам был не в форме. С отбитыми почками, распухшей от ударов рожей и переломанными рёбрами я мало что мог: только лежать неподвижной мумией, да ловить пересохшими губами воздух.

Когда молчание между нами стало невыносимым, Свиридов прокашлялся и, наконец, заговорил. Правда, не о том… Он рассказывал о жене и своих делах на заводе, о моих поисках и как опустел его дом с моим уходом. А ещё обещал, что теперь всё наладится.

Я слушал его вполуха. Сжимал кулаки и безжизненным взглядом сверлил потолок. Когда хочешь свернуть собеседнику шею, с трудом воспринимаешь всерьёз его слова. Тогда Свиридов заговорил про наследство моего отца, свой какой-то долг перед ним и постоянно вспоминал про мою бабушку, которая не теряла надежды меня забрать к себе. Но и это всё было не то, не главное… И мы оба это понимали.

К теме пожара Игорь Свиридов подбирался долго. Вопреки запретам врачей, много курил. Прямо там, в моей палате. Он метался из угла в угол и трусливо отводил взгляд. Да и что он мог мне сказать? Не знаю… Но начинать с фразы «Я не виноват», ему точно не стоило.

— Ветер! Ты всё-таки здесь! — как мальчишка, Федя машет руками и бежит мне навстречу, расталкивая зевак, столпившихся в зоне прилёта. Пока растерянно кручу головой, прислушиваясь к струящейся со всех концов русской речи, Грачёв выдёргивает из моих рук чемодан и как в детстве, душит в своих объятиях. — Я нисколько в тебе не сомневался, старик!

— Дело есть дело, — пожимаю плечами, не желая ещё больше бередить душу горькими воспоминаниями. Да и вообще закрываю ту на амбарный замок: жить прошлым — неблагодарное занятие.