Слой Первый. Книга 4

Глава 17

Утро началось с того, что я минут пять просто сидел на краю кровати, уставившись в стену и пытаясь отделить реальность от ночного бреда. Щупальца, чёрная жижа, мёртвые глаза Лизы — всё это ещё стояло перед глазами, как отпечаток от слишком яркого света. Но стена была стеной, пол — полом, а из-за двери тянуло запахом каши и чем-то жареным, и я заставил себя подняться.

Лиза снова ушла раньше, не разбудив. Видимо, решила дать выспаться, хотя «выспаться» — это громко сказано. Я умылся, натянул одежду, нацепил пояс с револьверами и вышел из дома, щурясь на солнце, которое лупило в глаза с такой яростью, будто лично ему я задолжал боливаров.

У ворот уже собирались люди. Мар стоял с рюкзаком, проверяя патроны и складывая их в разгрузку. Рядом переминался с ноги на ногу Крис, а Рокет сидел на перевёрнутом ведре и точил нож, который и без того блестел как зеркало.

Эхо суетился у своей сумки, перекладывая бумаги и бормоча что-то на гоблинском. Шам стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к столбу, и жевал сухую травинку с таким задумчивым видом, будто решал в уме дифференциальное уравнение. Хотя скорее всего просто думал, что будет на обед.

— Все в сборе? — спросил я, подходя.

— Ждали только тебя, соня, — Мар подкинул патрон и ловко поймав убрал карман. — Шак не идёт?

— Шак остаётся. Город — не его территория, и честно говоря, мне не очень хочется его с собой тащить. Пусть помогает Рику со стройкой, от него там больше пользы.

Знал бы он, чего мне стоило заставить Шака остаться, но я чувствовал, что это максимально правильно.

— Разумно, — кивнул Мар. — Ну что, пошли грабить бедных аниподов?

— Сегодня не аниподы, — сказал я, и что-то в моём голосе заставило его посмотреть на меня внимательнее. — Идём в центр.

Тишина. Мар медленно опустил рюкзак. Крис перестал переминаться. Даже Рокет поднял голову от ножа.

— Центр, — повторил Шам, и травинка перестала двигаться у него во рту. — Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— Грис, — Шам выплюнул травинку и подошёл ближе, понизив голос, хотя нас и так никто не подслушивал. — Я работал шаманом много лет. За это время только один человек ходил в центр и вернулся. Горыч. Помнишь его?

— Помню.

— После этого он неделю не мог говорить. Просто сидел и смотрел в стену. А потом сказал одну фразу: «Там что-то живое», — и больше ни слова об этом. Никогда. Я спрашивал. Несколько раз. Он каждый раз менялся в лице и уходил.

— Я знаю, — сказал я. — Именно поэтому и иду. Мне нужно понять, что там.

Шам посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались профессиональное любопытство и вполне человеческое желание послать меня подальше.

— Ладно, — выдохнул он наконец. — Но если начнёт плыть — разворачиваемся. Без обсуждений.

— Договорились.

Город встретил нас неправильной тишиной.

Я ходил в Города достаточно, чтобы запомнить, как обычно звучит пространство за воротами. Шорох аниподов в переулках, скрежет когтей по камню, далёкий утробный гул, часто взрывы падающих с неба метеоритов. Всё это создавало фон, к которому привыкаешь, как привыкаешь к шуму дождя за окном.

Сейчас фона не было. Город молчал.

Мы прошли через привратный квартал — ряды одинаковых серых зданий, которые наши за месяц обобрали до нитки, вынеся всё, что не было прибито, а потом и то, что было прибито. Но Новый Круг каждый раз обновлял ресурсы, потому и далеко ходить не приходилось за новыми.

Пустые оконные проёмы зияли чернотой. Ни одного анипода. Ни одной мелкой твари, которых тут раньше было как тараканов в старой общаге.

— Тихо, — сказал Эхо, остановившись на перекрёстке и закрыв глаза. Он делал так, когда считывал пространство через шаманские навыки — выстраивал в голове карту активности, определяя, где твари, где безопасно, где лучше не соваться. — Слишком тихо. Вообще ничего не чувствую на два квартала вперёд.

— Перебили всё? — предположил Рокет, озираясь.

— Нет, — покачал головой Шам. — Так не бывает. Новый Круг всегда пополняет Город. Каждый раз, когда кто-то зачищает сектор, через несколько дней там появляются новые твари. Я за всё это время еще ни разу не видел пустого квартала дольше трёх суток. А тут…

Он обвёл рукой улицу, где не было ничего — ни движения, ни звука, ни даже ветра.

— А тут кладбище, — закончил он.

Мы двинулись дальше, держа строй: Крис впереди, прислушиваясь, Мар правее, с активированным амулетом скрытности — полупрозрачный силуэт, который я видел только потому, что знал, куда смотреть. Рокет слева, винтовка у плеча. Эхо и Шам в середине, я замыкал.

Через полчаса мы добрались до торгового квартала — широкая улица с высокими зданиями, внутри которых сохранились полки и прилавки, будто кто-то строил этот Город по чертежам настоящего и вложил в него память о магазинах, рынках и лавках.

— Четверо мимиков, — прошептал Эхо, приложив палец к виску. — Нет, пятеро. Второй этаж, третье здание слева. Шестой — дальше по улице, за углом.

— Наконец-то хоть что-то живое, — пробормотал Мар, и его полупрозрачный силуэт скользнул к зданию. — Если этих тварей можно назвать живыми.

Зачистка прошла быстро и почти скучно. Мар, невидимый, подошёл к мимикам практически вплотную и снял двоих из тяжёлого ружья, выстрелы которого звучали как кашель великана, глухо и коротко. Третий мимик развернулся, попытался рвануть в сторону звука выстрелов, но я вогнал ему один ауристовый патрон прямо в центр массы, туда, где у этих тварей находился нервный узел. Тварь лопнула, как водяной шар, разбрызгав ошметки по стенам и брусчатке.

Остальных добили так же быстро и без суеты — Шам даже не стал использовать свою «слонобойку», непринужденно продолжая жевать травинку и смотря на все происходящее, как на веселое представление.

Быстрый подсчет полученных осколков душ показал, что мы добыли всего двести двенадцать.

— Негусто, — сказал Эхо. — Давай прикинем. Нам нужно тридцать две тысячи. За два часа — двести. Это…

— Сто шестьдесят вылазок, — закончил я за него. — Знаю.

— Полгода ежедневных вылазок, — тихо сказал Мар, появляясь рядом и деактивируя амулет. Его лицо было серьёзным. — Мы столько не протянем. Не с тем, что сейчас происходит снаружи. Разломы, Кошмары — каждый день что-то новое, и оно не ждёт, пока мы тут по сусликам стреляем.

— Есть другой способ, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Сгоняем к Кошмарам?

Мар мрачнел на глазах, и это было видно даже в полумраке здания, куда мы зашли для привала. Мы расположились в бывшей библиотеке — два этажа, толстые стены, узкие окна. Эхо сказал, что здесь безопасно, и Шам подтвердил: ни одной твари в радиусе двух кварталов.

— Кошмары — это не мимики, Грис, — Мар сел на пол, привалившись спиной к стене, и принялся чистить ружьё движениями, которые выдавали нервозность. — Это совсем другой уровень. Ты же сам рассказывал, что они тебя не очень любят.

— Помню. И помню, что один заход дал несколько тысяч осколков. Их можно валить пачками, учитывая, что они кучкуются в одном месте. У меня есть способ убить очень много Кошмаров за раз…

— Твои фаерболы прекрасны, но что-то ссыкотно все равно… — хмыкнул Мар. — Дашь револьвер? Мне с ним спокойнее…

— Против Кошмаров он не поможет, — хмыкнул я.

— Где ближайший источник? — спросил Шам, и в его голосе я расслышал не страх, а профессиональный интерес.

— Один за восточной границей Кадии, — ответил Эхо, доставая свои записи. — Километрах в трёх. Я его чувствую каждый день, когда выхожу проверять периметр. Но там не много тварей и до нас они пока не добрались. Закрыть его я планировал в ближайшие пару дней, пока их там не наплодилось.

— В целом определились, — сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я рассчитывал. — Но сначала центр. Мне нужно туда.

— Зачем? — спросил Рокет, и это был первый раз за всё утро, когда он произнёс слово.

Я помолчал, подбирая слова. Как объяснить людям, что тебе снится чёрная жижа, льющаяся из горла твоих друзей? Что ты чувствуешь пульс под землёй, совпадающий с твоим собственным?

— Потому что Город зовёт, — сказал я. — И я хочу понять, чего он хочет.

Прозвучало, конечно, так, что Мар посмотрел на меня как на больного. Но промолчал. Он знал меня достаточно, чтобы понимать: если я решил — я решил, и переубеждать бесполезно.

— Ладно, — сказал он, щёлкнув затвором. — Идём в центр. Но если что-то пойдет не так — я тебя вытащу за шкирку, и мне плевать, что ты там чувствуешь.

— Договорились.

Город менялся.

Не резко, не так, чтобы можно было ткнуть пальцем и сказать: вот здесь начинается другое. Перемена подкрадывалась исподволь, как сумерки — вроде только что был день, а оглянешься, и тени уже длинные, и небо потемнело на два тона, и ты не можешь вспомнить момент, когда это произошло.

Здания становились выше. Не постепенно — скачками, как будто архитектор посреди работы решил, что двухэтажные коробки ему надоели, и начал тянуть стены вверх, к серому небу. Три этажа. Четыре. Шесть. Улицы сужались, и верхние этажи нависали над головой, почти смыкаясь.

— Материал другой, — сказал Рокет, проведя ладонью по стене. Он шёл ближе всех к зданиям и первым заметил. — Не камень. Не металл. На ощупь… тёплый.

Я тоже коснулся стены. Он был прав. Поверхность была гладкой, как отполированная кость, и от неё шло слабое, едва уловимое тепло, словно внутри стены кто-то спрятал грелку.

Ощущение было настолько неестественным, что я убрал руку быстрее, чем собирался.

Тварей не было вообще. Ни одной. Город вокруг нас опустел, как театр после спектакля, — остались декорации, но актёры ушли. И вместе с ними ушла жизнь, оставив только это давящее, тягучее ощущение наблюдения, от которого волоски на руках вставали дыбом.

— Слышу пульс, — прошептал Крис, и в его голосе я уловил нотку, которую раньше не слышал. Не страх, нет. Изумление. — Низкочастотный. Из-под земли. Медленный, примерно раз в три секунды.

— Я тоже чувствую, — сказал я, и это была правда. Нексус внутри меня отзывался на этот пульс, как камертон на ноту. Тихая вибрация в груди, в такт с чем-то далёким и огромным.

Эхо остановился. Просто встал посреди улицы и застыл с закрытыми глазами, и лицо его стало таким, каким я его ещё не видел — растерянным.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — открыл глаза гоблин. — Буквально ничего. Мои навигационные навыки не работают. Я не вижу маршрут, не чувствую тварей, не могу определить безопасные зоны. Как будто кто-то выключил свет.

— Центр Города… Никогда не подумал бы, что однажды туда отправлюсь. Обычно там охрана из крупных Тварей, через которых не пройти. Да и само место давит на мозги, Горыч тому подтверждение. Видел каким он дебилоидом стал после этого? Все ему муштру подавай да дисциплину. А был-то нормальный мужик, и выпить и поболтать можно было.

— Был, да сплыл, — хмыкнул Крис. — Мне казалось он всю жизнь такой отмороженный…

— Не, это его так потрепало, — возразил Шам. — Раньше нормальный был. А сейчас вон вообще с

Биорком свалил, пропускает все самое интересное…

Мы прошли ещё квартал, и Мар вдруг резко остановился, уставившись на стену.

— Грис, — позвал он, указывая на стену слева от себя. — Иди сюда.

Я подошёл и замер. Стена была покрыта рисунками. Не рунами — я бы узнал руны, за последние недели насмотрелся на них до рези в глазах. Это были именно рисунки, схематичные, почти детские. Линии, выцарапанные или вдавленные в поверхность стены чем-то острым, глубокие, как трещины.

Люди. Маленькие фигурки с палочками-руками и кружками-головами. Десятки, сотни фигурок, выстроенных в ряды. Над ними — звёзды, россыпь точек, которые складывались в незнакомые созвездия. А в центре — корабль. Длинный, с закруглённым носом и рядами огней по бортам. Рядом с кораблём — что-то вроде воронки, спирали, закручивающейся внутрь себя.

— Что за каракули? — спросил Шам, подойдя ближе и проведя пальцами по линиям. — Твари научились размножаться, и их детишки теперь портят стены? Не видел такого раньше…

Я стоял и смотрел на рисунок корабля, и внутри что-то тихо, настойчиво ныло. Я видел этот корабль. Не здесь. Во сне. В Колыбели, в самые первые дни, когда очнулся в этом мире и ещё не понимал, где я, кто я и что вообще происходит. Тогда мне снились обрывки — коридоры, капсулы, голоса по интеркому, — и я списывал всё на стресс и шок от перехода. А теперь эти обрывки смотрели на меня со стены, нацарапанные чьей-то рукой неизвестно сколько лет, или столетий назад.

— Идём дальше, — сказал я, отрывая взгляд от рисунков. — Мы близко.

Центр Города оказался площадью.

Мы вышли из узкого переулка, и пространство распахнулось, как будто кто-то раздвинул стены руками. Площадь была большой — метров сто в поперечнике, вымощенная чёрным материалом, гладким и отполированным, как обсидиан. Вокруг стояли здания, но здесь они были другими: не серые коробки, а высокие, стройные башни с заострёнными верхушками, похожие на зубы, торчащие из десны. Между башнями не было ни щелей, ни проходов — площадь была окружена стеной из архитектуры.

А в центре площади был провал.

Не Разлом, каких я уже насмотрелся — это было другое. Пространство, где воздух становился видимым, загустевал и превращался в нечто, напоминающее мутную воду. Круглый участок, метра три в диаметре, где реальность была не совсем реальностью, а чем-то промежуточным, недорисованным.

И мой интерфейс ожил. Перед моими глазами возникло слово, чёткое и яркое, как если бы кто-то написал его огненными буквами прямо в воздухе.

Основа.

— Ого, — выдохнул я.

— Что? — тут же напрягся Мар.

— Интерфейс. Показывает что-то. Впервые за всё время.

— Что показывает? Мы ничего не видим.

— Одно слово. «Основа».

Мы стояли на краю площади, и никто не двигался. Пульс из-под земли здесь был не просто ощутим — он был оглушителен. Не для ушей, для чего-то другого. Нексус внутри меня гудел, как трансформатор, и вибрация отдавалась в кончиках пальцев, в зубах, в затылке.

— Я иду туда, — сказал я.

Мар схватил меня за плечо. Пальцы сжались так, что я почувствовал хватку через куртку.

— Грис, не надо.

— Я должен, Мар.

— Нет, ты не должен. Тебе кажется, что должен, и это разные вещи.

Я посмотрел ему в глаза. Он не боялся, это точно. Мар вообще редко боялся чего-то для себя. Он боялся за меня. И я видел это так отчётливо, что на секунду мне стало стыдно.

— Если я не вернусь через десять минут, уходите, — сказал я.

К чёрту десять минут, — Мар не отпускал плечо. — Я иду с тобой.

— Нет, — я покачал головой и осторожно снял его руку. — Мар. Пожалуйста. Я чувствую… эта штука реагирует на меня. Если пойдём вместе, я не знаю, как оно отреагирует на двоих. На одного — может, и нормально.

Мар не отпускал. Секунду, две, три. Потом разжал пальцы и отступил на шаг.

— Десять минут, — процедил он. — Ни секундой больше.

Я кивнул и пошёл к провалу.

С каждым шагом воздух становился плотнее. Не физически — дышать я мог нормально, ноги двигались нормально, но было ощущение, что я иду сквозь что-то. Сквозь чужое внимание, сквозь чей-то взгляд, направленный на меня со всех сторон одновременно.

Я шагнул в провал.

Мир не изменился. Я стоял на той же площади, видел друзей у края — Мар напряжённый, как взведённая пружина, Эхо с раскрытым ртом, Шам бледный, Крис прижимающий ладони к ушам, Рокет с поднятой винтовкой, направленной в никуда. Всё было на месте.

Но внутри начался другой мир.

Первый образ ударил без предупреждения — как кувалдой по затылку.

Корабль. Огромный, тёмный, в пустоте между звёздами. Коридоры, длинные и одинаковые, освещённые холодным голубоватым светом. Десятки тысяч капсул по обеим сторонам, и в каждой — спящий человек. Лица расслаблены, глаза закрыты. Голос по интеркому, ровный и бесстрастный: «Экспедиционный корпус „Фарадей-7“, время до прибытия — триста сорок суток. Всё штатно». Рутина и тишина. Гул двигателей, настолько ровный и постоянный, что перестаёшь его замечать.

Человек сидит на койке в тесной каюте. Не в капсуле — в каюте, значит, из экипажа. Листает что-то на экране планшета, и я вижу яркие картинки: смешные лица, страницы книг с нарисованными чудовищами, герои с мечами и в плащах. Человек улыбается. У него усталые глаза, но он улыбается этим картинкам, как ребёнок.

Образ оборвался — и на его место хлынул второй.

Красный свет. Тревога. Корабль дергает, будто он во что-то врезался, и всё, что не закреплено, летит к стене. Крики в коридорах, топот ног, хлопанье аварийных переборок.

Капсулы — не все закрыты, три или четыре распахнуты, и люди внутри мечутся, пытаясь активировать крышки. Человек бежит по коридору, спотыкается, падает, поднимается. За обшивкой что-то есть — не звук, нет, звук можно описать. Это было давление, огромное и равномерное, как если бы весь корабль стиснули в ладони великана и начали медленно сжимать. Планшет выскальзывает из рук, экран трескается о пол, мигает, и последнее, что я вижу глазами этого человека, — картинка. Ковбой в шляпе, поднимающий револьвер. Яркая, дурацкая, нарисованная толстыми линиями, как в комиксе.

Третий образ был хуже.

Тишина. Бесконечная, абсолютная, какой не бывает нигде, кроме космоса. Человек в капсуле. Глаза открыты. Он не может двигаться — тело не слушается, как будто между мозгом и мышцами перерезали все провода. Не может кричать — голосовые связки мертвы. Но видит. Видит сквозь стекло капсулы коридор, и коридор пуст, но пуст неправильно. Стены дышат. Медленно, размеренно, как грудная клетка спящего. Металл обшивки перестал быть металлом — он стал чем-то органическим, пульсирующим. Корабль больше не корабль. Корабль стал чем-то другим.

Человек в капсуле спокоен, на его губах улыбка, а глаза медленно закрываются и он проваливается в вечный сон из которого уже никогда не сможет вырваться. Из его груди вырываются облачка с образами: ковбои, зверолюди, магия, интерфейс, как в его любимой книге. Его фантазии и увлечения теперь создают целые миры. И человек счастлив.

Четвёртый образ.

Время прошло. Сколько — непонятно. Годы, десятилетия, может века. Время во сне течёт не так, как снаружи. Но оно всё равно течёт.

Человек в капсуле был стар. Не просто стар — сух как ветка и выжат. Щёки ввалились так глубоко, что скулы торчали остриями, кожа стала пергаментной, полупрозрачной, и сквозь неё проступали тёмные вены, похожие на корни мёртвого дерева. Рот полуоткрыт, дыхание — редкое, мелкое, еле уловимое. Он продолжал спать, но жизнь утекала из него, как вода из треснувшего кувшина, капля за каплей, и остановить это было нельзя.

Образы больше не вырывались из его груди. Ни ковбоев, ни зверолюдей, ни мерцающих рун. Источник иссяк. Колодец, из которого черпали без остановки, пересох до самого дна, и на дне остался только сухой потрескавшийся камень.

Его капсулу оплетали чёрные щупальца — те самые, из моих кошмаров, маслянистые, влажные, пульсирующие в собственном ритме, отличном от ритма корабля. Они присосались к стеклу, к металлу каркаса, к трубкам, которые когда-то поддерживали жизнь в теле, и медленно сжимали. Не чтобы раздавить — чтобы удержать. Не отпустить. Не дать уйти. Всё вокруг капсулы казалось враждебным — стены больше не дышали спокойно, они судорожно дёргались, сокращались, как мышцы в конвульсии. Плёнка на стыках панелей потемнела и загустела. Воздух в коридоре стал мутным, тяжёлым, пахнущим сырой землёй и мертвечиной. Всё вокруг пропахло мертвыми.

Человек не мог проснуться. Он видел сны. Но сны перестали быть его. Что-то чужое, что-то, что пришло снаружи или выросло изнутри — я не мог разобрать, — вползло в его сновидения и начало их пожирать, переваривать, извращать. И фантазии, которые когда-то строили мир, теперь рождали только кошмары. Он был на последнем издыхании, и то, что держало на нём весь этот мир, трещало по швам вместе с ним.

Образы оборвались — как обрезанная плёнка, резко, без перехода и затухания.

Я стоял на площади. Не упал, не потерял сознание, даже ноги не подкосились, хотя, наверное, должны были. По щекам текло что-то тёплое, и я не сразу понял, что это слёзы. Я плакал, но не чувствовал этого — так, как иногда плачешь во сне и обнаруживаешь только утром, по мокрой подушке.

Нексус внутри пульсировал в идеальном унисоне с пульсом под землёй. Два сердцебиения, совпавших до миллисекунды.

Интерфейс мигнул, и перед глазами возникла строка текста:

«Основа обнаружена. Источник: уровень привязки — Первый Слой. Статус: активен. Внимание: контакт невозможен. Требуется уровень души ≥5».

Уровень души. У меня — первый. Пять — это… далеко. Очень далеко. Но контакт возможен, в принципе возможен, и от этого знания что-то внутри сдвинулось, как шестерёнка, нашедшая зацепление.

И ещё — на одну секунду, на одну-единственную секунду, прежде чем я вышел из провала, я почувствовал чьё-то внимание. Усталое. Бесконечно, невыносимо усталое, как взгляд человека, который не спал много лет и давно забыл, что такое отдых. Это внимание коснулось меня — и отпустило, словно у того, кому оно принадлежало, не хватило сил даже на то, чтобы посмотреть дольше.

Я вышел из провала.

Мар стоял в трёх шагах, и по его лицу я понял, что десять минут ещё не прошли, но он был готов рвануть за мной уже через пять.

— Что ты видел? — спросил он, и голос был хриплым.

Я провёл рукой по лицу, стирая слёзы, которые уже высыхали.

— Корабль, — сказал я. — Людей в капсулах. Кого-то, кто строит всё это во сне.

Тишина. Площадь молчала. Башни вокруг смотрели на нас пустыми окнами, и пульс под землёй продолжал отстукивать своё — медленно, мерно, как метроном.

— Ты видел Творца? — спросил Шам, и в его голосе я услышал страх. Настоящий, честный страх, замешанный на благоговении.

— Я не знаю, что я видел, — ответил я. — Но это место… оно неправильное. Всё тут неправильное.

Эхо открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, но я покачал головой.

— Потом. Всё потом. Идём обратно.

Мы шли молча. Город вокруг нас медленно возвращался к норме — здания понижались, тёплый неизвестный материал стен сменялся привычным серым камнем, в переулках начали мелькать тени аниподов, не решавшихся приблизиться к нашей группе.

Я думал.

Корабль. Капсулы. Человек, который не может двигаться, но может видеть. Стены, которые дышат. Сны, в которых можно строить.

То, что видит Творец — или тот, кто строит этот мир, — просачивается в мои сны. Щупальца из чёрной жижи — это судорога спящего, который из последних сил держит реальность от распада, и руки его дрожат, и пальцы соскальзывают.

И ещё — Пассажир. Тот, которого мы с Эхо нашли в прошлый раз, в источнике Кошмаров. Человек в капсуле. Один из тех, кто был на корабле. Один из тысяч одиноких, потерянных лиц, страдающих и видящих все ужасы этого мира.

— Ладно, — сказал я, когда мы вышли за ворота Города и увидели впереди Кадию — живую, шумную, с дымом из труб и стуком молотков. Это отрезвило и я, смог думать правильно и рационально. — Философия потом. Осколки нужны сейчас. Разворачиваемся к восточной границе. Пора немного размять косточки и поджарить парочку тварей.

— Сотен тварей, — кровожадно улыбнулся Мар и лихо покрутил револьвер в руке.