Слово Ветра

Глава 22. Ловушка

Савелий.

Я отвечаю на вызов мгновенно, громкостью своего голоса разрушая ночную тишину близлежащих лесов и полей на добрый десяток километров.

— Нана! — до боли прижимаю мобильный к уху, чтобы мимо не пропустить ни звука.

— Са…а! — ее дребезжащий голосок едва уловим, но я узнаю его из тысячи подобных. Это моя Нана! Мой лучик света! Моя жизнь! Она жива! Она звонит мне! Значит, еще не поздно её спасти!

— Нана! Девочка моя, с тобой все хорошо?

— С…а…эт…ов…

Гребаная связь! Почему, когда нужно, она всегда с помехами? Поднимаю телефон все выше, сам мечусь возле тачки, выискивая наиболее удачное место, но, кроме шипения и бессвязных звуков, ничего не могу разобрать.

— Нана, очень плохо слышно! Где ты?

— Ты…ня… мала…ата.

Господи! Я честно пытаюсь понять хотя бы слово, но ни хрена не выходит! Мне хочется выть от бессилия, но я продолжаю ловить долбаный сигнал: выбегаю на трассу, затем обратно несусь к припаркованному на обочине автомобилю, запрыгиваю на капот и тянусь к черному небу.

— Хорошая моя, я не понимаю ни слова! Нана, черт побери, где ты? — пытаюсь услышать родной голосок.

— Я…не…зн…ю…

Уже понятнее! Но все равно мало! Если я хочу помочь, мне нужна хоть какая-нибудь зацепка!

— Не знаешь? Ладно, Нана, не страшно! Опиши, что ты видишь!

Но в ответ тишина. Обезумев, взбираюсь на крышу и снова тянусь выше и выше. Плевать, что под ногами остаются безобразные вмятины, а выскочивший из салона авто Грачев рвет волосы на башке. Быть может, это мой единственный шанс спасти Нану, — я не имею права на ошибку!

— Не молчи, Нана! Не молчи! — мой истошный крик напоминает агонию: я обязан услышать мою девочку, чего бы мне это ни стоило.

— …атов…вез…тона…шался…ти…

Чертовы помехи! Ну что мне еще сделать, чтобы заглушить их?

— Нана! — я продолжаю орать в трубку. — Где ты? Говори! Я прошу тебя! Мне нужно хотя бы слово — я найду! Обещаю!

Ловлю на себе сочувствующий взгляд Грачева. Федя понимает мое отчаянное безумие без лишних слов. Трет лоб. Башкой вертит во все стороны, но как помочь не знает. А потом срывается следом за мной на крышу и, обхватив меня за ноги, пытается поднять.

— …наю…он запер…горе…нате…лане.

— Тебя закрыли? Где? Что ты видишь?

Нас, как долбаных акробатов из цирка, качает из стороны в сторону. Я ни хрена не пушинка, да и Федя далеко не спортсмен. Чувствую, как он дрожит всем телом, но из последних сил удерживает меня в воздухе, как и я, понимая, что счет идет на секунды.

— Девочка моя, не молчи, заклинаю! Говори, Нана! Говори! Я должен знать, где ты!

— Зде… мно… нет… окон… ме… ли… сажа… апах… ари…

Даже через рваные фразы ощущаю, каким невыносимым отчаянием и страхом пропитано каждое ее слово. Сердце разлетается в клочья, а горло спирают удушливые слезы, когда понимаю, что ни на миллиметр не приблизился к Нане.

— Марьяна, повтори, что с окнами? Ты можешь описать, что за ними? Какой запах? Гари?

Но сколько бы я ни тянулся к звездам, сколько бы ни гнулась под нашим с Федькой весом крыша дорогущего авто, связь снова уходит в ноль. Ни звуков, ни слогов, ни дыхания — безжизненная тишина, которая в разы страшнее темноты с ее крысами.

— Милая моя, любимая! — обезумевшим волком вою на луну. — Тебя неслышно! Совсем!

Грачев, не выдержав напряжения, начинает шататься. С виноватым видом опускает меня на крышу и шумно дышит. Я же, спрыгнув с тачки, снова бегу вдоль трассы: мне нужно найти огрызок земли, где есть эта чертова связь! И я его нахожу! Метрах в ста от стоянки, на небольшом пригорке, стоя на двойной сплошной, разделяющей встречные полосы движения.

— Сава, — тихий шепот моей девочки пробирается через мерзкое шипение в трубке и тут же заглушается гулом мотора, не пойми откуда нарисовавшейся посреди ночи фуры.

— П… ти… ава! За… иным…которого…ак…без… рения… прости!

— Пожалуйста, – в слепом отчаянии падаю на колени и устремляю взгляд к мутному небу. — Умоляю тебя!

Уже сам не понимаю, о чем прошу и кого: я не уверен, что Нана меня слышит, иначе не отвечала бы невпопад. Впрочем, и Всевышний сегодня решил от меня отвернуться, притворившись глухонемым.

— Помоги мне тебя найти, Нана! — закрываю глаза и позволяю слезам смешаться с холодными каплями дождя.

— Я… лю…

— Нана, девочка моя, я тебя тоже…

— Извините, связь прервалась! — бездушный голос автоответчика бьет по нервам похлеще разряда молнии.

Я снова на ногах. Снова не нахожу себе места. Раз за разом набираю номер Марьяны, но ответом мне служит заученная сегодня до дыр фраза: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Я все равно найду тебя, слышишь? — задыхаясь от собственного бессилия, ору в пустоту.

— Мы вместе ее найдем, Ветер! Обязательно найдем! — скрипит за спиной Грачев, а потом почти силой запихивает меня в салон раздолбанного авто и на полную выжимает газ.

Марьяна.

Письмо отца дрожит в руках. Мне внезапно все становится ясно: и почему Ветер сбежал, нарушив данное мне слово, и кто стоит за всеми нашими бедами сейчас. Проклинаю свою пропитанную ненавистью слепоту: я во всем винила Саву, не слышала Чертова, забыла про Булатова… О том, что Антон погиб, я не знала. Начало лето, экзамены, защита диплома — печальная новость обошла меня стороной. Да даже, если бы я и была в курсе случившейся трагедии, ни за что бы не поверила, что Булатов-старший захочет отомстить… Мне казалось, наши пути с Антоном разошлись еще тогда, в начале одиннадцатого класса… По крайней мере, я с тех пор ничего о нем не знала, да и не хотела слышать. Теперь понимаю — это было ошибкой. Страшной. Горькой. Непоправимой.

Синие чернила расходятся пятнами от моих слез, размазывая по бумаге слова и фразы. Признание отца все еще греет душу, но не спасает от страха. Судорожно вожу фонариком по стенам, отчаянно ища спасение, но понимаю: его нет.

Мобильный в руках снова пищит: заряда почти не осталось. Еще минута-две-три, и темнота накроет меня с головой. Становится жутко. Стены эти обгоревшие, грязь на полу, холод —это не то, что я хочу запомнить последним.

Наверно, поэтому пальцы сами набирают номер Савы… Понимаю, что он меня не услышит, да и навряд ли я успею сказать хотя бы слово, но мне до смерти страшно исчезнуть в темноте без него.

Вскарабкиваюсь на стул. Тот шатается подо мной — вот-вот рухнет. Но я продолжаю вытягиваться к самому потолку, в надежде поймать дурацкий сигнал и едва не падаю, когда слышу в трубке заветное «Нана».

— Сава! — ору в голос, хоть и понимаю, что от громкости моих криков качество связи лучше не станет. — Ты меня слышишь, Сава?

— Нана! Девочка моя, с тобой всё хорошо? — его взволнованный голос, как летний ветерок, своим теплым дуновением вдыхает в меня жизнь.

— Сава, это всё Булатов, — я продолжаю вопить: мне так много нужно сказать моему Ветру, а времени, как назло, нет.

— Нана, очень плохо слышно! Где ты?

— Ты прости меня, Сава, что я думала на тебя! Я так виновата!

— Хорошая моя, я не понимаю ни слова! — сквозь помехи пробирается надрывистый рык. — Нана, черт побери, где ты?

— Я не знаю, Сава, — стрункой вытягиваюсь на стуле. И почему я сразу не догадалась на него залезть, когда звонила в полицию? Впрочем, неважно. Вот оно мое спасение — там, на другом конце провода.

— Не знаешь? Ладно, Нана, не страшно! — голос Ветрова становится все громче и четче. — Опиши, что ты видишь?

Кручу головой по сторонам — ничего. Я не знаю, за что зацепиться, с чего начать.

— Не молчи, Нана! Не молчи!

— Булатов увез меня куда-то. Это все из-за Антона. Старик помешался на его смерти.

— Нана! — неистово орет в трубку Ветров. — Где ты? Говори! Я прошу тебя! Хотя бы слово — я найду! Обещаю!

— Не знаю! — я тоже повышаю голос. — Он запер меня в сгоревшей комнате или чулане.

— Не молчи, Нана!

Я начинаю понимать, что Сава не услышал и половины сказанного мной. Дурацкая связь!

— Девочка моя, заклинаю тебя — говори! Я должен понять, где ты!

— Здесь темно. Ничего нет. Ни окон, ни мебели. Только сажа. И дикий запах гари.

— Марьяна, повтори!

Я была права: Ветер меня не слышит. Ноги подкашиваются от осознания собственного бессилия: сколько ни тянись я к потолку – все бесполезно.

— Милая моя, любимая! — мне кажется, или голос Ветра наполняется слезами. — Тебя неслышно! Совсем!

— Сава! — мой крик срывается в шепот, а я сама — на холодный пол. Все без толку: мои просьбы о помощи, крики, попытки объяснить. Возможно, будь у меня в запасе еще хотя бы процентов пять заряда, я попыталась спастись. Но у меня всего один, и тот на исходе.

— Прости меня , Сава! – голос хрипит, едва продираясь сквозь горький комок слез, застрявший в горле. — За тот поцелуй с Осиным, которого не было. За мой брак без любви, подозрения, ненависть. За глупость мою прости!

— Нана, пожалуйста… Умоляю, помоги мне тебя найти!

— Я люблю тебя, Сава, — успеваю сказать прежде, чем мобильный отключается навсегда.

Кромешная тьма слишком резко заполняет собой все вокруг. Пробирающая до костей тишина опаляет слух. А гнусная безнадега сдавливает ребра грубыми тисками, делая обычный вдох невозможным.

Цепляюсь за стул дрожащими пальцами и заставляю себя верить, что все это — дурацкий сон, простой кошмар, игра воспаленного воображения.

Прикрываю глаза. Считаю до ста. Потом обратно. Но моя тьма не кончается! Напротив, она становится все гуще и безнадежнее.

Грузные шаги раздаются за дверью внезапно и слишком громко. Такое чувство, что их обладатель все это время стоял неподалеку и молча наслаждался моими мольбами о помощи.

Металлический скрежет в замочной скважине сменяется ярким светом фонарика. Тот безжалостно лупит в глаза. До жгучей рези. До нового витка ужасающих картин в моей голове. Не знаю, чего ждать: выстрела в лоб, новых ударов, угроз… Я не дура, и понимаю, что Булатов не притворяется в своем безумии, да и меня сюда привез не для задушевных бесед. И все же услышать аплодисменты я не ожидала.

— Браво! — хохочет старик, едва не выронив фонарик. — Ты такая предсказуемая, Марьяна! — и снова смех. Нездоровый. Недобрый.

— Чего вам нужно? — щурюсь от яркого света, то и дело бьющего по глазам.

— Уже ничего, — ухмыляется Булатов и безошибочно приближается ко мне. — Ты все сделала сама, — выхватывает разрядившийся телефон из моих рук. — Так и знал, что оставь я тебе мобильный, и ты обязательно пригласишь Ветрова присоединиться к нам. Я столько времени потратил на его поиски, а ты в считаные минуты приблизила его финал к своему.

— О чем вы? — новая порция страха разбегается по телу острыми иголками.

Но старик не спешит с ответом. Медленно обходит меня кругом, а когда пытаюсь вскочить на ноги и убежать, со всей дури прикладывает ладонью по уху. До белесых пятен перед глазами. До новой порции унизительных слез.

— Дура! Отсюда не убежать! — гремит надо мной, пока карабкаюсь на стул, попутно растирая горящее огнем ухо. — Мой сын тоже хотел, но не смог.

— Антон? Что он здесь делал?

— Расхлебывал последствия твоего предательства!

— Я не понимаю!

— Серьезно? — насмешливый голос Булатова теннисным мячиком отлетает от стен и больно ударяет по нервам. — Что он тебе сделал? Любил? Хотел быть рядом? В кино тебя, суку, водил? За что вы все на него ополчились?

— Можно подумать, вы не знаете, что он наделал!

— Да ничего особенного! Так, играл с тобой. А что получил? Переломанные Ветровым кости, сплетни твои убогие по газетенкам, предательство друга, обвинения твоего отца… Скажи мне, Марьяна, кому под силу такое вынести?

— Он сам виноват!

— Неправда! — новая порция боли обжигает щеку. Закрываю лицо руками, скукожившись на чертовом стуле, но Булатову мало: он продолжает меня бить, пока не начинаю скулить затравленным псом.

— Знаешь, что это за место? — качаясь мужик отходит от меня и поднимает с пола фонарик.

Мотаю головой — на разговоры у меня нет ни малейшего желания.

— Отвечай! — требует псих и снова толкает в спину.

— Я не знаю, — вою в ответ.

— А я тебе расскажу, — Булатов вновь смеется, напоминая злого клоуна из фильма ужасов, а потом откуда-то достает веревку и начинает привязывать меня к стулу. Брыкаюсь что есть мочи, пытаюсь вырваться, но силы неравны.

— Это бывшая частная клиника. Она специализировалась на пациентах с нарушением психики. Именно здесь мой сын проходил лечение.

— Всегда знала, что у Антона проблемы с головой! — ехидно усмехаюсь: ударом больше, ударом меньше — уже без разницы. — У вас это, видимо, семейное!

— Заткнись, дрянь, и слушай! В тот вечер, когда начался пожар, мой сын находился в этой самой комнате — бывшей одиночной палате.

— Для особо буйных? — я снова не могу сдержать язык за зубами, за что и получаю очередной удар.

— Ни окон, ни дверей, ни нормальной связи! Его закрыли здесь и забыли. Он, как и ты, пытался позвонить в службу спасения, потом мне, матери… Но все, что мы успели, — это приехать на пепелище!

Я никогда не любила Антона, но от рассказа его отца по телу проносится колкая дрожь: никому не пожелаешь такой участи.

— Мне жаль, правда!

— Ложь! — горланит Булатов и стягивает в узел веревки за моей спиной. Те впиваются в кожу до алых отметин, но, кажется, я уже не чувствую боли. — Никому из вас было не жаль! Это вы довели моего мальчика до такого состояния. По вашей вине он оказался здесь. Но даже, когда он умер, ничего не екнуло в ваших сердцах! Я видел, как ты смеясь выходила из института, размахивая красным дипломом, как твой отец воодушевленно открывал новый филиал, а Влад без зазрения совести жил с тобой в браке и радовался жизни. Твари! Ненавижу вас всех!

— Вы за это убили моего отца?

— Каждый в этой жизни получает по заслугам!

— Думаете, гребаное правило вас обойдет?

— А мне плевать! Свиридов кормит червей, Осин твой вот-вот к нему присоединится, да и вас с Ветровым уже заждались в аду.

— Вы не там искали виноватых, — страх сменяется невыносимой болью за близких. Я мало кого любила в этой жизни, но этот урод разрушил судьбу каждого из них. — Вам достаточно было посмотреть на себя в зеркало. Вы сами воспитали Антона таким недочеловеком. Только вам и отвечать!

— Тварь, — рычит утробно Булатов и снова пускает в ход кулаки. — Ну ничего, недолго тебе осталось! Сейчас Ветров подъедет, и мы начнем!

Я смутно помню тот момент, когда Булатов уходит. В маленькой комнате, насквозь пропитанной страхом и запахом смерти, я остаюсь совершенно одна. Закрыв глаза, пытаюсь выудить из закоулков памяти что-то приятное, чтобы окончательно не свихнуться: яркие события из детства, семейные ужины вчетвером, свои путешествия, бой подушками с Савой, наш первый поцелуй «на слабо». С улыбкой на искусанных в кровь губах вспоминаю свои тренировки на льду, божьих коровок в коробкè, глупые прятки в чулане спорткомплекса. Я тогда учила Саву ничего не бояться, обещала быть рядом, если вдруг станет страшно. А потом на долгие годы забыла о главном: друзья по темноте — это навсегда, правда? Вот и сейчас в кромешной тьме, тихо раскачиваясь на стареньком стуле, я повторяю его имя, как когда-то давно он отчаянно напевал в детском доме мое. Это действительно помогает — теперь знаю! Я больше не плачу и ничего не жду. Смирилась с болью и своей незавидной участью. И только об одном мысленно прошу Саву:

— Я не сумела тебя спасти. Молю, и ты не спасай меня, Ветер!