Слово Ветра

Глава 10. Наследство

Марьяна. Ярко-красными, золотыми, бордовыми и болотно-зелёными красками в лучах осеннего солнца отныне пестрит мой мир. Стоит приоткрыть окно и в просторную комнату на втором этаже беззастенчиво врывается аромат прелой листвы и прохладное дыхание осени. На тонких ветках молодого клёна трепещут пожелтевшие листья, а спелые ягоды рябины так и манят поскорее выбраться из дома в сад.

Отхожу от окна и поправляю одеяло на спящей Русе. За эти дни беспрестанных слёз и горьких сожалений она стала моим маяком, маленькой, но яркой путеводной звёздочкой. И вроде совсем чужая, не моя… но сердцу так спокойно рядом с ней, так радостно, когда на усыпанном веснушками детском личике мелькает улыбка, так тепло, когда хрупкие пальчики крохи сжимают мои.

Уже вторую неделю мы с Русей живём в доме Чертова. Опасаясь, что история с покушением может повториться, сразу после отъезда Влада с матерью в Израиль Сергей Петрович лично отвёз меня и Марусю к Ивану Денисовичу.

На удивление старик встретил нас весьма радушно. И если в общении со мной Чертов всё это время вежливо сдержан и учтив, то при виде правнучки его взгляд мгновенно озаряется теплом, а в каждом его слове и действии отчётливо читается забота и нерастраченная любовь. Для малышки была подготовлена отдельная спальня на втором этаже в аккурат напротив моей. В пастельно-розовых тонах и забавными единорогами на стенах детская волшебным образом напоминает комнату маленькой принцессы из сказки, да и Марусе она пришлась по душе. И пусть спать по ночам одной кроха пока боится, днём её практически невозможно оторвать от игрушек и книг, коими доверху завалена её спальня.

Каждый день мы с Русей подолгу гуляем в саду, шурша опавшими листьями и провожая в небе стаи перелётных птиц. Вместе наблюдаем, как осень решительно вступает в свои права и потихоньку учимся жить в новых реалиях. Нет, боль не прошла, не ослабла. Просто человек однажды привыкает ко всему. Вот и мы с Марусей медленно, но верно свыкаемся с монотонными буднями в доме Чертова. Пожалуй, только к личной охране, серой тенью следующей за каждым шагом, я так и не могу привыкнуть. Впрочем, Иван Денисович делает всё, чтобы как можно реже нам с крохой приходилось покидать его дом. Если раньше мы с Владом таскали Русю по врачам и необходимым для полноценного развития занятиям, то сейчас и психолог, и логопед, и дефектолог приезжают к нам сами. Единственное, примерно через день мы выбираемся на малоприятные процедуры к офтальмологу. Но это мелочи…

Первые дни Чертов деликатно держался от нас на расстоянии. Он рано уезжал и возвращался, когда Маруся уже спала. Старик как чувствовал неловкое напряжение между нами и позволил в спокойной обстановке освоиться в его доме как в своём. Бремя хозяйки по привычке взвалила на свои плечи Галина Семёновна. Ароматные завтраки, тёплые улыбки, минимум неудобных вопросов. С утра до вечера она окутывает нас заботой и за разговорами мастерски отвлекает от горьких воспоминаний. Мне и раньше было комфортно в её компании, а сейчас… Сейчас её внимание целебным бальзамом ложится на израненное сердце и чудодейственным образом затягивает ссадины на нём. Не все, к сожалению…

Какими бы уютными ни были условия нашей жизни, тяжесть с души никуда не уходит. А отсутствие добрых вестей из Израиля ложкой дёгтя отравляет реальность: состояние Влада замерло на границе жизни и смерти…

Наверно, поэтому ни на минуту не забываю, зачем я здесь. Это изначально наш переезд в столицу планировался в угоду Чертову и его капризам. Сейчас же передо мной стоят совершенно иные цели. Мне нужна правда! Я хочу найти ответы! Я жажду посмотреть в глаза Ветрову и спросить: за что? А старик, как ни крути, – моя единственная ниточка, ведущая к Солу Моррису.

Но, как назло, Чертов на корню обрубает любые мои попытки заговорить о парне.

— Уснула наша егоза?

Тут как тут раздаётся приветливый голос Галины Семёновны, стоит мне только спуститься со второго этажа. Женщина деловито вытирает морщинистые ладони о белоснежный передник и участливо улыбается мне.

— Ага, — киваю, попутно поднимая с пола раскиданные Марусей цветные карандаши. — У нас есть час тишины.

— Вот и хорошо! – соглашается Галина Семёновна и, склонив набок голову, спрашивает:

— А хочешь кофе? Я как раз шарлотку в духовку поставила. А то, чего яблоки пропадают, верно?

— Верно, — не могу не улыбнуться в ответ.

Почти весь Маруськин тихий час я провожу на кухне, вдыхая несравненный аромат печёных яблок и утопая в болтовне Галины Семёновны. Мы говорим о погоде и народных приметах, столичных пробках и суете. Обсуждаем последние мировые новости и спорим, что важнее: опера или балет. Единственное, о чём мы не вспоминаем, — это прошлое.

— Иван Денисович, сегодня опять не придёт к ужину? — спрашиваю между прочим, а сама не теряю надежды поговорить со стариком о Саве. Это его вера в парня безгранична, моя — тает на глазах.

— Думаешь, почему он мечтал отойти от дел? — по-доброму смеётся в ответ Галина Семёновна. — Этот бизнес вытягивает из него все жилы. А Чертов не из тех, кто ведёт дела абы как.

— Тогда отчего он не продаст акции Влада американцу? — рассуждаю, задумчиво рассматривая черный рисунок кофейной гущи на дне чашки. — Влад и сам был бы рад никогда не иметь с ними ничего общего.

— Не приходилось мне как-то об этом думать, — вздыхает моя пожилая собеседница. — Но разве акции теперь не Владу принадлежат? Как Чертов их может продать? — Никак.

— Вот! Сама же всё понимаешь! Но и пустить на самотёк дело всей своей жизни Иван Денисыч не сможет. Не такой он человек… До последнего будет биться.

— А что, Сол Моррис совсем ему не помогает? — язык покалывает от одного только имени Савы, произнесённого вслух.

— Чего не знаю, того не знаю! — разводит руками Галина Семёновна. — Отрезать тебе ещё кусочек?

Киваю несмотря на то, что в душу не спросясь крадётся отчаяние, выедая те ростки надежды, что едва успели там прорасти. Опять мимо! Очередная попытка выйти на след Ветрова разбивается вдребезги.

— Влад говорил, что Моррис нашёл покупателя на свою долю. Может, и правда продал уже, потому и не помогает Чертову, — ковыряя чайной ложкой новую порцию шарлотки, рассуждаю вслух.

— Продал? Американец? Марьяна, ну ты скажешь тоже! — недоумевает женщина. — Только слепой не видел, как он несколько лет добивался этой сделки. А сколько он тут пороги обивал, пока вы с Владом девочкой занимались!

— Ве… Моррис?— вовремя исправившись, ошарашенно смотрю на Галину Семёновну. — Зачем?

— Дословно не скажу, не знаю, — она немного тушуется, но очень быстро берёт себя в руки. — Иван Денисыч как-то обронил, что иностранец этот требовал снять запрет с Влада на продажу акций. Так что ты, деточка, всё в корне неверно поняла: Моррис этот не продать свою долю порывался, а напротив, забрать себе всё.

Мотаю головой, но никак не могу ухватить нужную мысль за хвост.

— Странно только, что запал у паренька резко пропал, — продолжает Галина Семёновна, но я без намёка на стыд взволнованно перебиваю женщину.

— Когда Сол Моррис в последний раз был здесь?

— Ой, погоди! — Галина Семёновна мысленно прикидывает что-то и загибает пальцы. — Так, накануне беды той и перестал появляться. Ну точно! Я ещё у Чертова отпросилась Ванечку, внука моего, в первый класс проводить. Вот и считай, как осень пришла по календарю, так и не видать Морриса этого. А ты чего вся скукожилась, Марьяна?

— Просто, — едва размыкаю губы. — Вспомнила тот день, — бессовестно вру, пока тело судорогами сводит нервная дрожь.

Галина Семёновна смотрит на меня настороженно, словно чует неладное. Старательно уходит от острой темы разговора, внезапно вспомнив о пользе морской рыбы, да только видит, что я совершенно её не слушаю.

— Марьяна! — она касается моей дрожащей ладони. — Не держи в себе! — просит ласково. — Всё равно не удержишь, только накрутишь себя почём зря! Что тебя так встревожило, девочка?

— Если бы Влада тогда убили, — от одного только предположения мороз пробегает по коже. — Кому бы достались акции? Марусе?

— Она ж ребёнок еще! — хмурится Галина Семеновна, не улавливая сути моего беспокойства. — Тебе, наверное. Ты ж его жена.

— А если бы и меня в тот день не стало? – в ушах грохочет, а пострадавшее плечо начинает нешуточно так припекать, хоть и повязку уже несколько дней как с меня сняли.

— Тогда бы акции вернулись ко мне! — внезапно доносится со спины хриплый голос Чертова.

— Так составлен договор! — опережая мои вопросы, поясняет Иван Денисович.

— А вы? — оборачиваюсь к старику, пока сердце сердце пропускает пару ударов. — Вы бы продали их Солу Моррису?

— Да, — не раздумывая отвечает старик, окончательно вышибая из землю из-под моих ног.

— Галочка, организуй-ка мне кофейка, пожалуйста!

Чертов ослабляет тугой узел галстука на шее и вздохнув садится напротив меня, а застигнутая врасплох внезапным появлением хозяина дома Галина Семёновна краснея подрывается к кофемашине.

— Конечно-конечно! Сейчас-сейчас! – суетливо тарахтит, оставляя меня наедине с Дьяволом.

— Так значит, Марьяна, ты полагаешь, что это Сол пытался убить моего внука? — в голосе старика не намёка на волнение. Напротив, тот пропитан насмешливой иронией, будто я только что сморозила небывалую глупость.

— Я ничего не считаю, — ложкой размазываю по блюдцу печёные яблоки из пирога, пока один за одним сумасшедшие импульсы пронзают разум догадкой: во всём виноват Ветров. И в смерти отца, и покушении на Влада, и на меня — во всём! — У вашего Морриса был мотив. И не один. Тем более…

Хочу рассказать про чёрный внедорожник и появление Ветрова на кладбище в день похорон отца, но старик в очередной раз решает за меня: о чём говорить, а чём молчать.

— Мальчик ни при чём! — обрубает на корню мою реплику Чертов. — Я готов за него поручиться!

— Даже так? – нервная улыбка касается губ. Ещё месяц назад я и сама могла бы поручиться за Саву, а сейчас все аргументы работают против него. — Откуда такое слепое доверие этому американцу? Как давно вы его знаете? Насколько хорошо?

— Ну уж поболе тебя, деточка! — старик сверкает безумным взглядом, таким жутким и притягательным одновременно, что становится не по себе.

— Вы в курсе, что «Сол Моррис» его ненастоящее имя? — смело встречаюсь с Дьявольским взглядом.

— Отчего же ненастоящее? — улыбается старик. — Самое что ни на есть настоящее. Оно было дано ему при рождении. Не поверишь, но я держал этого малого на руках, когда ему и недели ещё не было.

— Звучит неубедительно! — качаю головой.

— Убеждать тебя в чём-то у меня нет никакого желания, но и вхолостую разбрасываться обвинениями в адрес моего мальчика я не позволю!

— «Вашего мальчика»? — с ложкой в руке вскакиваю с места. — А чей «мальчик» сейчас с дырой в сердце в реанимации лежит? Не ваш? Сол Моррис вас обманывает, а вы слепо ему верите!

— Хватит, Марьяна! — бьёт по столу раскрытой ладонью Чертов. — Сядь! — командует. — Расследованием занимается следствие. Осин подключил все свои резервы, чтобы отыскать ублюдка. И поверь, мы его обязательно найдём. Но запомни: Сол Моррис к покушению на моего внука никакого отношения не имеет!

— И к смерти моего отца тоже, — язвительно подмечаю, оседая на стул и бессмысленно борясь с дрожью.

— Да! — отрезает Чертов. — У мальчика неоспоримое алиби: в тот день его не было в России.

— Следствие может это подтвердить?

— Это могу подтвердить я!

— На основании чего?

— Его слова!

— Бред! Слово Морриса не стоит выеденного яйца! Поверьте, я знаю!

В столовой повисает гнетущее молчание. Я гулко дышу, продолжая сгорать от негодования, но не спешу с доказательствами — надеюсь, что Чертов и сам всё поймёт: когда дело касается убийства, доверять одному только слову подозреваемого как минимум глупо.

Но Иван Денисович ни черта не понимает!

— Как прошёл твой день, Марьяна? — спрашивает, почёсывая подбородок. Тон старика совершенно расслабленный и беззаботный. Чертов точно не в себе!

— Нормально, — тявкаю в ответ, поражаясь безразличию деда.

— Скучно тебе здесь, вижу!

Иван Денисович совершенно неверно трактует моё состояние: старик и правда слеп!

— Всё нормально! — повторяю чуть громче и грубее.

— Скука — результат твоего безделья, Марьяна! — поучительные нотки проскальзывают в интонации Чертова, но я не разбираю и половины произнесённых стариком слов. Всё до одной мысли в моей голове сейчас о Саве. Разочаровываться в человеке порой ничуть не легче, чем прощаться с ним навсегда: те же по размеру осколки боли впиваются в сердце, безжалостно разрывая его на части.

— Тебе нужно чем-то заняться: спорт, хобби, работа… Что-то, что поможет поменьше думать о всякой ерунде и заново ощутить вкус жизни.

— Вы серьёзно? — дыхание спирает от человеческой глупости: старик пригрел на груди убийцу и так спокойно рассуждает о вкусе жизни. — Хобби?

— Что тебя так удивляет?

— Вы правда не понимаете? — мои губы дрожат в ухмылке, а чайная ложка, зажатая между трясущихся пальцев, начинает ритмично ударяться о нежный фарфор блюдца.

— Отчего же, Марьяна! – Чертов откидывается на спинку стула, позволяя Галине Семёновне поставить на стол чашку ароматного эспрессо без сахара. — Насколько я помню, Влад что-то говорил о твоей работе в школе. Верно?

Но я молчу. Смотрю не моргая на старика и понимаю: говорить с ним бесполезно – он не услышит!

— Думаю, мой внук будет рад, если ты осуществишь свою давнюю мечту — начнёшь преподавать. Хотя бы частные уроки, — Иван Денисович залпом осушает миниатюрную порцию кофе и, подперев костлявыми пальцами морщинистый подбородок, монотонно смотрит на меня разноцветными глазищами, отчего по коже проносится холодок.

Шумно сглатываю и мотаю головой. Мне нужно сформулировать клокочущую в сознании мысль относительно Ветрова и озвучить её Чертову, да так, чтобы выбить из его старческой башки всю откровенную блажь касательно Савы, но ничего не выходит: мысли прыгают как блохи от погони, ни в какую не обретая форму слов.

— Не хочешь учителем, — Чертов словно издевается надо мной. — Иди ко мне в переводчики! Знаешь, после того как Моррис выкупил половину моих акций, документации на английском порядком прибавилось. Да и эти постоянные обеды, встречи… К сожалению, не все компаньоны владеют языками на уровне, а приглашать переводчиков со стороны — заведомо раздавать козыри в руки конкурентов.

Что скажешь, Марьяна?

— Переводчиком? К вам? К Моррису? — мычу, не прекращая вертеть головой.

— Ты какая-то странная сегодня, Марьяна, — безразлично пожимает плечами Чертов. — У тебя точно всё хорошо?

— Я согласна! — выронив из рук ложку, вскакиваю на ноги. Моментально забываю о нависшей опасности и необходимости сидеть дома, о Марусе, которая с каждым днём привязывается ко мне всё сильнее и требует все больше внимания, — обо всём! Во мне раскалённой лавой бурлит желание выйти на след Ветрова и отомстить!

— Согласна! — повторяю отчаянно, не сводя глаз с сутулой фигуры старика.

— Вот и хорошо! Тогда завтра с утра обсудим детали, — лениво растягивает уголки узких губ Чертов и снова со скоростью света меняет направление разговора: — Галочка, от аромата твоей шарлотки можно слюной захлебнуться. Положи мне кусочек, будь добра!

Галина Семёновна, кажется, появляется из ниоткуда и тут же начинает торопливо исполнять просьбу старика, а я, ошарашенная, плетусь прочь.

— Марьяна! — громыхает дед, не успеваю я покинуть пределы кухни. — Чуть не забыл! Я же чего пораньше освободился! У нас сегодня гости! Кстати, по твою душу.

— По мою? — замираю в странном волнении у порога.

— Ну да. Тебе мать разве не звонила?

— Нет, — выдыхаю на грани: я не готова к новым потрясениям – от старых никак не отойду.

— Твой отец написал завещание, ты знала?

— Да, — волна страха отступает. — Папа предупреждал, что оставит меня без всего. Если вы об этом, то это не новость.

— Все мы горазды на угрозы, когда пытаемся до вас, дети, достучаться, — хмыкает за спиной Чертов. — Сегодня в пять, в моём кабинете. В завещании твоего отца есть и пару строк о тебе.

Время до встречи с нотариусом тянется нестерпимо медленно, подначивая боль утраты всё сильнее царапать душу. Даже мысли о Ветрове и его предательстве отступают на второй план. Ближе к пяти отвожу Марусу к Галине Семёновне, а сама несмело плетусь к кабинету Чертова. Что бы там ни сказал нотариус, чувствую, что будет непросто. К тяжёлой двери, за которой скрывается неприкосновенное царство Дьявола, я подхожу чуть раньше назначенного времени и, с головой утопая в думах об отце, забываю постучаться.

Я врываюсь в чужой кабинет слишком напористо, слишком внезапно. В строгих древесно-коричневых тонах с абстрактными картинами на стенах и ярко-красным ковром на полу помещение как нельзя лучше отражает сущность старика. Опасную. Тёмную. Сам Чертов сидит в высоком кресле за дубовым столом в самом углу и с недовольным прищуром скользит по мне взглядом.

— Тебя не учили стучаться?

И снова этот назидательный тон, но не он пугает меня сейчас до бешеной икоты и желания убежать. Вальяжно развалившись в кожаном кресле, Чертов держит в руках старинный револьвер, играючи прокручивая пустой барабан. А рядом на столе, на белоснежной салфетке, лежат поблёскивая патроны. Настоящие. Жуткие.

— Простите, — невольно шагаю назад. И вроде понимаю, что старик не причинит мне зла, но ужас, сковавший каждую клеточку моего тела, подталкивает меня к побегу.

— Ладно, — Чертову хватает наглости мне улыбнуться. — Это даже хорошо, что ты пришла чуть раньше.

Иван Денисович начинает вставлять патроны в барабан, пока я не в силах совладать с ужасом упираюсь спиной в косяк закрытой двери.

— Вот, — взмахивает пистолетом Чертов, не разделяя моего страха. — Проверил. Знаешь, несколько лет не доставал его. Но времена нынче…

Старик резко защёлкивает барабан и снова улыбается, заметив, как я вся скукожилась у порога.

— Не бойся! — мягко щекочет нервы. — Подойди ближе!

— Зачем? — бормочу вмиг пересохшими губами и продолжаю вжиматься в стену.

— Я научу тебя им пользоваться, — ведёт плечами Чертов, словно речь идёт о чём-то обыденном.

— Я не хочу, — кручу головой, позволяя волосам прилипать к лицу. — Не надо.

— Никто не заставляет тебя стрелять, Марьяна, — старик медленно встаёт из-за стола и, не выпуская из рук револьвер, идёт ко мне. — Но уметь защитить себя и мою внучку ты должна. — Пожалуйста! — вытягиваю перед собой руки. — Мне страшно!

— Страшно оказаться беспомощной в решающий момент, — продолжает наступать старик. — Ну же, Марьяна, соберись. Я не могу быть всегда рядом, да и служба безопасности тоже. Смотри внимательно!

Иван Денисович останавливается в метре от меня и начинает показывать, как пользоваться оружием. А я ничего не слышу. Всё как в тумане. Знаю, что не смогу притронуться к чёртовой железяке, и надеюсь, что никогда не придётся этого делать.

— Я храню его в сейфе, — завершает короткий инструктаж Дьявол и наконец отходит в сторону. — Код легко запомнить, — он останавливается возле одной из картин и постукивает по стене костяшкой указательного пальца, а я только сейчас замечаю там сейф. — День рождения Влада: число, месяц, две последние цифры года. Уяснила?

Иван Денисович набирает заветный код и небольшая дверца в цвет штукатурки на стене плавно отъезжает.

— Да, — бормочу, понемногу приходя в себя.

— Вот и молодец! — кивает Чертов, аккуратно убирая старый кольт в сейф. — Теперь я спокоен!

Заперев оружие в стене, он как ни в чём не бывало плетётся обратно к своему столу и усаживается в кресло, а потом небрежным жестом указывает на обитый алым бархатом стул напротив себя.

— В ногах правды нет, Марьяна!

Не знаю, чтобы я сделала, но в этот же момент в кабинет усердно стучат. На пороге появляется Галина Семёновна, а за её спиной — пожилой мужчина в тёмно-сером костюме и увесистой папкой из коричневой кожи под мышкой.

— Василий Дмитриевич Загоскин, — произносит она и пропускает упитанного незнакомца в кабинет.

— Добрый вечер! — немного картавит тот и спешит пожать руку Чертову.

— Добрый вечер! — отвечает старик и с укоризной смотрит на меня: мол, долго тебя ждать?

— А вы Марьяна Игоревна? — интересуется нотариус, поспешно выкладывая на стол Чертова кучу бумаг.

— Да, — сажусь рядом и понимаю, что уже совсем не боюсь последней воли отца.

— Ты сегодня сама не своя, Марьяна! — причитает Галина Семёновна, вытирая салфеткой Маруське рот. — Правда, Русь?

— Ага! — кивает веснушчатое чудо, перепачканное липкой овсянкой с ног до головы.

Наш завтрак однозначно не задался! Маруся случайно опрокинула на себя тарелку с кашей, а у меня и вовсе аппетит ещё не проснулся.

— Это всё из-за завещания, да? – не унимается Галина Семёновна, а я отворачиваюсь к окну, чтобы спрятать слёзы, предательски скопившиеся в уголках глаз.

Меня душит запоздалое осознание, что отец любил меня больше всех. Вопреки всем обидам, угрозам и срывам, всё, что у него было, он завещал мне. Но самое главное — папа оставил мне письмо. Правда, нотариус неведомо зачем передал его моей матери.

— Можешь не отвечать! — продолжает ворчать Галина Семёновна. — И так всё ясно. Маруся, какао допивать будешь?

Руся мотает головой, запуская кудряшки непослушных волос в свободный полёт, и хихикая спрыгивает с высокого стула.

— Папа написал для меня письмо, — хлюпаю носом. Пока кроха убегает в свою комнату за карандашами с альбомом, я могу не стесняться слёз.

— И что в нём? — вздыхает встревоженно Галина Семёновна и садится на место Руси поближе ко мне. Её тёплая ладонь бережно касается моей, и плотину слёз прорывает окончательно.

— Я не знаю, — тыльной стороной ладони размазываю по лицу солёную влагу. — Нотариус передал письмо маме.

— И в чём проблема, Марьяна? Она не отдаёт его тебе?

— Она в принципе со мной не разговаривает, — ложкой бессмысленно ковыряю в тарелке с разваристой кашей. — Мама винит меня в смерти отца.

— Здрасьте, приехали! — вспыхивает Галина Семёновна. — А ты-то здесь при чём? Там же пожар был, разве нет?

— Пожар, — обречённо киваю.

Внутренний голос настойчиво шепчет обо всём рассказать: носить этот груз в одиночку мне не по силам. Но в наш разговор бесцеремонно врывается Маруся.

— Нана! — невнятно произносит девчушка и суёт мне в руки стопку цветных карандашей.

— Ты хочешь вместе порисовать? — заправляю нежную прядь золотистых кудряшек за ухо крохи.

— Да! — улыбается Маруся и всеми силами тянет меня за собой.

— Я всё никак не привыкну к тому, как она тебя называет, — склонив голову набок, замечает Галина Семёновна. — Если не знать, что у Руси поставлены не все звуки, можно подумать: она произносит «Мама».

— Да, — смеюсь, едва поспевая за кучерявой торопыжкой. — Все так думают. Зато не задают неудобных вопросов.

— Может, оно и к лучшему, — кивает Галина Семёновна и приступает к своим делам, а мы с Русей устраиваемся на диване в гостиной и рисуем огромное солнце: тёплое, яркое, заражающее счастьем и отличным настроением. Правда, даже нарисованное оно меркнет, стоит в гостиную спуститься Чертову.

—Доброе утро! — бурчит старик и, шаркая тапками, проходит мимо. — Галочка! Как обычно, двойной эспрессо и омлет.

При виде деда Маруся перестаёт улыбаться и, забросив карандаши, просится ко мне на руки.

— Неужто я такой страшный? — голосит со стороны столовой Чертов, отчего Руся ещё сильнее прижимается к моей груди.

— Не бойся, — шепчу, поглаживая глупышку по голове. — Дедушка Ваня только с виду свирепый, как лев, — специально произношу громче, чтобы старик услышал. — А в душе он пушистый котёнок: добрый, приветливый, нежный.

Чертов что-то хрипит в ответ нечленораздельное, а затем приступает к завтраку.

— Не передумала ко мне в переводчики идти? А, Марьяна? — бас старика смешивается с бренчанием вилки о тонкий фарфор тарелки и с лёгким ароматом жареных яиц эхом разлетается по гостиной.

— Нет, — с Марусей на руках возвращаюсь в столовую, иначе Чертов своим басом сведёт на нет все усилия психологов, с которыми почти ежедневно приходится заниматься крохе.

— Галочка! — Дьявол делает вид, что не замечает нас с Русей, и продолжает басить. — Марусю займи чем-нибудь!

Чертов с одного маху закидывает в рот добрую половину омлета и не раздумывая запивает тот горьким кофе.

— Пошли, Марьяна, я обозначу тебе фронт работ! — разноцветный взгляд старика безжалостными щупальцами впивается под кожу.

Следующие несколько дней я только и делаю, что пропадаю в кабинете Чертова, без устали переводя на русский какие-то письма, договоры, доверенности… В голове каша из незнакомых терминов и астрономических сумм. И только закорючки, небрежно выведенные Ветровым авторучкой на каждой второй странице, не позволяют сдаться. Стоит только представить, что Сава держал эти бумаги в руках, как открывается второе дыхание. Трепетное волнение сменяется до зуда нестерпимым желанием докопаться до истины, найти зацепку, понять, за что Ветров перевернул всю мою жизнь.

— Как успехи, Марьяна?

Разминая шею, поздним вечером Чертов заходит к себе в кабинет и садится на обитый бархатом стул, в аккурат напротив меня.

— Вот этот контракт на поставку запчастей, — не глядя на старика, стучу кончиком карандаша по здоровенной кипе бумаг. — То ли он составлен неверно, то ли у меня серьёзные пробелы в знаниях.

— И что с ним не так? — без особого интереса уточняет Иван Денисович.

— А вы сами посмотрите, — схватив нужные листы, срываюсь с места. — Вот здесь! Видите?

— Типовой договор, — пожимает плечами Чертов.

— Да, но! — придвигаю соседний стул поближе к старику и сажусь рядом. — В самом начале речь идёт о реле заряда, — кончиком простого карандаша веду по тексту, чтобы без ошибок прочитать полное наименование. — А в приложении к договору – уже о реле блокировки стартера.

Я снова дотошно зачитываю старику буквенно-цифровое обозначение реле, но Чертов даже не думает воспринимать меня всерьёз.

— Что-то ещё, Марьяна?

— Вроде нет, — смущённо отодвигаюсь, проклиная свои недалёкие познания в области физики. — Это одно и то же, да?

— Не думаю, — хмыкает Иван Денисович. — Скорее просто описка. Не бери в голову. Договор был вдоль и поперёк проверен моим юристом: там всё чисто!

— Проверен? Уже? — тушуюсь ещё больше. — Тогда зачем я его перевожу?

— Хороший вопрос! — Чертов снова улыбается, хоть я и не вижу ничего смешного в напрасно потраченном на этот дурацкий договор времени.

— Понимаешь, Марьяна, — старик теребит свою козлиную бородку и явно с трудом подбирает слова. — Все мои юристы знают английский в совершенстве, поэтому потребности в переводе никогда не возникало.

— А сейчас что?

— А сейчас это всё, — Чертов небрежно обводит рукой кабинет. — Отныне принадлежит Владу. А мы с тобой оба знаем, что языки — это не его. Да и тебе не помешает войти в курс дела: не могу же я вечно заменять внука. Я устал, Марьяна. И вообще, пойдём ужинать! Галочка такую запеканку приготовила! Ммм!

— Ладно.

Решаю не спорить с Чертовым и суетливо начинаю разбирать завалы на его столе. Какое-то время старик въедливым взглядом следит за каждым моим движением, а потом внезапно встаёт и, сжав за спиной руки в замок, подходит к окну. Он внимательно вглядывается в темноту, но, уверена, видит только своё отражение.

— Не люблю осень, — немного помолчав,произносит монотонно. – Особенно октябрь. Тёмное время. Промозглое.

— Я тоже, – пожимаю плечами. В последние годы осень всегда ассоциируется у меня с Ветровым. Наш сентябрь был одновременно самым сладким и самым горьким в моей жизни.

— А мне довелось родиться в октябре, — бурчит себе под нос Чертов, не думая оборачиваться. — В этом году юбилей.

— Ого, – отложив приборку, смотрю на Ивана Денисовича: я живу здесь почти месяц, но о Чертове толком ничего не знаю. — И сколько вам?

— Семьдесят пять будет в субботу.

— Солидный возраст, — робко улыбаюсь.

— Пугающий, — хмыкает Чертов. — Знаешь, в какой-то момент начинаешь понимать, что запущен обратный отсчёт.

— Семьдесят пять не девяносто.

— Но и не двадцать, — кивает своим каким-то мыслям старик и, не глядя в мою сторону, шагает прочь. Правда, ухватившись за ручку двери, замирает. — Больше осени я не люблю дни рождения. Но нынче цифра обязывает устроить хотя бы скромный ужин по этому поводу. В субботу. Будут самые близкие. Если ты решишь не спускаться, я пойму.

— Почему я должна так решить? — в замешательстве хлопаю глазами, а потом понимаю, что просто не доросла до «самых близких». — Не переживайте, Иван Денисович, мы с Марусей не станем омрачать ваш праздник своим присутствием.

— Я не об этом, Марьяна! — качает головой Чертов и даже на мгновение оборачивается. — Сол обещал быть, а о твоей нелюбви к этому парню я знаю не понаслышке.

— Если только в Моррисе дело, — не узнаю свой голос, — то ради вас я как-нибудь стерплю его компанию.

— Вот и замечательно! — усмехается Чертов и уходит, оставляя меня одну дрожать от волнения в своём кабинете.

С трудом разложив всё по местам, я наконец выключаю ноутбук, но прежде чем уйти, убираю в отдельную папочку тот странный договор с неверными позициями. Это Чертов доверяет Ветрову как самому себе, я же во всём давно ищу подводные камни.