Современная польская пьеса

Доктор Николай Коперник — каноник Фромборкский, астроном.

Иоанн IV — епископ Вармийский.

Георг Иоахим Рэтик — профессор математики в Виттенбергском университете.

Гнафей — писатель.

Плотовский.

Анна Шиллинг — экономка каноника.

Кристина — племянница каноника.

Сестра Беата.

Мать вора Каспара.

Жена вора Каспара.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Декорационная установка может напоминать в общих чертах неф готического собора. Необходимые элементы конструкции: в глубине — вход; сверху — хоры; колонны, отделяющие боковые нефы от главного; под хорами — галерейка, соединенная с амвоном. Правая лестница, ведущая на хоры, открыта.

Сценическая конструкция, хоть ее общий вид и будет ассоциироваться у зрителя с представлением о храме, должна быть откровенно театральной, ибо происходит действие в театре. А поскольку основные персонажи почти не покидают сценической площадки, следует облегчить им пребывание на ней, дополнив оформление соответствующими реквизитом и обстановкой, неуместными в соборе, но в театре вполне уместными. В главном нефе, где происходят почти все сцены с доктором Николаем, могут оказаться, например, стол и высокое резное кресло с гнутыми, перекрещивающимися под сиденьем ножками. Левый из боковых нефов занят Анной, экономкой доктора, и, стало быть, там могут найти место предметы повседневного женского обихода. Другой неф — местопребывание главным образом Рэтика, гостя доктора. Амвон с галерейкой — это нечто вроде малой сцены, на которой даст свои номера Гнафей. Что же касается хоров, где при содействии сестры Беаты царствует епископ Иоанн IV, то они представляют собой вершину здешней иерархии, что и надлежит явственно обозначить.

При всем том, что основные персонажи почти безотлучно на сцене, им нет надобности ни оправдывать свое пребывание на ней чрезмерным количеством побочных занятий, ни отключаться от происходящего. Раз уж они на сцене, то не хуже зрителя видят и слышат все, что там делается, и, во всяком случае, следят за ходом событий, поддерживают с большинством из них контакт, оценивают их. Пусть они даже безмолвны и не принимают непосредственного участия в действии, — все равно, пребывая на сцене, они его свидетели, чем и определяется в каждый данный момент их отношение к происходящему. И последнее замечание: хоть общий вид сцены и должен напоминать полотна раннего Ренессанса с их множественностью планов, фигур и предметов, не следует применять отвратительной техники так называемых «живых картин».

К началу спектакля местонахождение персонажей следующее:

На хорах — е п и с к о п И о а н н и с е с т р а Б е а т а. В правом нефе И о а х и м Р э т и к читает рукопись «De revolutionibus». В левом нефе — К р и с т и н а. На амвоне — Г н а ф е й. В главном нефе — А н н а. Она ожидает доктора Николая, и на ней сосредоточено внимание всех присутствующих, кроме Рэтика.

Из глубины появляется д о к т о р Н и к о л а й. Вид у него усталый.

А н н а. Умер?

Н и к о л а й. Жив.

А н н а. Долго еще протянет?

Н и к о л а й. Для нее (показывает на Кристину) «долго» — это пятьдесят лет. Для него…

А н н а. Пять дней?

Н и к о л а й. Не исключена и такая возможность.

А н н а. Утомился ты.

Н и к о л а й. Просидел у него от часу ночи до двух дня. Оба мы считали каждый уходящий час. Сколько раз били куранты на башне, столько раз он и плакал. Половинчато, правда, — левой стороной лица. Правой уж не сумеет. Суконщик Ян моложе меня на семь лет, два месяца и четырнадцать дней. Но как-то меня не утешает, что у него — последняя стадия болезни, у меня — начальная… Комнатенка вонючая, потолок закоптел от свечей, а на постели — он, герой события. С ним два монаха, три дочки и сын — немой. У младшей внучки понос: гадит пеленки и хнычет — почаще даже, чем пациент. А он и жалок и мерзок. Что делает Иоахим?

А н н а. Все читает.

И о а н н. Чем же это он так зачитался?

А н н а. Держит себя ровно пьяный. Говорил сам с собою, кричал, раз даже плакал.

Р э т и к (не отрываясь от рукописи, деловым тоном). Два раза.

Н и к о л а й. Везет мне сегодня на плакс.

А н н а (чуть помедлив). Мать и жена Каспара спрашивали тебя.

Н и к о л а й. Что им надо?

А н н а. Надо.

Н и к о л а й (раздраженно). Ничего не могу сделать для них. (Помолчав.) Он что же — со вчерашнего дня читает?

А н н а. Я всю ночь просыпалась — тебя ждала. И, как ни взгляну, — у него свет.

Н и к о л а й. Разотри мне руку.

А н н а. Ох, как ты измучился.

Н и к о л а й. Меньше, чем мой пациент. Пока не рассвело, он еще кое-как крепился. А на рассвете его соборовали, и вот с тех пор он все порывался меня о чем-то спросить. Но как ни пыжился, как ни напрягался, разобрать можно было только начало: «А если?..» А затем сплошная невнятица, бульканье какое-то: брлымб… грлымб… Сын его — немой — слушал так, будто все понимает. А самого больного это бульканье привело еще в больший ужас, чем гробовщик, пришедший за заказом.

А н н а. Он видел его?

Н и к о л а й. Все на дверь озирались. Иноки предвкушают милостыньку, родичи — поживу, именуемую наследством, а он ждет неведомого. (Отдергивает руку.) Хватит, уже лучше.

А н н а. Почему — «неведомого»? Человек он был хороший. Куда, думаешь, отправится?

Н и к о л а й. Не интересовался. (Помолчав.) Лекарю не стоит заживаться. Глупо: примешь человека у матери и сам же отдашь его гробовщику. Столь же нелепо и когда болезнь пациента — твоя болезнь. Круг замыкается… И душит. Ломит виски, застилает глаза, цепенеют конечности, жаркие приливы крови к голове… И память. Три года, как лечу его. Все, на что жалуется, знаю сам. Изнутри.

А н н а. Не говори так.

Н и к о л а й (смеется). Бульканья еще не наблюдается. (Зевает. С иронией.) Неусыпное бдение — удел всевечной природы, человеку же свойственно в меру поспать. Верно?

А н н а. Отдохнешь?

Н и к о л а й. Пришли ко мне потом Иоахима.

А н н а. Хорошо. (Возвращается к Кристине.)

Николай остается один. Отдыхает.

К р и с т и н а. Ну, что сказал?

А н н а. Не спрашивала.

К р и с т и н а. Почему?

А н н а. Скажет и так.

К р и с т и н а. Хм! А если он скажет: надо, необходимо, ничего не поделаешь, — что тогда?

А н н а. Уеду.

К р и с т и н а. Только и всего?

А н н а. А чего же еще? Хватит.

И о а н н. Воистину: хватит. Дорогая сестра Беата! Что пишет нам по известному делу достопочтенный и любезный старец, друг наш и ученый доктор, каноник Николай?

Б е а т а. «Преосвященный отец и всемилостивейший государь. Преподанное мне вашим преосвященством наставление почитаю более, нежели отцовское. Восприял его всем сердцем, хоть твердо памятую и предшествующее увещевание…».

И о а н н. Так… так… Слушаю…

К р и с т и н а (Анне). Слушай и ты!

Б е а т а. «Спешно сыскать другую находящуюся со мной в родстве и усердную в работе экономку оказалось весьма хлопотливо. И все же решил я положить делу конец…»

И о а н н. Вполне разумно.

Б е а т а. «…дабы, однако, ваше преосвященство не сочло, что я пытаюсь оттянуть время, назначил предельный срок. Стремлюсь по мере возможности соблюсти осмотрительность, чтобы не нанести обиды добродетели…»

И о а н н. До чего отвратительный слог!

Б е а т а. «…а равно и не прогневать ваше преосвященство, снискавшее своими щедротами мое почтительное уважение и горячую любовь…».

И о а н н (смеется). Великолепно.

Н и к о л а й. «Повергая к стопам вашего преосвященства все, чем только располагаю…»

И о а н н. Чем же это он располагает?

Б е а т а. «…остаюсь вашего преосвященства всепослушнейший…»

А н н а. Всепослушнейший?

И о а н н (не без горечи). «Николаус Коперникус».

К р и с т и н а (разразилась смехом). Всепослушнейший, повергая к стопам! Дабы не разгневать добродетель, снискавшую уважение и горячую любовь.

А н н а. Хватит тебе!

К р и с т и н а. После стольких лет — месяц сроку! Постыдилась бы! Что было-то между вами?

А н н а. Мое дело.

К р и с т и н а. Не совсем, значит, твое, раз сам епископ, о ком…

И о а н н (заинтересован). О ком… что?.. Дальше…

Молчание.

Р э т и к (начинает читать вслух). «…Quam circa solem esse centrum illorum orbium».

Н и к о л а й (словно разъясняя). …Что солнце является центром их орбит.

И о а н н. Мало им того, что форму Земли изменили! Что бы сказал святой Лактанций? Напомни-ка мне его, сестра.

Б е а т а (цитирует). «Может ли человек дойти до такой степени сумасбродства, чтобы уверовать в существование мест, где все наоборот, где деревья растут вниз, а дождь льет вверх? Противная здравому смыслу идея, будто Земля шаровидна…».

И о а н н (смеется). Бедняжка Лактанций! (Серьезно.) Как он, однако, умел излагать этот вздор!

Б е а т а. Что, ваше преосвященство?

И о а н н. Ничего, дочка. Напомни мне это очаровательное местечко из святого Августина: «Возглашая сущими…»

Б е а т а (цитирует). «Возглашая сущими страны, расположенные по другую сторону земного шара, дерзаешь отрицать происхождение тамошних жителей от Адама и Евы. Ибо: могли ли переправиться через океан прародители наши?!»

И о а н н. Они? Нет. Зато Ной — мог. Вот ведь как, Августин! (Снова смеется.) Надо быть сугубо осторожным, когда пишешь на подобные темы. В них таится огромная сила. Сила насмешки.

Р э т и к (над рукописью). «Quam circa solem…»

К р и с т и н а. Солем, молем, волем… Стоит ей услышать пять латинских слов, и она уже ходит на задних лапках, уже ко всему готова. Даже к тому, чтоб выгнали ее. Как уличную девку из чужого дома.

А н н а. Дом не мой.

К р и с т и н а. Чей же?

А н н а. Его.

К р и с т и н а. До чего ж вы оба противны! Думать о вас не хочу, смотреть на вас тошно! Ты ж еще баба в соку: лицо и все остальное. На тебя парни заглядываются. К венцу, думают, поздновато, а остальное в самый раз.

И о а н н. То-то и оно, дорогая сестра, то-то и оно, Николай.

К р и с т и н а. Трубач мой и тот — так на тебя вылупился… Пусть только попробует еще раз: повыбью ему глазища его собственной трубой!

А н н а (смеется). Дурочка ты!

К р и с т и н а. Дурочка?! Все мы в этом доме дураки! Один он умный. Всепослушнейший! Наш достопочтенный мудрец! Посмотрел бы он, как его комедианты на ярмарках показывают — животики надорвешь. Ты ему вот уж пятнадцать лет мусор из-под ног выметаешь, а он по одному только слову жирного пьянчуги всепослушнейше гонит тебя из дому.

А н н а. Не выгнал ведь.

К р и с т и н а. Да не защищай хоть ты его! Где твоя бабья гордость? Уж если…

А н н а (бьет ее по лицу). Получила?

К р и с т и н а. Получила! А ты?..

А н н а. Девятнадцать лет тебе, и не головой ты думаешь, а брюхом. А как надует его тебе твой трубач детворою, заквохчешь — саму себя забудешь, — и уж по гроб жизни достанет тебе счастья: то ты со своим трубачом-усачом, то у тебя в пеленках что-то пискнуло, то стряпню пожирнее, то поострее. Знаю. Сама хотела быть квочкой. А вот… Мусор ему из-под ног выметаю — шестнадцать лет и четыре месяца уже. И никто у меня этого не отнимет — даже в пекле. Побожиться готова: скорее он звезды свои позабудет, чем мой мусор. И еще я знаю: коли гонят с глаз долой — это иногда тоже чего-нибудь да стоит. Было бы с ч ь и х глаз!

К р и с т и н а. Врешь!

Анна замахивается на нее. Кристина отбегает.

Оттого и бить хочешь, что врешь!

А н н а. Ты-то почем знаешь?

К р и с т и н а. Брюхом думаю. (Кричит.) Да уйди ты от него первая. То-то ему будет приятная неожиданность. Рот небось разинет от удивления. Упреди его — чего ждать, пока сам он достойно и благочинно предастся усладе самопожертвования. Ведь ихнего брата хлебом не корми — дай только пострадать за бабий счет. Тем более когда не на все уже хватает силенок и можно прослыть мучеником на даровщинку.

А н н а. Захотелось с другой стороны?

К р и с т и н а. Ничего мне не захотелось.

Обе молчат.

И о а н н. Сестра Беата! Мы позабыли о сегодняшней почте.

Б е а т а. Да, ваше преосвященство.

И о а н н (с радостью). Вот это? Что за письмо?

Б е а т а. Его преосвященство архиепископ Лундский пишет вашему преосвященству из Испании.

И о а н н. Ну что же ты — читай!

Б е а т а. «Сообщают, что император…»

И о а н н. Дальше.

Б е а т а. «…Герцог Альба прислал…»

И о а н н. Плевать мне на старого шептуна! Дальше!

Б е а т а. «…В субботу наведался к твоей…»

И о а н н. Ну? Ну?

Б е а т а. «…к твоей скромнейшей из скромных — госпоже Изоре. По испанскому обычаю, облобызал ее ручки, по римскому — ножки… et caetera. Но не только ручки и ножки облобызал я у Изоры и у прелестной дочурки твоей Иоанны…»

И о а н н. Доченька!

Б е а т а. «…но и поцеловал обеих, по христианскому обычаю, в уста. Затем мы все втроем наслаждались… угадай чем? Толедским вином!»

И о а н н (смеется). Ах, старый греховодник! (И вдруг — со злобой.) Ты и представить себе не в состоянии, сестра, чем угрожала мне эта «скромнейшая», если не пришлю ей денег.

Б е а т а. Не в состоянии, ваше преосвященство!

И о а н н. Грозилась, что мое дитя, дщерь мою, мою дочурку отдаст сводницам! На растление!

Б е а т а. Растление?

И о а н н. Да-да! Разумеется, это был всего лишь шантаж. Примитивный, хотя и действенный. Но… пусть бы только попробовала! Нашлись бы еще и в Мадриде и в Толедо скромные, расторопные людишки, которые и за четверть посланной суммы могли бы поудержать скромнейшую от чего бы то ни было. (Расчувствовавшись.) Ах, моя Изора, pulchra e preciosa. Что творит с нами время! Помнишь, я писал:

Б е а т а. Да, ваше преосвященство.

И о а н н. Идиотка! (Рэтику.) Что это ты там снова разыскал?

Р э т и к (глядя на доктора Николая). То, что древние объяснить хотели, исходя из недвижности Земли, мы, исходя из ее движения, объясним?

Н и к о л а й. Обстоятельнее и проще.

Г н а ф е й (расхохотался). Что коза снесла яйцо! И что дождь реку зажег! Чуешь, дичь, галиматья и паки и паки враки! (Злобно.) Ты, провинциальный попик, чиновничек, фельдшеришка! В этой дыре, у местных мужланов и баранов, ты еще можешь сойти за «мужа великой учености». Только не у меня! Торчишь на башне, глазеешь в небо, а людей воистину культурных не удостаиваешь даже ответным кивком. Погляди-ка сюда! Вот ты у меня где — на кончике этого пера, как жаба в журавлином клюве. Показать тебя всему свету, а?

И о а н н. Тише там!

Г н а ф е й (смиренно). Ваше преосвященство!

И о а н н. Чего тебе?

Г н а ф е й. Смиреннейшая просьба. Был в свое время ввергнут святой церковью в дельфтскую темницу. Осознал свои грехи и заблуждения. Отбыл покаяние: на голове клобук пламенеющий, руки в тугой крест скручены. Уразумел, угомонился. Перестал писать о развлечениях святого отца, об исповедниках в женских обителях. И все же кто-то кому-то когда-то что-то напомнил — и на́ тебе: еще два года гнил за решеткой в Гааге — на хлебе одном да на браге.

И о а н н. Брага хоть была ничего?

Г н а ф е й. Вроде псиной мочи!

И о а н н (хохотнув). Сравнивать доводилось?

Г н а ф е й (его все больше душит злоба). В Брюсселе обжарил губы на костерке. А в Гааге? Волосы уже стали курчавиться от огня! Присмирел, унялся — выше каноника пером не зарюсь. Но уж хоть на каноника-то дайте соизволенье! Мой талант — в смехе, ваше преосвященство! Что же мне с ним делать? В землю зарыть? За чьим овином? (Показывая на доктора Николая.) Этот заслужил! Как никто другой заслужил! Гордынею и невежеством, гордынею и сумасбродством! Гордынею и развратом!

И о а н н (кричит). Тише!

Г н а ф е й (про себя). Боже, куда я попал! К неучам и попам. Что за гнусная звезда привела меня в этот край?! Для чего я родился поэтом? Чтобы здесь, над вонючей Вислой, обучать сопливых недорослей сложению и вычитанию?.. Ведь вместо умножения их учат размножению: шлюх тут хватает… Амстердам, Брюссель, Гаага… ах, когда же узрю тебя вновь, о Фландрия?! Подохну тут — либо со скуки, либо со страху! (Повысив голос.) Так как же? Даже над этим старым болваном не дозволено мне смеяться?

И о а н н. Дозволено, дозволено. Лишь бы не слишком громко.

Г н а ф е й. О, благодарю, ваше преосвященство. Нет в мире края прекрасней, чем Вармия, и никто не сравнится в милосердии и гуманности с епископом Вармийским Иоанном Четвертым!

И о а н н (смеется). Громче.

Г н а ф е й (во всю глотку). Никто не сравнится милосердием и гуманностью…

И о а н н. Хватит! Хватит!

Молчание.

К р и с т и н а (Анне). Не пойдешь к нему?

А н н а. Он утомился. Спит.

К р и с т и н а. Неправда.

А н н а. Позовет — пойду.

К р и с т и н а. Кто из вас больше перетрусил — он перед епископом или ты перед ним?

А н н а. Остерегись — последний раз говорю! Он брат твоей матери, наследство тебе оставит, ты его как отца родного чтить должна. А нет — так еще пожалеешь, что вообще научилась смеяться.

К р и с т и н а. Чтить? За то, что он тебя…

А н н а. В мои дела не суйся!

К р и с т и н а. Бога об этом попроси!

А н н а. Скажи спасибо, что понимаю я тебя, а то сидеть бы тебе в погребе с крысами. Не меня ты жалеешь — себя. Боишься, что когда-нибудь и тебя выгонят из-под твоего трубача.

К р и с т и н а. Неправда!

А н н а. Правда, миленькая, правда. Насквозь тебя вижу — потому только и не даю волю рукам. Но еще раз его облаешь, отлуплю. Да ты понимаешь, о ком у нас речь, кого ты порочить вздумала?! «Ее трубач»! Тоже — нашла мужчину.

К р и с т и н а. Не беспокойся — мужчина что надо!

А н н а. А ему весь город кланяется, вся Вармия знает его, и даже в Кракове, в Кенигсберге, в Кремоне слыхали о нем! Племянник великого епископа Луки, королевского друга и королевского врага! Заседал в сеймах, речи там держал, два мемориала сочинил. Обучался в Кракове и в Падуе, видел в Риме святого отца в великом юбилейном году и был допущен поцеловать ему ступню. Всей Вармией правил и оборонял ее от крестоносцев. Управлял епархией, был наместником капитула. А нынче? Сам принц Альбрехт, хозяин твоего бродяжки, письма ему шлет, лекарской помощи просит, а ты у меня тут скалишь зубы, воешь, как сучка на луну. Вот тебе мой приказ: ступай к доктору, руку ему поцелуй, а потом на колени — десять раз «Отче наш» и десять «Во здравие», а если нет — в погреб! Он муж великий и достойный — заруби это себе на носу! А что звездами развлекается, так отчего бы барину и не поразвлечься — хоть дерьмецом коровьим, хоть чем другим. И никакому хаму, никакому трубачу засмарканному дела до этого нет! Ступай!

К р и с т и н а (с напускной покорностью). Иду, «тетя»! (Подходит к доктору Николаю и под бдительным надзором Анны целует ему руку. Доктор Николай дремлет. Кристина возвращается на левую сторону сцены и, став на колени, приступает к возложенной на нее епитимье.)

Р э т и к. Конец книги шестой. (Закрывает манускрипт, подходит к доктору Николаю, целует ему руку.)

Н и к о л а й. Прочел?

Р э т и к. Господин учитель!

Н и к о л а й. Что можешь сказать?

Р э т и к. Я ехал к тебе через пол-Европы.

Н и к о л а й. Ты еще совсем молод.

Р э т и к. Люди, наделенные мудростью, передают твое имя из уст в уста — как тайну. Первый раз я услышал его в Цюрихе. Мне тогда было шестнадцать лет. Потом я слышал, как имя твое повторяли в Баварии, Саксонии и Тюрингии — привезли эту тайну путешественники из Фландрии и Феррары. Толком никто ничего не знал. Как о пути в Индию. И я решил: узнаю. Путь мне лежал покороче Колумбова, но не терпелось добраться — сильней. И чем ближе — тем больше страхом мучился. Что все окажется чепухой, смеха достойным вздором. В лесах выли волки. Дикие пчелы загрызли мне лошадь. Трижды я видел, как кнехты сжигали села. Песни они при этом горланили самые залихватские, но слышно их было все же не так, как тех, что горели в огне. И вот, наконец, показали мне Фромборк, Фровенборг, Гинополис — город женщин.

И о а н н. Чей?

Р э т и к. Увидел башню, воздвигнутую между землею и небом, — прямо под восходящей луной. Хотел повернуть назад! Усомнился — во всем усомнился: в тебе, в себе, в миропорядке.

Н и к о л а й. А сейчас?

Р э т и к (падает на колени). Учитель мой! Если когда-нибудь родина будет мною гордиться, если ангелы возжелают распахнуть пошире пред Иоахимом райские врата, то только потому, что удалось мне превозмочь в себе труса.

Н и к о л а й. Встань!

Р э т и к (продолжая свое коленопреклоненное воркованье). Ибо ведомо мне: даровал милостивый господь мужу превыше других в астрономии ученому, господину учителю моему, царство без конца и без края. Дабы для открытия звездных истин восхотел управлять тем царством, умножать его и стеречь.

Н и к о л а й (резко). Встань сейчас же.

Рэтик встает.

И о а н н. В речах его нет смысла, сестра Беата! Что он там мелет?

Г н а ф е й. Как вел слепой глухого через лес! (Смеется.) Купим гуся с жирненьким задом и перышками получше. И изобразим. Изобразим следующее…

И о а н н. Все это абсолютно лишено смысла.

Б е а т а. Лишено, ваше пре…

И о а н н. Позвать Плотовского.

С е с т р а Б е а т а исчезает на мгновение и тут же возвращается с П л о т о в с к и м.

Н и к о л а й. Прочел, стало быть. И понял?

Р э т и к. Понял.

Н и к о л а й. Все до конца?

Р э т и к. Я записи вел.

Н и к о л а й. Покажи.

Рэтик подает свои записи доктору Николаю, который внимательно их просматривает.

И о а н н. Что это, собственно, означает? А, Плотовский?

П л о т о в с к и й. Ваше преосвященство! Осмелюсь доложить, что каноник Фромборкский все так и пребывает в непотребстве.

И о а н н. Конкретнее, Плотовский, конкретнее.

П л о т о в с к и й. Ваше преосвященство сам видит.

И о а н н. Хочу от тебя услышать.

П л о т о в с к и й. Хорошо, ваше преосвященство. Во-первых: вопреки двукратному и совершенно явно выраженному предупреждению касательно так называемой «экономки» Анны, единственное, на что решился каноник, — отправить в курию угодливое письмо. По сути же — ничто не изменилось. «Экономка» по-прежнему проживает в башне. Не начала даже собираться и об отъезде, насколько мне известно, не помышляет. Более того. Не выказывает надлежащей твердости, внимая подстрекательским речам Кристины, племянницы каноника, каковая юная особа бросила монастырь, предпочтя его замужеству. Нареченный — трубач из оркестра лютеранского принца Альбрехта.

И о а н н. Во-вторых?

П л о т о в с к и й. К канонику прибыл не столь давно молодой профессор из Виттенбергской учельни Георг Иоахим Рэтик.

И о а н н. Сведения!

П л о т о в с к и й. Год рождения — тысяча пятьсот четырнадцатый, место рождения — Фельдкирх, в Рэтии, наречен двойным именем — Георг Иоахим, подлинная фамилия — фон Лаухен, Рэтик — псевдоним. К изучению наук приступил в шестнадцатилетнем возрасте в Цюрихе. Путешествовал: Италия и, разумеется, Швейцария. В Базеле — контакты с чернокнижником Парацельсом. Восемнадцати лет переселяется в Саксонию, в Виттенберг. Там сводит дружбу с… Филиппом Меланхтоном.

И о а н н. Та-ак?

П л о т о в с к и й. По совету Филиппа посвящает себя математике и по его же протекции получает кафедру в тамошнем — подвергнутом анафеме — университете. Опекаем также и другими представителями местных кругов: доктором теологии Мартином Лютером…

И о а н н. Та-а-ак?

П л о т о в с к и й. …и бургомистром города, известным живописцем Лукою Кранахом.

И о а н н. Слышала, сестра?

Б е а т а. Слышала, ваше преосвященство!

И о а н н. Восхитительно! Итак, ты утверждаешь, Плотовский, что приятель этих господ намеревается нынче свести дружбу с нашим доктором?

П л о т о в с к и й. В самую точку, ваше преосвященство.

И о а н н. Конкретнее, любезный.

П л о т о в с к и й. Рэтик прибыл в качестве агента издательской фирмы Петреус, чтобы оценить известную в узких кругах, но широко совершенно неизвестную рукопись каноника, а также в случае необходимости посредничать в публикации таковой.

И о а н н. И как он ее оценил?

П л о т о в с к и й. Потрясен, ваше преосвященство.

Г н а ф е й (визгливо).

И о а н н (угрожающе). Тише ты, писака! (Плотовскому.) Дальше.

П л о т о в с к и й. Третье. Постоянно уклоняясь под предлогом нехватки времени от визитов к вашему преосвященству, каноник Николай находит время на многократные и многочасовые лекарские визиты к больным простолюдинам. Четвертое. Пренебрегая общественным мнением, каноник выразил согласие принять у себя жену и мать вора-святотатца Каспара, приговоренного, как известно, к четырехкратному клеймению, отсекновению рук и обезглавливанию при помощи меча.

И о а н н (смеется). Пятое и самое важное. Вакантное местечко, на которое рассчитывал любезнейший Плотовский, было предоставлено достопочтенным старцем его родичу Рафалу Конопацкому. Так?

П л о т о в с к и й. Так.

И о а н н. И посему?..

П л о т о в с к и й. И посему.

И о а н н. Свинья ты, мой милый.

П л о т о в с к и й. Человек, ваше преосвященство.

И о а н н. В грех впадаешь.

П л о т о в с к и й. Получу отпущенье.

И о а н н. Еще не сразу, любезный. Мерзок ты мне сегодня.

П л о т о в с к и й. Человеку свойственна мерзостность, ваше преосвященство. (Кланяется.)

И о а н н. Не в этом суть, Плотовский. Математик-то он хороший, птенец этот?

П л о т о в с к и й. Отличный, ваше преосвященство. (Исчезает.)

И о а н н. Восхитительно.

Б е а т а. Да, ваше преосвященство.

Молчание.

Н и к о л а й (дочитав заметки Рэтика, прячет их у себя). Прочел — вижу.

Р э т и к. Прочел.

Н и к о л а й. И что дальше?

Р э т и к. Учитель мой! Мир ожидает слов твоих, как Лазарь слова «восстань!». Дрожит Земля, готовая начать свое великое движение. Небо обретает наконец свойственную ему беспредельность. А ты спрашиваешь меня: что дальше?

Н и к о л а й. Не терплю метафор. Ответь попросту: полагаешь это пригодным к печати?

Р э т и к. Учитель мой! Да я ведь… Ехал!.. Пол-Европы!.. И знаю теперь: в центре орбит — солнце! А ты!.. А я!.. Учитель мой! Да разве?.. Что мне сказать?.. На колени!

И о а н н. Перед кем?

Р э т и к. Здесь вот — на колени! Немедленно, сегодня же, в печать! (Смеется.) Издателю я обещал сенсацию. Выплатил мне прогонные, заплатит и за лошадь. Но я-то, я! И в мыслях ведь не было, и не снилось ведь никогда, что именно мне!.. Что именно я!.. Рэтик, Георг Иоахим Рэтик — вот так когда-нибудь близ тебя… вместе с тобой…

Н и к о л а й. Это уже звучит убедительно.

И о а н н. Еще бы!

Н и к о л а й. Честолюбия тебе, гляжу, не занимать. Если книге моей суждено будет снискать успех…

Р э т и к (смеется). Успех?!

Н и к о л а й. Охотно его разделишь?

Р э т и к. Я?! Разумеется! Но… (Через мгновение — уже успокоившись.) Если я даже согреюсь в лучах твоего солнца, что тут дурного?

Н и к о л а й. Решительно ничего.

Р э т и к. Да и вообще ты высказался столь исчерпывающе, что дополнить тебя я бы не смог. Слишком уж далеко мне до тебя, чтобы соавторствовать. Или красть.

И о а н н. Смекалистый птенчик.

А н н а. Закончила?

К р и с т и н а. Аминь. (Поднимается.)

А н н а. Садись вот здесь. (Усаживает ее так, чтобы ей не был виден Рэтик, сама же совершенно явно подглядывает за двумя мужчинами, прислушиваясь к их беседе.)

Р э т и к. Стариков я не люблю. Примириться с собственной смертью еще успею когда-нибудь — времени много, — а до смерти чужой мне нет дела. Зато слава чужая для меня что хлыст — подстегивает, возбуждает, — и в путь я сюда собрался также еще и поэтому. При Меланхтоне не очень-то отличишься. Лютера не переговоришь.

Н и к о л а й. Ну меня карьеры не сделаешь.

Р э т и к. Заблуждаешься, учитель! Сделаю! Сделаю… Да и плевать мне на нее теперь. Еще три дня назад полагал я, что либо от смеха здесь лопну, либо до смерти устыжусь собственной наивности. Чего, мол, понесло тебя, шута горохового, в такую даль? Вот о чем за час до встречи спрашивал Иоахим Иоахима. А сейчас… (После короткой паузы.) Молчишь?

Н и к о л а й. Старик я уже. Слушаю.

Р э т и к. Так чего ж ты молчишь, раз старик? Сам ведь сказал: тридцать уже лет ведомо тебе то, что прочел я сегодня.

Н и к о л а й. Сорок.

Р э т и к. Бумага гниет, плесневеет. Никто из смертных не ведает больше, чем ведаешь ты. А безмолвствуешь, словно бог. Ты же не бессмертен.

И о а н н. Весьма, весьма смекалистый юнец.

Н и к о л а й (засмеявшись). Совсем наоборот, Иоахим. Смертен — и чем дальше, тем больше. Это приходит с возрастом.

Р э т и к. Чего ты ждешь?

Н и к о л а й. Вечер еще не скоро. Успеем и потолковать, и потрапезовать, и посудачить, и понаблюдать за Плеядами. Ночь обещает быть ясной. Спешить некуда.

Р э т и к. Как это — некуда? Наука, знание, слава, человечество…

Н и к о л а й. Что?

Р э т и к. Вся Земля…

Н и к о л а й. Что тебе известно о Земле? А человечество — что это такое? Humanitas, humanitatis… Какое склонение?

И о а н н. Третье!

Н и к о л а й. Ну и что из этого? Анна!

А н н а (входит). Да?

Н и к о л а й. Что такое человечество?

А н н а. Люди.

Н и к о л а й. Какие?

А н н а. Всякие.

Н и к о л а й. Какие именно — всякие? Те, что уже умерли, те, что живут, или те, что еще только имеют родиться?

А н н а. Не знаю. (Помолчав.) Тебе нужно что-нибудь?

Н и к о л а й. Нет.

А н н а. Хорошо. (Выходит.)

К р и с т и н а (со смехом). Благословенны покорные сердцем.

И о а н н (машинально). Аминь. (Спохватывается.) Которая из них богохульствует?

Б е а т а. Не знаю, ваше преосвященство.

Н и к о л а й (Рэтику). Так что же ты мне хотел сказать?

Оба недружелюбно молчат.

И о а н н. Представь себе только, сестра: наш достопочтенный старец был одним из самых веселых, самых обаятельных студентов на факультете математики и астрономии Краковского университета. И что забавно — год его поступления был тем самым годом, когда Колумб открыл Америку, кардинал Борджиа удостоился папской тиары и мавры завоевали Гренаду! А мыслить его обучил человек воистину необыкновенный — профессор Войцех из Брудзева. Но развлекаться он тоже умел. Вместе с братом своим Андреем растранжирили в Падуе тысячу скудо за два месяца. Поговаривают, что в пятисотом году, на юбилее Христа, когда пятьсот обнаженных девиц отплясывали перед незабвенной памяти святым отцом Александром Борджиа…

Б е а т а. Да почиет в мире душа его…

И о а н н (утихомиривает ее жестом). Аминь, аминь. А тот малец (показывает на Рэтика) снова нахохлился. Attenzione![36]

Р э т и к. Стало быть, это правда, господин учитель!

Н и к о л а й. Что — правда?

Р э т и к. Что ты боишься.

Н и к о л а й. Да.

Р э т и к. Чего?

И о а н н. Кого?

Н и к о л а й. Нынче уж не припомню, где мне впервые пришла в голову эта идея. Идея сама по себе — еще ничто. Но с самого же начала не озарением она была для меня — скорее, кошмаром.

И о а н н (смеется). Мы, старики, тоже любим поговорить.

Н и к о л а й. Было это, во всяком случае, еще до того, как ты появился на свет, — где-то в пути между Краковом, Падуей и Феррарой. И я решил… когда?.. Во время второго пребывания в Кракове… Или во время третьего?.. (Несколько мгновений бешеной злобы.) Память! Моя память! (Успокоившись.) В общем — давно. Решил я не поддаваться. Идея без доказательств годится только для игры ума. Стишками я уже не балуюсь.

И о а н н. Как он, однако, мнит о себе!

Г н а ф е й. Ах ты, гриб поганый! Ну ничего — растопчу еще я тебя!

Н и к о л а й. И вот тщусь в поисках доказательств. Тридцать шесть лет. Вопрос себе задаю: а если?.. Оставил торные дороги, стал провинциальным чиновником. И — чего уж тут скрывать — боялся. Италию вблизи видел. Шум, многолюдство, великолепие. И смерть на каждом шагу. Где еще подают такие вина и такие отравы в вине?! О науках и искусствах я уж не говорю. Юношей я был скромным — вернулся в провинцию. И не так уж поразила меня весть о том, что по приказу очаровательного принца Альфонса один мой хороший дружок, помешанный на исследовании кровообращения у животных, был в восемнадцать лет сожжен на костре. Искал доказательств — ему и доказали. Что поделаешь, Иоахим, — страх перед костром свойствен человеку. Но над рекою Вислой святое пламя — зрелище не частое, и ни научные, ни художественные круги его еще не изведали. Если не считать пожаров метеорологического происхождения или военного — на отсутствие которых ввиду близкого соседства бывших крестоносцев жаловаться трудно, — климат здесь вполне сносный. Попрохладнее, поздоровее.

Б е а т а (истерически). Ваше преосвященство!

И о а н н (резко). Тихо!

Н и к о л а й. Доказать! Но что и кому? Главное — что? (Помолчав.) Заметь себе, Иоахим: в покое и безопасности влачили мы, смертные, свое земное существование. Под всевидящим оком творца. Господь во благости своей не только сотворил нас по образу и подобию своему, но и место для жилья нам выбрал поспокойнее — в самом центре мироздания. Опоясав его притом девятью сферами на манер фортов и стен крепостных, оберегающих установленный порядок и бодрость духа нашего. Он охранил нас от страха перед бесконечностью… бесконечностью не своей, а вселенной. Жалкие и смертные, завшивленные и прокаженные, слепые в день рождения и в день кончины — прах, персть и тлен. Но зато — подумать только! — в самом центре небес. В таком местечке можно даже себе позволить быть прахом, перстью и тленом. А?

Г н а ф е й (в ярости). Прокаженные?! Вздумалось свинье кулинарией заняться! Знай сверчок свой шесток — о себе говори!

И о а н н. Брат каноника, дорогая сестра, был и впрямь прокаженным и даже позволял себе шантажировать членов капитула в случае задержания жалованья. (Смеется.) Выплачивали ему, конечно, — лишь бы не являлся на их сходбища.

Н и к о л а й. Не исключена и такая малоприятная возможность, что доказательства мои обернутся своего рода бедствиями. Математике это понятие чуждо. Но математика применяется в разных целях. Для исчисления баллистической кривой, например, для расчета прочности орудийного ствола или еще для чего-нибудь в этом роде.

Р э т и к. Учитель!

И о а н н. Не мешай ему!

Н и к о л а й. Непокорных ангелов, если не изменяет мне память, господь низверг в бездну. Я не проявлял непокорства. Занимался только тем, что наблюдал за явлениями, от меня не зависящими. И, однако, понес кару. Ты говорил: Земля ждет. (Рассмеявшись.) Да что ты знаешь обо всей Земле? Я был первым, кто «низвергся в бездну». На моих глазах милосердный господь наподдал нашему смешному шарику в зад и отбросил его из центра мироздания к самой что ни на есть околице вселенной. Так что же представляет собой Земля? И что представляет собой человек, если Земля есть то, что она собой представляет?

И о а н н. Записать, Беата!

Н и к о л а й. Человечество, ты полагаешь, ждет?

Р э т и к. Мне нечего сказать.

Н и к о л а й. Лжешь!

Р э т и к (помолчав). Мой учитель — трус.

Н и к о л а й. Эта возможность тоже не исключена. Не столь страшит меня брань невежд, сколь собственное невежество. Болван! Как избежать ошибок — и сопряженного с ним позора, — если всего тридцать пять лет было дано мне, чтобы найти доказательства тех движений, которые твое «человечество» не научилось еще рассчитывать?!

Р э т и к. Жаль!

Н и к о л а й. Так как: снизойдешь к смиренным оправданиям скромного ученого из провинции?

Р э т и к. Нет!

Н и к о л а й. Уйди отсюда!

Р э т и к. Не уйду!

А н н а (завидев у входа двух женщин, Кристине). Не пускай их!

Но ни переполох Анны, ни протесты Кристины не помешали женщинам ворваться на сцену. Это ж е н а и м а т ь вора Каспара.

Сейчас нельзя! Попозже!

М а т ь. Когда?

Ж е н а. Когда попозже?!

А н н а. Он просил передать, что…

Н и к о л а й (выходит навстречу женщинам). Ничего не могу для вас сделать.

Ж е н а. А выслушать?

Н и к о л а й. Прошу. (Пригласив их жестом следовать за ним, идет к среднему нефу.)

И о а н н. Это кто такие, сестра Беата?

Б е а т а. Согласно донесению Плотовского, мать и жена вора-святотатца Каспара, осужденного на четырехкратное клеймение, отсекновение рук, а также обезглавливание с помощью меча.

И о а н н (прыснув). Восхитительно.

Увидев входящих с доктором Николаем женщин, за которыми следуют Анна и Кристина, Рэтик хочет удалиться.

Н и к о л а й. Останься, пожалуйста. Мы еще не кончили. (Женщинам.) Слушаю.

М а т ь. Преподобный отец!

Ж е н а. Не вой!

М а т ь. Пощады просим, господин доктор! Смилуйся, ваше преподобие, сжалься!

Н и к о л а й. Только бог может теперь смилостивиться над ним.

М а т ь. А ты бы ему помог, ваше преподобие!

Н и к о л а й. Я? Богу? (Резко.) Его судили, был приговор. Закона мне не изменить.

М а т ь. Разбойник на кресте получил прощение.

Н и к о л а й. На кресте.

М а т ь. Преподобный господин доктор!

Н и к о л а й. Доказательства того, что сын твой, а твой муж повинен в четырехкратном воровстве, в том числе одном святотатственном, зиждились на ваших собственных признаниях. Вы сами преподнесли им основания для приговора.

М а т ь. Знал бы ты, доктор преподобный, как меня допрашивали! Ноженьки веревкой — и к колесу, а рученьки под винт, и давай его закручивать. Глянь, как поработал милостивец наш палач! (Разматывает тряпки, обнажая искалеченную ладонь.) Вон как поразговаривали со мной, прежде чем я заговорила.

Ж е н а. Не ори! Спрячь руку!

А н н а. Идите отсюда, женщины.

Н и к о л а й (резко). Я не просил о помощи. (Жене.) Он что ж — невиновен?

М а т ь. Отец преподобный, у меня и свидетель есть! Предстало мне нынче ночью сияние, восторг обуял, и голос — беленький такой и мягкий, словно из пуха гусиного, — поведал: не сделают с ним ничего, потому как нет на нем той вины, что они говорят. А я ему тогда; не сделают, значит? А он мне: не сделают, верно тебе говорю! А я ему снова: верно не сделают? Тут уж он осерчал: сказано тебе, глупая баба, не сделают — значит, не сделают! И во гневе своем ангельском хрясь меня пониже спины и наказал идти к господину доктору, пусть, мол, докажет в суде, что не виноват мой Каспар.

Р э т и к. Пусть докажет?

Н и к о л а й (жене, резко). Я тебя спрашивал: муж невиновен?

М а т ь. Лучшим котельщиком был во всем околотке!

Н и к о л а й (повысив голос). Отвечай!

М а т ь. Господи Иисусе!

Ж е н а. Заткнись! Криком делу не поможешь. (Доктору Николаю.) Чего же говорить? Виноват, конечно.

Н и к о л а й. Золотой кубок у Бартоломея?

Ж е н а. Украл.

Н и к о л а й. Штуку голландского сукна из лавки мастера Роде?

Ж е н а. Тоже.

Н и к о л а й. Кошель у Барнабы, купца из Гданьска?

Ж е н а. Барнаба не умер с голоду.

Н и к о л а й. Где все это?

Ж е н а (быстро). Нету.

Н и к о л а й. Так-таки нету?

Ж е н а. Так-таки нету. Ничего нету.

Н и к о л а й. Хватит для казни?

Ж е н а. Хватит.

Н и к о л а й. А разве не украл еще твой муж требник в золоченом переплете — собственность вельможного господина Кмиты? А, женщина?

М а т ь. Да откуда ж знать ему было, что книга святая? Читать не обучен, да и впотьмах он ее крал. А как днем увидел крест на золоте, да образа святые, — порешил отдать! Подбросить! Тут его и схватили. (Жене.) Говорила: не надо отдавать!

Н и к о л а й. Зачем вы пришли?

Ж е н а. Мне так никто не снился. И голоса я никакого не слыхала. Запираться не буду: крал. И знали мы все, что будет, если поймают его. Поначалу ему не очень хотелось. Мамаша все заставляла, и я тоже. Работа у котельщиков шумная, селиться внутри стен городских запрещают. Три раза нас кнехты палили: дом сгорел, мастерская, ребеночек. Бог троицу любит. Сама я ему сказала: не убий — укради. Работа тихая, жить в городских стенах можно, а брюхо новое завести — хитрость невелика. Но уж святотатцем-то он не был. За что ж руки ему отсекать. Принц Альбрехт двадцать церквей спалил, а руки в кольцах.

Б е а т а (с негодованием). Ваше преосвященство!

И о а н н. Молчи!

Ж е н а. Любил он меня, мой Каспар. С другими чтоб за денежки побаловаться — такого за ним не было. На несколько лет обеспечил нас.

Н и к о л а й. Говорила ведь: «ничего нету».

Ж е н а. И нету! За мужа казненного — неужто не причитается?! (Помолчав.) О милости я пришла просить!

М а т ь. Вас бы всех так допрашивали — тоже повытянули бы святотатство!

Ж е н а (показывая ей кулак, чтоб умолкла). Я, господин доктор, люблю своего мужа, как должна любить женщина — если захочет. И во дню, и в ночи, и в смертную годину, аминь. И душою и телом — нестарым еще и нескверным, господин доктор. Ходила я в магистрат — поразузнать, нельзя ли помочь чем ему. Советники говорят: голову я ему не спасу. Но ведь остаются еще руки, спина, грудь, щеки, лоб… на что им столько? Похлопотал бы, отец преподобный: пусть сперва ему голову отрубят, а уж потом чтоб руки отсекли и заклеймили.

Н и к о л а й. За этим и пришла?

Ж е н а. За этим.

Р э т и к. Окажешь им помощь, учитель?

К р и с т и н а. Ох, шуму будет!

А н н а. Верно она сказала. Четыре уж года, как у нас казней не было. А чтоб клеймо ставили и руки отсекали — такое старики только помнят. Советник Филипп говорил: народу понаедет видимо-невидимо — больше, чем когда король у нас был. Детишки неделю уже целую играют в отсекновение да в клеймение, на постоялых дворах все места заказали, и господин Кмита задержался с отъездом. Приедут люди из Эльблонга и из Бронева, и коли станется так, что сыграть в этом представлении лицедею придется уже мертвым, — такое может начаться!..

К р и с т и н а. Работать надо было, а не красть!

Ж е н а (усмехнувшись). Надо было.

Н и к о л а й. Если измерять работу затратой энергии, то воровство следует признать одним из самых трудоемких видов деятельности.

Ж е н а (Анне). Перетрусила? Оно конечно: и нас не мешает умаслить, раз гонят тебя из города. Баба в постели священника — тоже святотатство.

К р и с т и н а. Ты, хамка!

Н и к о л а й. Потише!

Ж е н а. Идти нам?

Н и к о л а й. Ничего вам не обещаю.

Ж е н а. Ничего?

Н и к о л а й. С судьями я поговорю.

М а т ь. Свидетель у меня есть! В глазах сияние — ну ровно звезда утренняя!

Ж е н а. Перестань!

М а т ь. Ладно. (Плачет — впервые за все время тихо и искренне.)

К р и с т и н а. Зачем велела ему красть?

Ж е н а. Проси короля и епископа, чтоб не понять тебе этого по гроб жизни. (Матери.) Пошли!

Н и к о л а й. Спасибо не скажешь?

Ж е н а. Будет за что — скажу.

М а т ь и ж е н а уходят. Молчание.

И о а н н. Сестра Беата! Каково должно быть наказание?

Б е а т а (заученно). Наказание, ваше преосвященство, должно быть угодным богу, а также доступным и ясным человеку. Закон гласит: чем омерзительней грех, тем страшнее кара. За убийство отца и матери — завязать в кожаном мешке вместе с собакой и кошкой и сбросить в водную глубь. За прелюбодеяние достаточно обезглавить. За оскорбление короны — кипятить в воде или в масле. За чернокнижие, сговор с сатаной, наведение порчи — жечь на медленном огне. Et caetera. Наказание следует производить в публичных местах и при стечении народа, который таким образом изучает законы и преисполняется отвращения к греху.

И о а н н. А крест за что, дочка?

Б е а т а. За искупление чужих грехов.

И о а н н (его развеселил этот ответ). А ты соображаешь, оказывается.

Б е а т а. Бывает, ваше преосвященство.

Небольшая пауза. Кристина подходит к доктору Николаю.

Н и к о л а й. Ты тоже с просьбой?

К р и с т и н а. Не с судьями поговорить тебе надо, а с Анной.

А н н а (кричит). Отойди!

Н и к о л а й (успокаивает ее жестом). Голова у меня болит. (Кристине.) Поговорю.

К р и с т и н а. Когда?

А н н а. Не при тебе!

Кристина в ответ тут же демонстративно уходит в левый неф.

Н и к о л а й (Анне). Разотри мне руку. (Рэтику, который хотел было отойти в сторону.) Во все мои тайны ты проник. Отдохну несколько минут.

Молчание.

Г н а ф е й. Воспользуемся несколькими минутами. (Читает.) «Действие первое, сцена вторая. Старикашка и Вьюноша». (Произнося в дальнейшем реплики Старикашки, подражает голосу доктора Николая, на репликах же Вьюноши — имитирует голос Рэтика. Может прибегнуть также и к куклам, их изображающим.) «Старикашка: Но дальше, дальше — пусть станет явным, какую истину прочитываю я в звездах. Эй, Вьюноша! Принеси мои математические таблицы».

И о а н н (предвкушая дальнейшее удовольствие). Ну? Ну?

Г н а ф е й. «Вьюноша: Где они? Старикашка: В сундуке, дурачина, где же еще! Вьюноша: Вот оно сокровище — несу! Обращаясь к зрителям: Ну и фолиантик сочинил! Чего только не пошло в дело: и пыль, и плесень, и кал свинячий, и бред собачий. Смотрите и удивляйтесь!! Родовые схватки начинаются — гора рождает мышь».

И о а н н. Грубовато.

Г н а ф е й (своим голосом). Минутку, ваше преосвященство, минутку. Вот, к примеру, монолог Старикашки из четвертой картины. (Подражая голосу доктора Николая.) «Великая сумятица обуяла небеса! Стронуты с насиженных мест и Стрелец, и Телец, и даже сама госпожа Венера! Ибо если звезды не лгут, то истина здесь, в длани моей, и пребудет теперь на Земле во веки веков!» (Своим голосом.) А сейчас Вьюноша — к зрителям. (Подражает голосу Рэтика.) «Благолюбивый старикашка, учитель мой! Расточает милость, источает гнилость. Уперся в звезды задом, не видит то, что рядом. Поелику мудрец! А каков бывает мудрец? Как каков? Зачерствелый и коварный, как свинья неблагодарный. Болтлив и спесив, лукав и трухляв. Ядовит и тощ, как болотный хвощ! Сморчок! Почета и славы возжаждал, лекарь поганый! Почитают его и славят — черви могильные за пищу обильную!»

И о а н н. Вульгарно! Впрочем, не без изюминки. (И вдруг — сурово.) Промашку дать не боишься, а, писака?

Г н а ф е й. Не боюсь, ваше преосвященство, — риска никакого.

И о а н н. Как так?

Н и к о л а й (убирает руку). Принеси вина.

А н н а. Нельзя тебе…

Н и к о л а й. Принеси.

А н н а выходит. Рэтик хотел было что-то сказать, но доктор Николай останавливает его жестом.

Хочу послушать.

И о а н н. Объяснись, Гнафейка.

Г н а ф е й. Если нет промашки — стало быть, промашки нет. Ибо по мере возможности позабавлю своими шутками публику, а своей «вульгарностью не без изюминки» — ваше преосвященство. Услышу и жирный хохот и деликатный смешок; каноники будут хрюкать, девицы попискивать, мужики хлопать себя по ляжкам… а что может доставить большую радость тому, кто сочиняет для театра?

И о а н н. А ежели…

Г н а ф е й. А ежели промашку допустил — тем более не допустил промашки. Ибо суждено мне в этом случае рядышком с почтеннейшим доктором прошмыгнуть в Историю. И хоть запечатлеет она меня в образе унизительно глупом, но все же запечатлеет. И никому уже не выдворить меня из памяти потомства, что меня вполне устраивает, ибо ничто не может доставить большую радость тому, кто сочиняет для человечества.

И о а н н (смеется). Садись! Прекрасно!

Г н а ф е й. В третьем действии снабдим Старикашку пухленькой экономочкой. Вращаться она будет по особой орбите — постельной…

И о а н н (угрожающе). Если тебе и вправду так уж не мил костерик — даже пробовать не смей. Дело это тонкое — сам улажу.

Г н а ф е й (в превеликом страхе). Слушаю, ваше преосвященство.

А н н а приносит вино. Хочет уйти.

Н и к о л а й (Анне). Останься. (Рэтику.) О чем у нас шла речь?

Р э т и к. О трусости. Твоей трусости, учитель.

А н н а. Это еще что такое?

Н и к о л а й (с усмешкой). Что это такое, он и сам не знает. (Рэтику.) Ты ведь математик. Вырази проблему в числах.

Р э т и к. Нуль, помноженный на бесконечность, дает нуль.

Н и к о л а й (зашелся смехом). Браво!

И о а н н (словно эхо). Браво!

Н и к о л а й. Что за акустика! И что за бесстыдство! — слыханное ли дело, чтобы гость так грубил хозяину, Вьюноша — Старикашке! (Резко.) Наглец ты!

Р э т и к. Я верю тебе, учитель.

Н и к о л а й. В вере он мне изъясняется! Ишь ты Фауст какой нашелся! Молокосос, дурак! Да что я, святой, чтоб на слово мне верить! Моя цель — доказать! И в основном она достигнута. А с верою своей ступай на ярмарку всучивать там простофилям то, что носорог носит между ног. (Успокаиваясь.) Для математика как в пословице: счет да мера всякому делу вера. А дело у него одно: доказывать. Доказывать, чтобы знать. (Помолчав.) Можешь собираться. Возвращайся, откуда приехал.

Р э т и к. Нет!

Н и к о л а й. Не кричи. Слишком ты молод, слишком наивен и честолюбив для всей этой затеи. (Засмеявшись.) Напомнил ты мне двух студентов из Краковского университета. Знаю я их понаслышке — познакомиться лично охоты не было. Оба чересчур уж уверовали, будто наука все превзошла и разум на все способен. Одного из них звали доктор Фауст, другого — пан Твардовский; соблазнил обоих один и тот же бес: писательский дилетантизм. Так что возвращайся-ка, мой милый, подобру-поздорову: достанет с тебя твоей математики.

И о а н н. А о теологии ни слова, каноник?

Р э т и к. Ты несправедлив, учитель. Ведь я с того и начал, что сказал: знаю.

Н и к о л а й. Да?.. Да-да… (Короткая пауза.) Память!.. Устал я очень.

Р э т и к (с подчеркнутой торжественностью, преклонив колено). Я прощаю тебя.

Н и к о л а й. К чему это паясничанье?

Р э т и к (к нему уже полностью вернулась уверенность в себе). Значит, мне собираться и уезжать?

Н и к о л а й. Да.

И о а н н. Слышала, сестра?

Р э т и к (кричит). Почему?

Н и к о л а й. Тише, голова у меня болит. (Помолчав.) Надоели вы все канонику — вот почему. Поначалу еще хоть смешно было. Теперь только противно. Буду и дальше, пока сумею, вычислять обороты звезд. Уж в них-то ни фальши, ни низости. А оставлю что?.. Тебе даже, быть может? Расчеты движения планет. Только без доказательств, без выводов, без вытекающих из них истин. (Рассмеявшись.) Пригодятся для определения дат церковных праздников.

Р э т и к. Куда как важно!

Н и к о л а й. А прочее ни к чему. Останемся при цифрах.

Р э т и к. Пусть лучше цифры останутся при нас. А человек должен сам располагать собою. Должен знать, какое место он занимает в мире. Даже если занимает в нем пустое место. Сам ведь говоришь: на доказательства полжизни извел. Вдоволь хлебнул и насмешек и свинства. Поздно уже идти на попятный.

А н н а. Так-то ты почитаешь его, щенок бесстыжий?! А еще на колени бухнул! Проваливай отсюда — пусть твой Лютер или твоя мутер любуются тобой! И отвяжитесь вы все от него — болен он.

Р э т и к (доктору Николаю). Нет у тебя права держать при себе то, что ты знаешь!

Н и к о л а й. Жизнь быстротечна… (усмехнулся) познать слишком многое нам не дано.

Р э т и к. То, что познал ты, важнее всех царств земных.

Н и к о л а й (рассмеялся). Еще бы не важнее! Император и вор в масштабе вселенной одно и то же.

И о а н н. Тише, Николай… (Конфиденциально предостерегает его.) Беата… Плотовский…

Н и к о л а й. В пределах своей епархии, да и всех царств земных, мучает меня главным образом моя старость. Что же до сил, кои ими движут и служат причиной их расцвета и упадка, то они для меня ясны. Спросят — отвечу. К примеру: упадок царств земных бывает, на мой взгляд, обусловлен четырьмя основными причинами. А именно: внутренними конфликтами, избыточной смертностью среди работающих, неплодородием либо запущенностью земельных угодий, обесцениванием платежных средств. По мелочам я не стану отмалчиваться. И в лекарской помощи никому не откажу — хоть при нынешнем состоянии медицины легче потрафить гробовщику, чем пациенту. Служу, управляю, администрирую, веду учет волам, людскому поголовью. Явился на свет — живу. (Вспылив.) Но уж фолиантик этот, из плесени, свиного кала и звездных путей сотворенный, оставьте мне, он мой! Что доказано мною — знаю. Но кому доказывать?! И ради чего?! Тех, кто попроще, лишу неба. Кто познатнее — стегну лишний разок. «Как! Солнце недвижно?!» — возопит какой-нибудь новый Лактанций. «А ну-ка, проверим, — всполошатся другие Лактанций, — возгорится костерик на нем или нет. Ежели возгорится — стало быть, движется солнце!» Народ зарукоплещет, беспорядки будут предотвращены. Плеяды мои снова учуют смрад человеческих шкварок, и только два людских занятия все так же будут процветать, несмотря на весомость открытия: блуд и суд. Все так же, подставляя загривок под топор, будут угождать Каспары восхищенным толпам, — а что до науки, то возможности ее станут шире. Глядишь — и удастся соорудить костерик миллионов на пять и пушечку миллионов на пятьдесят. Перед тем как зажечь фитиль, обязательно крикнем: да здравствует человечество! Третье склонение: humanitas, vanitas… vanitas vanitatum, суета сует, сиречь тлен. Тлен в мантии императора, тлен в кафтане вора, тлен в храме, тлен в башне, тлен в тюрьме!

Р э т и к. Неправда!

Н и к о л а й (кричит). И сотворить удастся тлену только тлен!

А н н а (умоляюще). Отдохнуть тебе надо.

Н и к о л а й (уже успокаиваясь). Отправляйся восвояси, Иоахим. Расстанемся мы по-приятельски. Издателю, пославшему тебя, скажешь, что не пристало его фирме выставлять себя на посмешище. Любопытствующим объяснишь, что коза снесла яйцо и дождь реку зажег. Голова пошла кру́гом от земных оборотов? Протрезвеешь, и даже изжога не будет мучить.

Р э т и к. А математику куда ты дел, учитель?

Н и к о л а й. Три минус один — два. Ты уезжаешь. (И — Анне.) Ты остаешься.

А н н а. Остаюсь?!

Н и к о л а й. Да.

А н н а. Повтори! Боже мой, повтори еще раз!

Н и к о л а й. Остаешься.

А н н а. Солнце мое! (Целует ему руки.)

Н и к о л а й (усмехнувшись). До полного затмения уже недолго. Но какое-то время у нас еще есть.

Р э т и к. Ничего у тебя не выйдет! Записи при мне остались.

Н и к о л а й. Ошибаешься. (Показывает на карман.) При мне.

Р э т и к. Я все помню.

Н и к о л а й. Числа, углы, диаметры? Не смеши.

Р э т и к. Расскажу, что…

Н и к о л а й (смеется). Жалобу на тебя подам в святейший официум за клевету. (Помолчав.) Оставьте меня одного.

А н н а (Рэтику). Выход вон там.

Р э т и к. Выезжать сегодня же?

Н и к о л а й. Не обязательно.

А н н а. Что к ужину сделать?

Н и к о л а й. Что хочешь. (Тоном приказа.) Оставьте меня одного.

Сопровождаемый пристальным взглядом Анны, Р э т и к возвращается в свой неф и вскоре совсем уходит.

А н н а (вернувшись к себе, как ошалелая целует и обнимает Кристину). Пойдем! Куплю тебе теперь те сережки из янтаря! Пойдем!

К р и с т и н а (смеется). Вот видишь!

Радостные и оживленные, обе поспешно выходят.

И о а н н. Сестра Беата! Под страхом покаяния на хлебе и воде, а также под угрозой темницы прошу молчать и не слышать. Плотовского не впускать, других — тоже. Молиться разрешено.

Б е а т а. Хорошо, ваше преосвященство.

И о а н н. Хорошего мало, дочка. (Встает со своего трона, снимает митру, откладывает ее вместе с посохом в сторону, потягивается, делает несколько гимнастических упражнений и, наконец, быстро сбегает по лестнице. Направляется в сторону доктора Николая, но по дороге замечает притаившегося на амвоне Гнафея. Останавливается.) Увенчанный лаврами свидетель истории! Возлюбленный наш пиит! (И вдруг — наотмашь.) Вон отсюда, гнида!

Г н а ф е й молниеносно исчезает.

(Подходит к доктору Николаю.) Не виделись мы с тобою целую вечность. Пишем друг другу редко, ты ко мне не желаешь прийти, мне к тебе первому — не подобает. Жизнь мы прожили по-разному, у каждого свои склонности, свои убеждения… Да и вообще, дорогой мой Николай, такая тут у нас неразбериха!.. Тяжко! Впрочем, оба мы достаточно умны, чтобы приспособиться к обстоятельствам. И все же при некоторых обстоятельствах — независимо от того, имели они место или нет, — не обойтись без разъяснений.

Доктор Николай жестом просит его продолжать.

Хвораешь?

Доктор Николай утвердительно кивает головой.

Вот и отлично. Болезнь в нашем возрасте многое облегчает. Страшишься за себя — легче о других забыть. (Помолчав.) Я об Анне, Николай. Уступок в этом деле не будет. (Торопливо.) Да-да, конечно. Какое, мол, право имею я — именно я! — играть эту роль и мало разве у меня самого женщин было? Могу тебе сам перечислить — не всех, конечно: случайные встречи в потемках разве упомнишь? Изволь: Аделаида, Беатриса, Цецилия, Доротея, Евгения, Фелиция, Гертруда, Хильда, Изора… et caetera, et caetera, в порядке латинского алфавита. Да и в конце концов не только они свидетельствуют о моем бесчестии. Поэзия — тоже. Оба ведь знаем: стишки я не из пальца высасывал, был всегда реалистом. Помнишь? (Цитирует.)

Так все и было, Николай, до тех пор пока могло быть. (Помолчав.) Но с тех самых пор, как милосердный господь вкупе с королем нашим Сигизмундом повелели, чтобы Ян Дантишек — поэт, посол, пьяница и потаскун — отрекся от утех бродячей жизни и возложил на себя вместе с митрой епископа бремя управления Вармией, — с тех самых пор и наистрожайший инквизитор не уличил бы меня хоть в едином прегрешении. Душа человека, Николай, — это его место на общественной лестнице. Душа человека — это пост, который он занимает. Твоя душа повелевает нам удалить эту женщину. Слишком она молода и слишком хороша собою, чтобы пастве не примерещилось то, что не следует. В качестве старого твоего друга — я с вами. Но в качестве его преосвященства Иоанна Четвертого домогаюсь и требую, чтобы женщина эта покинула дом преподобного доктора Николая. И спорить не советую: ничего не добьешься, только сложнее все будет. А впрочем… (Засмеялся.) Человек ведь ты уже немолодой. Что она тебе? Займись другими делами — теми, что не входят в мою компетенцию. Вон у тебя на небе какие бабенки — огонь! Одна Дева чего стоит! А Венера?! Вращения ее тебе нравятся? Пожалуйста: пусть вертится перед тобой сколько угодно — слова не скажу. Но уж… (Снова резко.) Экономка твоя уедет отсюда не позже, чем через месяц. И не вернется. Не сомневаюсь, что я убедил тебя, и от души признателен за проявленное тобой понимание. Правит нами святая церковь, и не спускать глаз с воров да с еретиков, с городских советников и собственных подчиненных — ныне и присно мой долг. Развлекайся себе математикой, покуда мозг не откажет, но законов не нарушай. Изменять их я не позволю. (С трудом поднимается на хоры, позволяет сестре Беате облачить себя в парадное одеяние, под конец оживляется.) А что на ужин, малышка? (Выходит.)

Б е а т а (следуя за ним). Primo: жареный поросенок, фаршированный каштанами… (Выходит.)

Н и к о л а й. Жизнь быстротечна, притупляется ум, отвратительная лень сковывает силы… познать слишком многое нам не дано. (Почти механически, словно бы проверяя память, бубнит.) Начертим круг, обозначенный ABED и представляющий собою тот путь, который описывает в плоскости эклиптики центр земного шара. Точку E примем за центр круга, который разобьем… проведя диаметр… Какой диаметр? GAI? Нет… Сейчас вспомню… Память!.. Моя память! Да, человек я немолодой. Попросту сказать — дряхлый. И хворый. Ломит виски, шум в ушах, цепенеют конечности… Только бы не паралич! Не сейчас!.. (Испытывает острый приступ боли; изображать, однако, это его состояние актеру надо с максимальным тактом и чувством меры.) Жизнь быстротечна, притупляется ум… лень сковывает… познать слишком многое нам не дано. А то, что познали, вываливается раз за разом из памяти в черный провал забвения. Распад, умирание? Человек я дряхлый и хворый. (И вдруг — с гордостью.) Но человек! Законов менять не позволишь? (Снова приступ боли.) Анна! Анна! Нет, не Анна! (Выпрямившись, кричит.) Иоахим!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Тот же интерьер, те же три нефа, хоры и амвон, что и в первом действии. И о а н н IV, с е с т р а Б е а т а и Г н а ф е й на своих постоянных местах. В главном нефе д о к т о р Н и к о л а й и Р э т и к заканчивают корректуру рукописи «De revolutionibus». В левом нефе А н н а с К р и с т и н о й собирают вещи, готовясь в дальний путь.

К р и с т и н а. Сережки возьми обратно.

А н н а. Зачем? Я их никогда не носила.

К р и с т и н а. Твои ведь они.

А н н а. Будет тебе. Уши у меня пухнут.

К р и с т и н а. Могу вообще не говорить.

А н н а. Дура! От сережек у меня уши пухнут!

К р и с т и н а (примеряет сережки перед зеркалом). А мой усатый любит, когда на мне сережки! Глупенький мой усач!

А н н а. Теперь уж ему никто не помешает. Марай себе бумагу сколько влезет. Намолчалась я, хватит! Сухарем был, сухарем и остался. Постирать рубашку, накрыть на стол, в холод — вино, в жару — воду, здравствуй, спокойной ночи, не мешай, моя милая.

К р и с т и н а. Хороший муж из моего будет. Музыканты, они ведь и пьют, и бьют, а он как хватит лишнего — спит. Чурбан мой прожорливый, толстячок! Хочет, чтоб зажили мы своим домком. (Помолчав.) Своим домком! Кастрюли у меня есть — от мамы остались, у него мебель… С постельным бельем вот только беда. Может, уступишь немного — с нами ведь все равно поедешь?

А н н а. Кто тебе сказал, что с вами поеду?

К р и с т и н а. Он.

А н н а. Ты что — пообещала ему?

К р и с т и н а. Пообещала.

А н н а. Врешь!

Н и к о л а й. Что там у них происходит, Иоахим?

Женщины умолкают.

Р э т и к (войдя в левый неф). Доктор спрашивает, что здесь происходит?

А н н а. Пожитки собираем в дорогу, молодой человек. Не мешал бы ты нам.

Р э т и к (вернувшись в главный неф). Собирают вещи в дорогу.

Н и к о л а й (над рукописью). Оценивая человеческим разумом картину вселенной, начинаешь понимать, что Земля и небо соотносятся между собой так же, как точка с телом… (Встает. Чуть помолчав.) Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал… Цветы показались на земле… Время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей… смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние… Встань, возлюбленная моя… прекрасная моя, выйди! (После паузы.) Иоахим! Мудрец и поэт, царь Соломон высказал когда-то мнение, что любовь сильна, как смерть. Как расценивает эту запутанную проблему мой юный ученый друг? (Не дав ему ответить, снова садится, склоняется над рукописью.) Нет времени… на пустяки. Сверяй дальше. (Повторяет.) Оценивая человеческим разумом картину вселенной, начинаешь понимать, что Земля и небо соотносятся между собой так же, как точка и тело, как нечто, имеющее предел, и нечто беспредельно великое.

И о а н н. Беспредельно велик только бог, человече.

Н и к о л а й. Но как далеко может простираться безмерное это пространство — мы не знаем. Не знаем.

И о а н н. Человек должен верить, каноник, а не знать. Опасной стезею пошел, Николай!

Н и к о л а й. Человеку свойственно стремление к истине…

Р э т и к. А разве не свойственно также человеку…

Н и к о л а й (очень резко). Читай! Задавать вопросы будем потом.

Рэтик повинуется. Читает.

К р и с т и н а. Кастрюли, я говорю, есть — от матери достались, — с простынями вот худо. А ведь дети пойдут. Может, уступишь?

А н н а. А мне какое дело до твоих детей? Не уступлю, не жди!

К р и с т и н а. Ты чего взъелась на меня? Я, что ли, виновата, что епископа он испугался?

А н н а. Чем он тебя подкупил? Что обещал тебе?.. Так-таки и ничего? Сказал-то хоть что?

К р и с т и н а. Еще меньше, чем тебе: дескать, его преосвященство… ну и так далее.

А н н а. Вранье! Вранье бессовестное!

И о а н н. Что есть вранье?!

А н н а. Да не захоти он сам, целая сотня таких «преосвященств» не заставила бы его и пса чужого на дорогу выбросить.

К р и с т и н а. Чужие — они и есть чужие: чего их выгонять.

А н н а. Еще что сказал тебе?

К р и с т и н а. Все.

А н н а. Шестнадцать лет и четыре месяца… рот на замке. Тихое мое счастье! Приходишь когда к человеку, остаешься с ним — ну ладно: тут можно и без разговоров. Но уходить-то как? Вот уж действительно счастье — великий молчальник! Хватит! Пусть хоть теперь раскроет рот, пусть хоть теперь расскажет, о чем прежде думал, о чем думает нынче! Наместник, политик, ученый! На сеймах речи умел держать! А с женщиной перемолвиться словом так и не умел никогда!

И о а н н (заинтересованно). Никогда?

А н н а. Никогда… Н-нет! (Короткая пауза.) Умел.

К р и с т и н а. Говорила ведь тебе: уйди от него первая! Пусть бы рот разинул от удивления! От приятной неожиданности! Баба ты, баба! Годов ему сколько?

Н и к о л а й. Больше, чем хотелось бы.

А н н а. Сама посчитать сумею. Да ты о ком говоришь?! За полено ведь замуж выходишь — печкою при нем будешь: знай отворяй заслонку, пеки ему ребятишек! У трубача твоего в голове что поместится? Четыре ноты на пяти линейках. А у него в голове все небо.

К р и с т и н а. А на что оно мне, небо твое? Дождя только чтоб не было после постирушки!

А н н а. Отдавай серьги! Отдавай сейчас же!

Н и к о л а й. Потише, пожалуйста.

А н н а (шепотом). Отдавай, говорю!

К р и с т и н а. Теперь вот не отдам!

А н н а. Не отдашь?!

Их злобная свара очень смешит епископа и Гнафея, но как раз в этот самый момент у входа в глубине появляется фигура м о н а х а - п л а к а л ь щ и к а.

(Бежит к нему.) Нельзя. Не велел беспокоить. (Произнесенные монахом вполголоса несколько слов поражают ее как громом. Она возвращается к Кристине.) Как же ему сказать?

К р и с т и н а. Что сказать?

Н и к о л а й (резко). Я просил потише!

А н н а (понизив голос). Суконщик преставился.

К р и с т и н а. Суконщик Ян?

А н н а. Ага. Доктор еще повторял, бывало: все, мол, на что жалуется, знаю сам.

К р и с т и н а. Изнутри.

А н н а. Изнутри. Надо бы мне подготовить его… поосторожнее. Он страх как боялся этой смерти. Давеча снова ему всю ночь припарки к голове прикладывала.

И о а н н. Умирают люди, сестра Беата. И всем это ясно, кроме умирающих.

Г н а ф е й. Браво, ваше преосвященство!

И о а н н. Спасибо, мой милый. Мы с тобой все же понимаем друг друга. Грамматика не меньше, чем математика, может поведать о нескончаемости. Глагольными окончаниями хотя бы: я живу, ты болеешь, он умирает.

Б е а т а. Я не болею, ваше преосвященство.

И о а н н. Рад это слышать, дочка.

Гнафей хохочет.

Потише там… пред ликом смерти.

А н н а. Боялся он этой смерти, как своей собственной. Шум в ушах, виски ломит, приливы крови к голове… Боялся…

К р и с т и н а. Всего-то он у тебя боится!

А н н а. Ты уж, конечно, не испугаешься. Сядут у тебя в головах со свечечками да с вербочками, псалмы запоют, а ты в ладошки захлопаешь! Так?

К р и с т и н а. А вас обоих уже и не будет при этом.

А н н а. Твоя правда. Не буду — ни при тебе, ни при нем… Скажу ему все-таки. Ни за что ведь не простит, если смолчу. Давай сережки!

К р и с т и н а. На тебе твои побрякушки поганые, привесь их себе где поудобнее и ступай! Скажи, что суконщик в лучший мир отошел.

А н н а. Вот-вот.

К р и с т и н а. В сережках к нему пойдешь? Не позволял ведь тебе надевать их.

А н н а. Потому и надену. (С неторопливой тщательностью начинает наряжаться. Переодевает платье, меняет прическу, надевает серьги, браслеты, вешает на шею цепочку.)

К р и с т и н а. Благодарю вас, святая Урсула, Цецилия и Агнесса, за то, что парня мне дали молоденького и с придурью, и да минует меня всякая другая бабья доля: ни умники мне не нужны, ни красавчики, ни знаменитости!

И о а н н. Аминь.

А н н а. Уйди.

К р и с т и н а уходит. Епископ и Гнафей хохочут. Затем наступает молчание.

Н и к о л а й (усмехнувшись). Сказали мы с тобой, Иоахим, «А» — надобно сказать «Б». Не будем ограничиваться математикой. В былые времена сочиняли поэты недурные стишки.

И о а н н (раздраженно). В какие «былые»?

Н и к о л а й. Память моя еще кое на что годится. Здесь мы ввернем поэтическую цитату. «Энеида», глава третья, versus семьдесят два. (Цитирует.)

Вторую строку цитаты подхватывают вслед за доктором Николаем Гнафей и епископ — оба неравнодушны к поэзии.

И о а н н. А берега и селенья… (Деловым тонем.) Мы позабыли о сегодняшней почте, сестра. Что там новенького в политике?

Б е а т а. Эдикт вашего преосвященства «Под страхом смерти, проскрипции или изгнания возбраняется обладание книгами Лютера и иже с ним» был с удовлетворением встречен в придворных кругах.

И о а н н. Надеюсь. Дальше!

Б е а т а. Болезнь епископа Хелмненского Тидемана.

И о а н н (быстро). Тяжелая?

Б е а т а. Нет.

И о а н н. Дальше. Из других стран?

Б е а т а. Святой отец дал четырехчасовую тайную аудиенцию послу его императорского величества герцогу фон Реймонту.

И о а н н. За четыре часа можно продать и купить пятерых королей. Криминальная хроника?

Б е а т а. Семнадцатилетний герцог Джанбаттиста Пачелли, унаследовавший от родителей, а также от сестры и от дяди два миллиона скудо, осужден на смертную казнь через удушение за совершенное им при посредстве кинжала и яда убийство родителей, а также сестры и дяди. Приговор приведен в исполнение.

И о а н н. Весьма и весьма мягкий приговор. Без протекции не обошлось. Испания?

Б е а т а (громовым голосом). Во исполнение приговора, вынесенного святейшим официумом, в Мадриде, Севилье, Гренаде и Саламанке в течение последнего месяца сожжено: еретиков — восемь тысяч, чернокнижников — шестьсот семнадцать, богохульников — семьдесят три… (Подает ему письмо.) Секретно.

И о а н н. Секретно, срочно, в собственные руки. (Читает.)

Н и к о л а й (с нескрываемой иронией приглядывается к Рэтику, находящемуся под впечатлением статистических данных, сообщенных сестрой Беатой). Сосредоточиться никак не можешь? Какое место читаешь?

Р э т и к. Вступление к книге шестой.

Н и к о л а й. Читай вслух.

Р э т и к. «То, что астрономы древности пытались объяснить, исходя из неподвижности Земли, мы, доказавши ее подвижность, объясним обстоятельнее и проще…».

И о а н н. Доказавши? Ты смеешь утверждать, что доказал?

Г н а ф е й. Видели, ваше преосвященство? Слышали? Каков старикашка! Уперся в звезды задом, не видит то, что рядом! Спесивый и лукавый, сморчок трухлявый!..

И о а н н. Молчи, гнида!

Н и к о л а й (Рэтику). Молодо-зелено! А кругом вопросы, вопросы, вопросы. На одни ты не сможешь ответить. Другие не сможешь задать. Третьих — испугаешься. Не беспокойся: среди глупцов и невежд, ничего не смыслящих в науке и ее путях, найдутся охотники и вздор молоть, и в набат ударить, и суд вершить. Как возьмутся судить да рядить!..

Р э т и к. Судить, то есть выносить суждения, — одно из свойств человека, господин учитель.

Н и к о л а й. Погоди — выслушай прежде, что я скажу. Припомни: говорил я уже тебе, сколько лет не решался издать эти книги, написанные для доказательства движения Земли… и для доказательства движения человеческой мысли. У пифагорейцев был обычай: поверять свои познания о мире только самым близким людям и только устно… дабы не подвергать ни себя, ни свои открытия уничижительному презрению неучей, глумливым издевкам бездельников, приговорам тупоголовых судей. Долгие годы я все намеревался последовать их скромному и мудрому обычаю. И не кто иной, как вы… — вы, мои друзья, и ты, мой юный восторженный ученик, — домогались, чтобы отдал я свой труд на общее благо! Чье — общее? Людей. Каких людей? Всех. Так ведь ты говорил, а?! Человечество ждет, господин учитель! (Рассмеялся.) В голосе — металл, в глазах — непреклонность, слов в запасе — не счесть! Ну что ж, убедили меня. Твоя молодость вкупе с моей старостью и моим недугом… убедили меня, что настало время сказать либо да, либо нет. Сказал: да! То, что пытались доказать ученые древности, я доказал обстоятельнее и проще. Так что же случилось, Иоахим? Ты ведь сам домогался этого «да». А теперь?.. Не узнаю тебя, голосок попритих, взгляд потух, и все чаще язык прилипает к гортани. Что беспокоит тебя? Цифры?.. факты?.. слова?.. Вступление к книге шестой звучит не слишком уж скромно? Да?

Р э т и к. Господин учитель! Насколько я могу судить…

Н и к о л а й. Погоди минутку со своим судом. (Вспомнив о чем-то.) Моя память! (Громко зовет.) Анна!

А н н а (Кристине, обернувшейся на его голос). Спроси, что надо?

К р и с т и н а (входит в средний неф). Госпожа Анна занята.

Н и к о л а й. Позабыл я сегодня о пациенте. Был от него кто?

К р и с т и н а (чуть помедлив). Нет.

Н и к о л а й. Не был, говоришь? Сходите тогда к нему или пошлите кого-нибудь. Негоже мне так уж напрочь забывать о смерти… ближнего.

К р и с т и н а. Хорошо. (Возвращается к Анне.) Слышала?

А н н а (смотрится в зеркало). Я… то бишь госпожа Анна… занята. Сходи к суконщику, погляди на него. Вернешься — расскажешь.

К р и с т и н а. Не пойду.

А н н а. Ты насчет простыней что-то говорила?

К р и с т и н а. Пойду посмотрю. А ему ничего не стану пересказывать.

А н н а. Мне перескажешь — и хватит с тебя.

К р и с т и н а уходит.

Н и к о л а й. Я жду, Иоахим. Ты ведь судить меня собрался.

Р э т и к. Господин учитель. Я сказал: насколько я могу судить… Что означает: мне кажется, мне сдается… Что, в свою очередь, означает: я не уверен.

Н и к о л а й (рассмеявшись). Сдается!.. Сдаваться уже задумал? Способный у меня ученик: чему-чему, а трусости научился. (Серьезно.) Прости, Иоахим. Так что же беспокоит тебя во вступлении к книге шестой?

Р э т и к. Сдается мне… (Умолк.)

И о а н н. Бедняга!

Г н а ф е й. Ну-у-у-у!

Н и к о л а й. Сдается тебе, что скромности мне недостает. И что в избытке апломб, кичливость…

Р э т и к. Нет. Но…

Н и к о л а й (смеется). «Нет», но «да».

Р э т и к. Господин учитель! Времени у нас мало. Тем более на шпильки, которых я не заслужил.

Н и к о л а й. Итак, сдается тебе…

Р э т и к. Сдается мне, что иные формулировки излишне категоричны. Принцип сдержанности в науке велит нам быть осторожными в суждениях, то есть сомневаться. А вступление к книге шестой свидетельствует лишь об абсолютной убежденности в непререкаемых, доказанных с исчерпывающей полнотой фактах.

Н и к о л а й. Тебя это беспокоит?

И о а н н. Удивляться нечему.

Р э т и к. Да.

Н и к о л а й. Ты позабыл рассказать, что там было в письме, полученном тобою от издателя. Ничего не имеешь сообщить мне?

Р э т и к. Ничего… существенного.

Н и к о л а й. Сдается тебе, что ты уверен?

Р э т и к. По всей вероятности.

Н и к о л а й. А мне хотелось бы знать. Покажи, пожалуйста.

Р э т и к. С удовольствием. Только… (Ищет письмо, явно без намерения найти его.) Только… не знаю, где оно. Боюсь, что…

Н и к о л а й. Не бойся. Я знаю: оно при тебе, и ты прячешь его от меня. Дай это письмо.

Р э т и к. Я сам намеревался показать его тебе, учитель. Ты опередил меня…

Н и к о л а й. Та-та-та-та-та, мой милый! Вижу твои глаза. Ты похож на собачонку, преступившую хозяйский запрет и стянувшую кусок колбасы. Скрываешь от меня ведомое мне и, что хуже всего, делаешь это весьма неумело. Трусишка и лгун! Завидное сочетание — нечего сказать!

Р э т и к. Я не трусишка!

Н и к о л а й. Еще раз солгал! (Помолчав.) Не исключена возможность, что страх твой целиком и полностью оправдан. Но если суждено нам расстаться друзьями… или хотя бы знакомыми… ты должен совладать с ним. По крайней мере до конца книги шестой.

И о а н н. А что потом, Николай?

Н и к о л а й. Потом попрощаемся. А до тех пор не смей ни судить, ни сомневаться. Сдается ему, видите ли! Сдаваться тоже следует умеючи и вовремя.

Р э т и к. Сам говорил: нужно быть осмотрительным.

Н и к о л а й (засмеявшись). Конечно, нужно! Надобно! Необходимо! (И снова — резко.) Но где и когда?! Имеешь дело с судьей, с епископом, с королевским послом или просто с ослом — нужно! Перед святейшим трибуналом, на дне ямы, у позорного столба — нужно! Милости прошу: изворачивайся, лги, ползай на брюхе! Но заниматься этим на диаметре GAI или на прямой вдоль направления диоптры — нечего!

Р э т и к. Сам говорил: есть люди, которые с помощью святого писания…

Н и к о л а й. Писание на Земле написано, а Земля уже не центр мироздания.

И о а н н (оторвавшись от письма). Что он сказал?

Сестра Беата шепотом повторяет.

Н и к о л а й. Где письмо? (Кричит.) Слышишь? Письмо где, спрашиваю?!

Рэтик дает ему письмо.

И о а н н. Протоколировать не надо, сестра.

Входит К р и с т и н а. Приближается к принарядившейся и похорошевшей Анне.

К р и с т и н а. Утром удар был. Потерял сознание.

А н н а. Слышала уже.

К р и с т и н а. В обед кровь пошла горлом.

А н н а. Так.

К р и с т и н а. Час назад снова. Умер полчаса назад. Все.

А н н а (встает). Спасибо. Пойду к нему.

К р и с т и н а. Декольте не маловато?

А н н а. Для похорон в самый раз.

Н и к о л а й (с письмом в руках). Как бы там, однако, ни было, провоцировать гнев противника не стоит. (Рэтику.) И ты так считаешь?

А н н а (входит). Мне нужно сказать…

Н и к о л а й (неохотно). Слушаю.

А н н а. Суконщик…

Н и к о л а й. Так, значит… Умер. Да?

А н н а. Утром удар был, в обед кровь пошла горлом, час назад — еще раз. Умер полчаса назад. Все.

Н и к о л а й (рассеянно). Кровь, говоришь, горлом пошла? А я думал, протянет до воскресенья. Что делать! Теперь уж это не моя забота. До поры до времени… Не мешай нам, Анна.

А н н а. Прощенья прошу. (Возвращается к себе.)

Н и к о л а й. Анна!

А н н а. Да?

Н и к о л а й. Я очень занят и… времени у меня, как видишь, мало. Постарайся, пожалуйста, никого не впускать.

А н н а. Никого не впускать.

Н и к о л а й. Спасибо, моя милая. (Читает письмо.)

К р и с т и н а. Как зовут тебя, он еще хоть помнит, моя милая?

А н н а. Помнит. Обо всем помнит. Ума палата — наперед все продумал. Тебя погостить позвал — зачем? Чтоб мне уезжать было полегче. Чтоб было ему сподручней выгнать меня. Выбери себе там простыни. Уступлю — так уж и быть.

К р и с т и н а. Хорошо, тетя! (Начинает радостно рыться в вещах Анны, которая взирает на это с безразличием.)

Н и к о л а й (смеется). Так что же в этом письме, Иоахим?

И о а н н (отложив свое письмо). А в моем письме что… сестра Беата? Опостылевшие старые сплетни. Бедная королева Елизавета! С самого начала все пошло кувырком. Внезапно умирает епископ, который должен был их венчать. Приглашают другого — умирает и он. Меня приглашают — король с Елизаветой наконец-то обвенчаны, но я заболел. Королева-мать, очаровательная госпожа Бона, не позволяет молодым спать вместе. Скандал, связанный с выплатой приданого, длится месяцами. Поразительное дело: едва приданое выплачено, Елизавета умирает. Понимаешь, сестра?

Б е а т а. Понимаю, ваше преосвященство.

И о а н н. Не иначе как влияние итальянского Ренессанса. Даже отдельная кухня не помогла. А приданое — триста тысяч гульденов — осталось в новой отчизне. Теперь другая беда — влюбился наш король во вдову воеводы из Троцка Барбару Радзивилл. Как бы до мезальянса дело не дошло. (Доверительно.) Так влюбился Сигизмундик, что забросил даже любимую забаву — переодевание в женское платье. Вот какие дела, дочка.

Б е а т а. Какие, ваше преосвященство?

И о а н н. Государственные.

Н и к о л а й (отложив письмо). Извини, Иоахим. Письмо было адресовано тебе, имело конфиденциальный характер, так что ты был полностью вправе не давать его мне. Письмо умно и учтиво, хотя есть в нем и некоторые… как бы это сказать?.. Мелочи, конечно, но неприятные. И все же нельзя не признать, что автор… (Ждет.)

Р э т и к (дает себя спровоцировать). Кое в чем прав.

Н и к о л а й. Продолжай. В чем именно?

Р э т и к. Пожалуйста. (Читает.) «Следует избегать категоричности. Противников немало, и силу они представляют грозную. Не мешало бы в связи с этим явственно подчеркнуть, что речь идет не об очевидных истинах и не об установленных фактах, но всего лишь о допущениях, гипотезах». (Отложив письмо.) Рекомендация, не лишенная смысла.

Н и к о л а й. Сдается тебе так, или ты уверен?

Р э т и к (засмеявшись). Сдается мне, что уверен.

Н и к о л а й. Переубедил он, значит, тебя?

Р э т и к. Не он.

Н и к о л а й. Кто же?

Р э т и к. Смрад человеческих шкварок.

Н и к о л а й. Я спросил: кто?

Р э т и к. Кто же иной, как не ты, учитель!

Н и к о л а й. Напомни: чем я тебя переубедил?

Р э т и к. Надменностью.

И о а н н (разразился смехом). До чего же смекалистый малый!

Р э т и к. На твоих глазах милосердный господь отшвырнул наш смешной шарик из центра мироздания, и глаза твои выдержали это зрелище. Ты все понял и объяснил, все знаешь. Я знаю благодаря тебе. Знаю, что ты знаешь. Но остальные? Завшивленные, мерзостные, невежественные, прокаженные? Все эти глупцы и отступники, лгуны и пройдохи, невежды и полуслепцы? Зачем же сразу взваливать на людей столь тяжкое бремя? Зачем отбирать у тех, кто попроще, все небо? И зачем тем более стегать в полную силу?

Н и к о л а й. Полагаешь, что достаточно будет пока отобрать полнеба и стегнуть вполсилы?

Р э т и к (рассмеявшись). Убежден, что и в том, и в другом случае даже половины слишком много.

Н и к о л а й. Сколько же? Одна пятая? Одна пятнадцатая?

Р э т и к. Шутки надо мной шутишь, учитель?

Н и к о л а й. Ничуть.

Р э т и к. Шутишь. И ты и я знаем, что полная правда — полностью и отскочит от тупых мозгов. Другое дело — частичка ее… или пусть даже вся она… но только чтоб не голая была правда, а приодетая, подгримированная, под видом предположения, гипотезы… В таком обличье у нее уже есть шансы проникнуть в людские умы… в науки… в законы. Известные и, стало быть, признанные.

Н и к о л а й. Нет, я не шучу. Ступай к Анне и поглядись в зеркало.

Р э т и к. Не понимаю.

Н и к о л а й. Просьба у меня к тебе: приглядись повнимательнее к Иоахиму Рэтику.

И о а н н. Восхитительно!

С недоумевающим видом, словно бы обеспокоенный состоянием умственных способностей доктора, Рэтик идет в левый неф. Смотрится в зеркало. Кристина хохочет. Анна бездумно смотрит на него.

Г н а ф е й. Красоточка наша.

Рэтик возвращается.

Н и к о л а й (спокойно). Посмотрел?

Р э т и к. Да.

Н и к о л а й. Отлично. (Бьет его по лицу.)

Р э т и к. Учитель!

И о а н н. Вот так раз!

Н и к о л а й. Когда мне было шесть лет, дядюшка мой, замечательный… хотя и не во всем… человек, повел меня как-то вечером в Торуне на берег Вислы и велел приглядеться к ясному августовскому небу, почти сплошь усыпанному звездами. И вот я глядел, ничего еще не видя. А он вдруг отвесил мне пребольную оплеуху, сказав при этом: бью тебя, щенок, чтобы навсегда запомнил, как огромен и прекрасен небесный простор. И я запомнил. (Помолчав.) Тебя я, к сожалению, вынужден был ударить по иному поводу. Постыдному. Хотелось бы мне все же, чтоб ты раз навсегда запомнил, как выглядит Иоахим Рэтик в ту минуту, когда он ничтожный и жалкий трус. Погоди! Прежде чем уедешь не попрощавшись, что, как я вижу, ты намерен предпринять, перестань хоть на время обманывать… нет, не меня — это занятие в общем-то бесполезное, — но нашего общего друга: Иоахима Рэтика.

Р э т и к. Друга?!

Н и к о л а й. Привязался я к тебе, мальчуган.

Р э т и к. Еще бы! Оба ведь мы отличаемся и стойкостью и бесстрашием. Засвидетельствовать это могут епископ Иоанн и твоя экономка Анна. Или судьи вора Каспара.

Н и к о л а й. Я всего лишь смиренный слуга церкви.

Р э т и к. А я всего лишь лгунишка и трус.

Н и к о л а й. Я в самом деле привязался к тебе, Иоахим, но мы с тобой слишком далеко зашли, чтобы лгать, да к тому же самим себе. Будем говорить начистоту. Повторяй за мной. (Помолчав.) Господин учитель.

Рэтик молчит.

Н и к о л а й. Ты останешься здесь, больной и дряхлый… А я…

Рэтик молчит.

А я взял на себя обязательство, которое…

Р э т и к. Которое?..

Н и к о л а й. …которое может превысить границы моих научных возможностей. И интересов.

И о а н н. Это всего лишь гипотеза, Николай.

Н и к о л а й. Ибо можешь ли ты поручиться…

Рэтик молчит.

…что книга эта не окажется созданной из слишком воспламеняющегося материала… и что не воспламенится из нее костер, на коем воспылаем мы оба, господин учитель?

Р э т и к. Оба? Ты только в облике книги.

Н и к о л а й. А я, Рэтик, в своем собственном облике.

Р э т и к. А я, Рэтик, в своем собственном облике.

Н и к о л а й. Спасибо, Иоахим. Вот и объяснились мы с тобой — впрямую и без околичностей. И не будем ссылаться на кого-либо, третьего, даже если назовем его человечеством. Покамест только ты и я движемся вместе с Землею. Мне удалось доказать истину. Ты ее огласишь. Признайся: боишься?

Р э т и к. Боюсь.

Н и к о л а й. Ничего, Иоахим, это только способствует мужеству.

Р э т и к. Прости меня, учитель. Человеку свойственно…

Н и к о л а й (кричит). Все! Человеку все свойственно: и блевать и мыслить! И распинать на кресте и быть распятым!.. Но более всего ему свойственно стремление к истине. Жизнь быстротечна, притупляется ум, гнусная лень сковывает силы — познать слишком многое нам не дано. А я все же смог… успел познать свою истину! И не позволю!.. Не позволяю!.. Не смеешь установленные мною факты… собранные мною доказательства… не смеешь их фальсифицировать!

Р э т и к. Не смею.

Н и к о л а й. Не смеешь называть их допущениями, назовешь их фактами.

Р э т и к. Назову.

И о а н н. Остерегись, юноша!

Н и к о л а й. Не станешь остерегаться, хоть тебе и будет боязно.

Р э т и к. Не стану.

Н и к о л а й. Так заруби же себе на носу: в фолиантике этом, сотворенном из плесени и звездных путей, содержится истина. А поскольку стремление к ней свойственно человеку, ты должен ее отстаивать. Только так ты и в самом себе сохранишь человеческое — то хорошее, что свойственно человеку. Не стыдись бояться — стыдись лгать. Можешь даже спину гнуть при случае — не от моего только имени. Я уж и так предостаточно ее сгибал. Тебе об этом расскажут епископ, Анна, родные Каспара. А об остальном я сам тебе расскажу, ибо отлично понимаю необходимость позаботиться об участи этой книги. Да и о твоей сомнительной участи. Нет-нет, не сейчас. Прежде ты должен решить: намереваешься ли отстаивать истинность «обращений» или рекламировать эффектную гипотезу? От этого выбора и будет зависеть, увезешь ты отсюда рукопись или всего лишь приятные воспоминания. Сумеешь ответить честно?

И о а н н. Что за ребяческая наивность, Николай? Как только удалось тебе ее сохранить?

Н и к о л а й. Условия ставлю жестокие — знаю. Оправдывает меня одно: сознание собственного величия.

Г н а ф е й. Ваше преосвященство!

Свирепым жестом епископ приказывает ему молчать.

Н и к о л а й. Тебя я вполне понимаю. Времени у меня в обрез: дай бог, чтобы хватило на главное — окончить работу и дождаться авторского экземпляра. Дождусь, как думаешь? Книга толстенная, пухлая — вон сколько знаков, рисунков, чертежей. Нелегкая предстоит работка мастерам типографского искусства… продлится, наверно, долго, и дождусь ли ее окончания — не знаю… В самом деле не знаю. Я ведь врач. Суконщик Ян уже покинул нас, преподобному доктору Николаю тоже пора собираться в путь. Врач сообщает об этом астроному, и оба вполне понимают друг друга. Потому-то и не позволю я себе ничего, кроме главного. Ни вспоминать песни царя Соломона, ни беседовать с друзьями, ни давать наставления бедным, невежественным людишкам, ни переписываться с учеными. На все это и на многое другое, что свойственно человеку, нет уже времени. Моя… моя близкая приятельница Анна вот-вот уедет неведомо куда, а у меня нет времени, чтобы велеть ей остаться. Ибо, останься она, я должен буду отдать ей и себе часть времени, предназначенного для математики. А его у меня не так уж много. Понимаешь?

А н н а. Не хочу понимать!

Н и к о л а й. Попробуй! (Помолчав.) Ничего не поделаешь! А у тебя оно в избытке. Вся жизнь перед тобой. Здесь, при мне, ты ее, собственно, только и начинаешь. И вот я… твой отец, брат и учитель… взваливаю на тебя весь кошмар собственной жизни, все бремя своих тайн и стремлений. Сам я умою руки и удалюсь — что со мной могут сделать? Разве что могилу затопчут и заплюют. А что станется с этим бедным мальчуганом на путях и перепутьях Европы? Где и перед кем будет он держать ответ за мою дерзость? Прости меня! Никакой ты не трус, просто-напросто мальчик. Это я обучил тебя не только математике, но и страху. Верно?

Р э т и к. Верно.

Н и к о л а й. Верно, верно, верно… и все же не совсем. Оба мы сказали «верно»! Но есть у нас обоих оправдание: и ты и я сознаем величие дела. Это и дает мне право, не обещая тебе ничего, кроме опасностей, кроме падений под тяжестью этого фолианта, — т р е б о в а т ь! Ты должен защищать нашу правду во имя всех выспренних словечек, которыми меня тут потчевал… и во имя всех искренних надежд, которые люди прячут за этими словесами. Теперь я тебе скажу то же, что ты говорил мне. Человечество ожидает… бедное, невежественное, алчущее новых своих судеб. Попомни мое слово: удалив Землю из центра вселенной и пустив ее в путь по орбите, мы тем самым рано или поздно откроем путь всему, что свойственно человеку. Если мы с тобой это имеем в виду, нам нечего стыдиться. Поможешь менять законы?

И о а н н. Вот, значит, как, покорный слуга Николай?

Н и к о л а й. Поможешь менять законы?

Р э т и к. Да.

Н и к о л а й. Не исключена, стало быть, возможность, что я могу на тебя положиться?

Р э т и к. Исключена всякая иная возможность.

И о а н н. Бедный мальчуган.

Н и к о л а й. Бедный ты мой мальчуган.

Р э т и к (склонился над рукописью). Книга шестая. Общее истолкование отклонений в пределах пяти блуждающих звезд.

Н и к о л а й. Глава шестая.

С этого момента доктор Николай и Рэтик снова начинают деловито и спокойно работать над рукописью.

Г н а ф е й. Ваше преосвященство сам видит, сам слышит: сознание неоспоримого величия. (Умоляюще.) Позвольте мне в грязи его вывалять, ваше преосвященство!

И о а н н. Для этого тоже нужен талант, Гнафейка.

Г н а ф е й. Не такой уж большой, ваше преосвященство. Чтобы сотворить кого-нибудь и возвеличить, сил и терпения надо не меньше, чем бабе при родах. А чтобы прикончить кого-нибудь и закидать землею, вполне достанет охоты и проворства. На похоронах ведь не мучаются так, как при родах, да и кто когда видел, чтоб гробовщик разрешался от бремени? Мал человек, ваше преосвященство, мал и сугубо мерзостен.

И о а н н. Продолжай, Гнафейка.

Г н а ф е й. Человеку свойственно все? Прекрасно. Но позабавить нас и развлечь ближний способен только в образе глупца и пакостника. Простой народ когда смеется? Задницу если увидит голую или детородный член. А нам, кто поумнее, подавай для потехи дрянцо, именуемое совестью. Ложь, спесь, мошенничество, убийство — вот ступени, ведущие к величию. Известно нам все это по собственному опыту, и никогда мы не бываем так смешны, никогда столь полно не обнажаем свое человеческое естество, как в те моменты, когда убийца рыдает над жертвой.

И о а н н. Заткнись!

Г н а ф е й (в панике). Ваше преосвященство?

И о а н н (предостерегает). Плотовский.

Г н а ф е й (съежившись). Молчу, ваше преосвященство.

И о а н н (входящему Плотовскому). Слушаю тебя, сыне.

П л о т о в с к и й. Осмелюсь доложить, Николай из Фромборка пребывает, как и прежде, в непотребстве.

И о а н н. Конкретнее, Плотовский, конкретнее.

П л о т о в с к и й. Ваше преосвященство сам видит.

И о а н н. Хочу от тебя услышать.

П л о т о в с к и й. Во-первых: каноник все еще не удалил от себя так называемую экономку.

И о а н н. Не может быть.

П л о т о в с к и й. Может или не может, но это так. Более того. Есть основания предполагать, что, несмотря на ее приготовления к отъезду, каноник и его наложница вознамерятся встречаться и впредь.

И о а н н. Увидим.

П л о т о в с к и й. Во-вторых. Вопреки эдикту вашего преосвященства, коим под страхом смерти, конфискации имущества, проскрипции и изгнания возбраняется обладать книгами Лютера и иже с ним, а также поддерживать отношения с его приверженцами, — в доме доктора Коперника по-прежнему гостит пролютеранский профессоришка, возможно даже его эмиссар, Иоахим Рэтик. Нотабене, в-третьих: хозяин и гость совместно готовят к печати для нюрнбергской фирмы сочиненный каноником астрономический трактат, название коего как по латыни, так и в переводе звучит двусмысленно: «De revolutionibus» — «Об обращениях».

И о а н н. В самом деле, двусмысленно.

П л о т о в с к и й. Не лучше ли было бы, ваше преосвященство, сжечь книжонку заблаговременно.

И о а н н (повысив голос). Информация мне от тебя нужна, а не советы, тварь ты этакая!

П л о т о в с к и й. Слушаю, ваше преосвященство. Предложение, однако, не лишено смысла. Следует, правда, сказать, что идею напечатания трактата весьма поддерживает епископ Хелмненский Тидеман…

И о а н н. Все болеет?

П л о т о в с к и й. Выздоровел. Каноник взял у него на исследование мочу и успокоил епископа.

И о а н н. У Тидемана мочу берет на исследование, а ко мне письмо трудно написать.

П л о т о в с к и й. Этот старый хрыч из Хелмно…

И о а н н. Что-о?

П л о т о в с к и й (насмерть перепуганный). Его преосвященство епископ Тидеман принимает во всей этой затее живейшее участие. Главную, однако, ответственность в деле публикации «Обращений» несут: а) прислужник Лютера Иоахим Рэтик и б) гордыня…

Г н а ф е й. Гордыня и невежество!

П л о т о в с к и й. Магистр Гнафей? О тебе мне тоже кое-что известно.

И о а н н. Дальше!

П л о т о в с к и й. …б) гордыня и самонадеянность самого каноника, который утверждает, будто не солнце вращается вкруг Земли, а наоборот. Унижая тем самым не только чувства человека и его достоинство — что не столь важно, — но вместе с тем и ряд откровений, преподанных нам в Священном писании, а также возглашенных отцами и наставниками церкви. Каковых кощунств примерный списочек смиренно позволяю себе присовокупить. (Подает список.)

И о а н н. Спрячь, сестра.

П л о т о в с к и й. В-четвертых. Псевдонаучные домыслы доктора Николая, пропаганду коих Рэтик начал бесстыдно апологетической брошюркой, уже в настоящий момент способствуют подрыву авторитета матери нашей церкви. Ибо, выставляя на посмешище себя, служитель церкви, — а доктор Николай, несмотря ни на что, все же является таковым — подвергает осмеянию и ее.

И о а н н. Примеры?

П л о т о в с к и й. Индивидуум по имени Гнафей, пробавляющийся сочинительством, зарегистрированный в актах курии…

Г н а ф е й. О, мой скитальческий жре…

П л о т о в с к и й. …зарегистрированный как поэт, пьяница, развратник и вольнодум, подвергавшийся каре в Брюсселе и Гааге, скомпрометировал так называемые «открытия» Николая в фарсе под названием «Суемудрый». Игран был фарс в Эльблонге, в печать же отдан в Кенигсберге.

Г н а ф е й. Ваше преосвященство!

И о а н н. Что за собака там воет?

Г н а ф е й (в панике). О, мой скитальческий жребий! (Начинает украдкой собирать свой дорожный узел.)

П л о т о в с к и й. Прежде чем коснуться гнили и гнуси самого Гнафея, позволю себе передать мнение посторонних лиц: если нелепости, содержащиеся в «Обращениях», дают подозрительным писакам пищу для насмешек уже сейчас, до публикации книги, то что же будет твориться, когда она выйдет в свет?

И о а н н. Это не мнение, а вопрос.

П л о т о в с к и й. Вопрос встревоженного общественного мнения.

И о а н н. Вызвать Гнафейку для беседы.

П л о т о в с к и й. Невозможно, ваше преосвященство. (Показывает на пустой амвон.) Сбежал.

И о а н н (смеется). Отпущения грехов долгонько ему ждать придется. (После паузы.) Все?

П л о т о в с к и й (очень искренне). Ваше преосвященство! Грехи гнетут.

И о а н н (про себя). Фу, мерзость! (Плотовскому.) Слушаю тебя, сыне.

П л о т о в с к и й (опустившись на колени для исповеди). Каюсь, отец и господин мой, что не станет меня ни на тяжкий грех, ни на большую провинность. Свинья из меня тощая: грешник-недоносок. К примеру: сколько уж лет хочу взять себе на ночь трех грудастых девок и грешить на них всласть неделю напролет. А боязно. И мог бы, да нет за мной этого греха. До того уж дошло, что подглядываю, как забавляются они в конюшне с кучерами, и извергаю в одиночестве семя — без пользы и со стыдом. Убийство совершить хотел бы: ядом кого опоить! И этого греха за мной нет — ваше преосвященство сам знает. Не зельем травлю, а злоречием, грязью. Что толку, что ближнему жизнь укорачиваю, — себе ведь еще больше: страхом разоблачения. И красть хотелось бы! Сумел бы! Знаю, как монету подскоблить, ведомо мне, как подбить итог, чтобы сошелся он и с вашими расходными книгами и с моими потребностями. Но страха ради иудейска не могу решиться ни на то, ни на се, ни на пятое, ни на десятое. Брюхо вдобавок имею слабое — ни тебе обожраться, ни упиться. Что же остается: лгать? Вашему преосвященству? Убоялся бы паче мук адских. На язык, правда, слаб — велеречив и злословен: извет за изветом, но чтобы облыжно отозваться о ближнем своем — ни-ни!

И о а н н (смеется). Жизнь быстротечна, притупляется ум, гнусная лень одолевает — где уж тут грешить слишком много! А как же зависть? С завистью что, сын мой?

П л о т о в с к и й (все искреннее и горестнее). Справедливо ли, господин и отец мой духовный, что в паскудстве жизни своей то и дело встречаюсь со столь благолепными старцами, как ты или он?! От зависти, от ненависти выл бы как пес на луну! Кипятил бы вас в масле, деревянной пилой бы распиливал! Впрочем… неправда! Пусть даже раз в году и выпадет такое счастье, что возжажду я этого, тут же от страха на рвоту позывает, от покорности ноги подкашиваются — паду на землю и понимаю: против драконов крылатых быть мне всегда клопом и вошью. Таким уж создал меня господь: дьяволу чтоб поживы не было, а себе на потеху. (Слезный крик.) Неужли так и должно быть, отец мой?

И о а н н. Ничтожество и убогость суть свойства человеческие, мой Плотовский. (Вознеся безмолвную молитву, стучит несколько раз о поручень трона.) Ego te absolvo in Nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, amen. (Дает Плотовскому руку для поцелуя.)

Плотовский встает с колен и, обливаясь слезами, по-настоящему несчастный, выходит.

(С искренним сочувствием.) Бедный, паршивый клоп!

У входа — м а т ь и ж е н а вора Каспара.

К р и с т и н а (всполошившись). Пришли! Не впускай их!

А н н а (усмехнувшись). С благодарностью явились?

Ж е н а. Да.

М а т ь. С просьбой.

А н н а (чуть подумав). Ступайте за мной. (Ведет их к среднему нефу.) Господин доктор. Спасибо сказать пришли.

Н и к о л а й (взбешенный). Я ведь запретил. Работаю!

А н н а. Они ненадолго. Ты обещал им с судьями поговорить. Запамятовал… или, может, не захотел. Растолкуй им. Я не смогу.

Н и к о л а й (через мгновение — уже спокойно). Пусть войдут. (Вошедшим женщинам.) Должен вам сказать, что с судьями я не беседовал. Разговор был бы бесплоден. Прежде законы надо переделать, а потом уже с судьями говорить. На переделку же законов маловато у нас оставалось времени. А у меня его и того меньше. Я смиренный служитель церкви и изменить закон не могу. Потому и не выполнил обещания. Все вам ясно?

Ж е н а. Поблагодарить я пришла.

Н и к о л а й. Понимаю. (Матери.) А ты?

М а т ь. С просьбой мы, ваше преподобие. Что было, то было. Прошлого не вернешь. Все, как есть, по закону сделали. Ваше преподобие видел?

А н н а. Я видела.

М а т ь. Было на что посмотреть, ваше преподобие. Сама диву давалась: больно долго кричать не начинал. Зато уж как начал — страх как сильно кричал.

Ж е н а. Слышно было, господин доктор?

Н и к о л а й. Нет.

М а т ь. А все через то, что сила в нем была изобильная. Рожала я его долго, а вылез он сразу большущим, толстым, прожорливым. В первый же день всю сиську изгрыз мне от жадности. Ни одна хворь к нему не приставала. Двое младшеньких — дети как дети: попищали месяц-другой, и к создателю — у него харч посытнее. А Каспару хоть бы что! Старик мой, когда уж совсем спился с кругу, бил его смертным боем. Ну, думаю, бывало: убьет. Куда там! И хоть какой тебе мороз — ни чихнет, ни сморкнется. Палач с ним так намучился, ваше преподобие, — страх! Поболе чем с волом, старым да жилистым. Весь мокрый был. Руки еще только сек, а уже сил не стало. Нечего и дивиться, что, как до головы дошло, все попасть не мог: три раза рубить пришлось.

Ж е н а. Бог троицу любит.

М а т ь. Поблагодарствовать пришли к вашему преподобию и с просьбицей. От тебя все зависит, отец: с судьями толковать не нужно будет. Присмотрели мы хуторок за лесом — купить хотим. Земля черная, жирная. Усадьба маленько пообгорела, поразвалилась, но прибрать все можно быстро. От подати бы освободиться годика на два, а, ваше преподобие?! Хозяйством чтоб обзавестись. Да еще бы скотинки немного — за сына, на расплод. Коровенок бы пару, свинью супоросую, вола, ваше преподобие!..

Н и к о л а й. От подати больше чем на год не освобождают.

М а т ь. О господи, господи! (И — деловито.) А насчет скотинки?

Н и к о л а й. Приходите завтра — дам вам письмо в капитул.

М а т ь. Благодетель наш! Милостивец!

А н н а. Управитесь сами в хозяйстве? (Для доктора Николая.) Помощница не понадобится?

М а т ь. Помо-ощница? (Смеется.) Да на такую землю и к такой скотине мужики, как в бордель, сбегутся. Уж на что я старуха — могла бы подцепить. Будет ей повыбрать из кого.

Ж е н а. Повыберу.

Н и к о л а й. Придете завтра. Жаль мне, что не успел я тогда сделать что-нибудь для вас.

Ж е н а. Покорно благодарим, ваше преподобие. А сделать что-нибудь всегда можно успеть. Придет время — и мы попробуем. Кому-то и покричать придется. А чтобы палача не мучить, сами понавостримся, ваше преподобие.

М а т ь. Хватит тебе, пошли!

Ж е н а. Иду.

М а т ь. Ручки и ножки целую вашему преподобию.

Ж е н а. И я. (Сплюнув, выходит, за ней — мать.)

Н и к о л а й. Говорил ведь я тебе: занят, времени нет. Просил не впускать никого. Почему впустила?

А н н а. Не такая я покорная прислужница, как обучал меня, — вот почему.

Н и к о л а й. Прислужницей ты не была. А покорной бывала. Для чего их впустила?

А н н а. Чтобы хоть от кого-нибудь правду услышал: что ты за человек.

Н и к о л а й. Что я за человек? (После паузы.) В дорогу, что ли, так разоделась?

А н н а. Заметил все-таки! В дорогу разоделась? Как девка вырядилась, да? А ведь было времечко — припомнишь, может, коли память еще не совсем отказала: наряжалась точно так, а на девку не походила. На девушку походила, на женщину. И от писем королевских, и от цифири своей, и от звезд своих взгляд, бывало, все отводил, чтобы к глазам моим приглядеться получше… к женщине приглядеться.

Н и к о л а й. Память мне все больше и больше отказывает.

А н н а. А я ведь все дивилась, бывало, памяти твоей. Учил меня когда — только с памяти. Послушная я тогда была, на ученье охочая. Помнишь? Я так все помню, все как есть. (Цитирует.) «Отозвался мой друг, и так он мне молвил: встань, возлюбленная моя… прекрасная моя, выйди! Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал… цветы показались на земле, время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей… смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние…». (Смеется.) Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя… и уходи прочь! (Помолчав.) В дорогу ли разоделась, хочешь знать? В дорогу! Мне уж не двадцать — все свои годы молодые у тебя оставила. А если что и сберегла, то теперь уж где прикрыть придется, а где и повыставить — мужики чтоб глазели, а не потешались. Смешно тебе, да?

Н и к о л а й. Нет, не смешно.

А н н а. Благодарствую тебе, преподобный господин доктор, благодарствую тебе, всепослушнейший. (Кричит.) Очень я тебе благодарствую!

Н и к о л а й. Вот тебе и м о е зеркало, Иоахим. Не удивляйся ни смеху ее, ни раздражению жалкому. Верно подметил магистр Гнафей: зачерствелый и коварный, как свинья, неблагодарный. Таков я сегодня и есть, если поближе приглядеться. И еще я болен… возлюбленная моя. Так что удерживать тебя не стану.

А н н а. Один-одинешенек помереть хочешь?

Н и к о л а й. А ты бы предпочла сидеть при мне, когда взором суконщика Яна буду отсчитывать каждый уходящий час?.. когда запла́чу — одной лишь стороной лица?.. и когда порываться все буду задать вопрос, а те, кто рядом, услышат только невнятицу: брлымб… грлымб?

А н н а. Не говори так!

Н и к о л а й. Почему? Бульканья еще не наблюдается. И память не совсем отказала. Годы твои молодые, которые у меня оставила, помню и не забываю. Ни одного из них. Любовь бывает сильна, как смерть, а страсть и темной бывает, как подземное царство, и светлой, как божественный пламень! Но вновь наступает зима… возлюбленная моя!..

А н н а. Шестнадцать лет и четыре месяца… Тихое мое счастье!.. Припомнил наконец, как с женщиной разговаривать… молчальник великий! Чтоб легче было выкинуть то, что не нужно. Бабу постылую и распутную, служанку, девку…

Н и к о л а й (кричит). Анна!

А н н а. Проснулся наконец!

Н и к о л а й. Не сумею я тебя убедить. И долгов мне не выплатить. Ни нам обоим, ни этому мальчугану, ни всем другим. Вот я каков, если поближе взглянуть… нос к носу. Не умел я на таком расстоянии расчеты производить… зачерствелый и коварный… великий молчальник, трусливый банкрот. Велено мне удалить эту женщину. Требует того епископ Иоанн, требуют того интересы церкви. Смиренно подчиняюсь настояниям его преосвященства, ибо у Николая-математика ни сил уже не осталось, ни времени, чтобы отстаивать маленькое свое счастье. Вот они, основания и работы моей и трусливой покорности. Долг я тебе свой оплатить не сумею, но не было у меня никого ближе тебя.

А н н а (после паузы). Спросить я тебя хочу: верен твой счет? Нет ошибки?

Н и к о л а й. Надеюсь, что нет.

А н н а. Огромный, должно. Все ведь забросил из-за него: суконщика Каспара… все свои дневные дела. Еще спрошу: днем тоже звезды светят?

Н и к о л а й. Да.

А н н а. А ты только покорный слуга церкви?

Н и к о л а й. Да.

А н н а. Поняла. (Снимает серьги и браслеты.)

И о а н н. Ах, сестра Беата! Каким же наивным и глупым было мое преосвященство.

Б е а т а. Да, ваше…

И о а н н. Молчать!

А н н а (доктору Николаю). Прости ты меня. Не стала б я ни плакать, ни шуметь, коли б не любила тебя. И долго еще, наверно, не перестану… доктор мой преподобный, учитель мой. (Возвращается к себе. Сует драгоценности Кристине.) Возьми. Пригодятся.

К р и с т и н а. Ой, тетечка!

Укладывает оставшиеся пожитки.

Н и к о л а й. Кончим наши занятия, Иоахим.

Р э т и к. Слушаю, господин учитель. (Складывает листы.) Конец книги шестой. До завтра перепишу.

Н и к о л а й. Начинай собираться. Как поедешь — через Познань и Вроцлав?

Р э т и к. Да.

Н и к о л а й. Хотелось бы мне как можно скорее получить первые оттиски. Немало расчетов придется еще проверить опять и опять. Корректуру постарайся высылать по частям. Не так легко это будет, знаю. Тем паче что при всем при том тебя сильно подмывает бросить это дело.

Р э т и к. Да, господин учитель.

Н и к о л а й. А вот что лгать ты перестал — мне приятно. Тебе тоже?

Р э т и к. Да.

Н и к о л а й. Примириться с собственной смертью еще не можешь. Отличиться все тянет — в медицине, географии, химии, в чем другом. Не говоря уже о матери наук — астрономии… хоть многого в ней ты не добьешься.

Р э т и к. Увидим.

Н и к о л а й. Пыла хоть отбавляй, честолюбия тоже хватает, таланта поменьше. Один только у тебя настоящий шанс, Иоахим. (Показывает на рукопись.) Вот.

Р э т и к. Вот?

Н и к о л а й (резко). Да, вот.

Р э т и к (кричит). Клянусь, что…

Н и к о л а й. Шуметь не надо: не заглушай ни голоса рассудка, ни совести. Не исключена возможность, что я тебя убедил. Надолго ли?.. На полгода? На год? Печатать книгу будут дольше. Ни ты, ни я не знаем, удастся ли мне когда-нибудь ее прочесть. Оба мы склонны думать, что нет, хоть ручаться не можем. Хотелось бы оттиски увидеть. (Умоляюще.) А не успею — прошу тебя: читай их моими глазами.

Р э т и к. Пусть я утратил мужество, но не утратил уверенности, господин учитель.

Н и к о л а й (овладев собой). Да-да, понимаю. Как же не утратить? Защитные функции морали человеческой в том и состоят, чтобы поначалу лишь засомневаться в смысле какого-либо опасного для нас деяния, а уж только потом опустить руки.

Р э т и к. Клянусь, что можешь на меня положиться.

Н и к о л а й. Чем клянешься? Нет, мой милый Иоахим. Предпочитаю надеяться, а не верить. Времени у нас мало, поболтали и хватит. (После паузы.) Набросал я вот предисловие — обращение к его святейшеству Павлу Третьему. Я ведь (усмехнулся) смиренный служитель церкви, а его святейшество маленько смекает и в математике и в астрономии.

Р э т и к. Спасибо, учитель.

Н и к о л а й. Принял я, как видишь, меры — не знаю, правда, насколько действенные, чтоб и тебя и книгу предохранить от бед. Если его святейшество прочтет предисловие и проглядит остальное, возможно, и не пустит он вас обоих на растопку. Может, анафеме даже не предаст. Поторопиться только нужно. Его святейшество в моем возрасте, а это означает повышенную склонность… (засмеявшись) к небытию. Так что поспеши, Иоахим, ибо далеко я не уверен, что преемники Павла будут столь же благосклонны к прекраснейшей из наук… или хоть будут с ней столь же знакомы. Боюсь, что близятся времена — тебе в них жить, — когда не сладко придется как людям, так и наукам. В политике я кое-что смыслю — не только кометами вызываются войны. Помни наставление его преосвященства, покровителя нашего: человек должен верить, а не знать. И нечего смеяться: зачем ему аргументы, когда у него есть скипетр.

И о а н н (со смехом). А ты бы с помощью математики управлять хотел?

Н и к о л а й (Рэтику). Читай повнимательней. Оба мы знаем: оболгут меня, высмеют; знаем, что от яда глупости нет противоядия. Будут вздор молоть… будут судить да рядить. Обопрутся на Библию, чтобы полегче было ниспровергнуть установленные факты. Лично я могу себе позволить отнестись с презрением к этим глупцам и невеждам — столкнуться мне с ними уже не придется. Но ты-то как, мой мальчик?

И о а н н. Бедненький глупый птенец.

Р э т и к. Человеку свойственно стремиться к правде, господин учитель. И защищать ее.

Н и к о л а й. Я рад, что ты это сказал. Утешил ты меня. Долго мы с тобой все колебались, прикидывали…

И о а н н (угрожающе). Не мешало бы еще прикинуть, Николай!

За сценой слышен приближающийся веселый звук трубы.

К р и с т и н а. Мой трубач, мой усач, моя музыка! (Напевает.) Мы поедем полем, лесом… труба моя, трубочка серебряная! (Анне.) Слышишь? За мной… за мной приехал. (Хочет выбежать.)

А н н а (задерживает ее). Скажи ему, что с вами поеду. Могу и за дорогу заплатить, и…

К р и с т и н а. После… После все подсчитаем, золотце! Поскорей только! (Убегает.)

А н н а (подходит к доктору Николаю). Кристина велела поторопиться. До свиданья хочу сказать.

Н и к о л а й. А мне что сказать? Возвратилась зима… Настали дожди… цветы на земле увяли… (Беспомощный жест. Усмехнулся.) На похороны хоть приедешь к канонику?

А н н а. А раньше нельзя?

И о а н н. Повторяю: нет!

А н н а. Не приеду, наверно, вовсе… А только благодарна я богу… тебе благодарна, что все эти годы с тобой тут была… при тебе. (Опускается на одно колено.)

Н и к о л а й. Встань! (Усмехнулся.) Встань… возлюбленная моя… прекрасная моя… и выйди…

А н н а уходит, и через несколько мгновений снова звучит, на этот раз удаляющаяся, мелодия трубы.

(Заметив недовольный жест Рэтика, читающего предисловие.) Что тебя опять беспокоит, юноша?

Р э т и к (читает). «Трактаты математические пишутся для математика, каковые, смею надеяться, не преминут заметить, что труд мой будет полезен также и церкви, над коей власть осуществляет ныне ваше святейшество. Не столь давно на соборе рассматривался вопрос о календаре, каковой вопрос остался нерешенным за неимением возможности точно рассчитать годы и месяцы, равно как и движения солнца и луны. С того самого времени, подвигнутый его преосвященством епископом Фоссомброне, стал я напрягать разум…». (С гневом.) И это все? С того только времени? И по этой лишь причине? Для чего ты лжешь?

Н и к о л а й (со смехом). Правильно, правильно: стой за правду, мой мальчик… но только не перебарщивай.

И о а н н (в ярости). Над кем смеешься, каноник?

Н и к о л а й. Над собой, над тобой, над ним.

Р э т и к (с пренебрежительным смешком). «…А что удалось мне в труде моем доказать — пусть судит о том прежде всего ваше святейшество…». (Кричит.) Прежде всего?! Да для кого они пишутся, трактаты математические?! Зачем же до такой степени спину гнуть?!

Н и к о л а й. Тише! Тише, глупец молоденький! Трактаты математические для математиков пишутся, но не только от математиков зависит их судьба. Помолчи! И ради безопасности своей не только расстояния и размеры рассчитывай, но и слова — твои и мои. Путь перед тобой долгий, и груз на плечах немалый. Не о целости твоей и сохранности я забочусь. И до карьеры профессора Рэтика мне тоже нет дела, так же как и до весьма проблематичной стойкости его убеждений. Но в данном случае запомни: его святейшеству я верный и смиренный слуга, и предисловие это, ему посвященное, писано прежде всего с мыслью о его отзыве. Дело обстоит именно так, ибо так надо. Понял? В этом медвежьем углу, где я жил и работал, я был и останусь смиренным слугою. Тебе же предписываю понять: когда и где ты должен спину гнуть. Немало установил я новых понятий, но все же не знаю… не смог установить этого даже для себя… сумел ли… сумел ли я так доказать истину, чтоб уважение она вызывала. Так что перестань шуметь и смиренно выслушай меня: предисловие написал каноник Фромборкский, а всю остальную часть — Николай-астроном. И вот остальная-то эта часть — единственное, что нам и нужно было, и достоинство мы в ней соблюли. Так или нет?

Р э т и к. Так, господин учитель.

И о а н н. До чего же хитер!.. до чего же лукав!.. Ах ты, слуга непокорный!.. Хотела бы что-то сказать, сестра?

Б е а т а. Да, ваше преосвященство.

И о а н н. Молви. (Доктору Николаю и Рэтику, поднявшим взгляд на спускающуюся к амвону сестру Беату.) Чем вы обеспокоены, господа?

Б е а т а. Господь наш Иисус Христос превыше всего повелел нам возлюбить ближнего своего. Заботиться о его спасении, подставлять другую щеку и добром платить за зло.

Н и к о л а й. А чем же в таком случае платить за добро?

Б е а т а. Добро для нас, грешных, в самом себе несет вознаграждение: отворяет нам врата царства небесного, кои не для всех отворены будут. (Повысив голос.) В преисподней только вход имеется, а за входом вечность огнедышащая. И тот не будет удостоен спасения, кто равнодушием своим, цинизмом и себялюбием позволил грешить ближнему своему.

И о а н н. Спокойнее, дочка.

Б е а т а. Нет спокойствия в сердце моем. Тревожусь за спесивых и тщеславных, самонадеянных и непокорных, лукавых и хитрых — обретут ли спасение. Нет в моем сердце спокойствия, ибо угрожает им вечная мука в геенне огненной. И если понадобится, всем чем угодно охраню от греха ближнего своего: молитвой и мольбой, уговорами и поучениями, пытками и костром.

И о а н н (очень резко). Что это ты мне тут?..

Б е а т а. И на костре сожгу ближнего своего… (кричит) чтобы в геенне не воспылал! Сожгу, чтобы не воспылал! Сожгу…

И о а н н (орет). Молчать!

Б е а т а (вне себя). Епископы смертны!

И о а н н. Но я еще жив! (Через мгновение.) Это что же? Собственная политика? Неделю в темнице, хлеб и вода, плети, повторить.

Б е а т а (снова сама покорность). Неделю в темнице, хлеб, вода и плети. Слушаю, ваше преосвященство. (Уходит.)

Н и к о л а й. Не исключена возможность, Иоахим, что не помогут нам ни лукавство, ни хитрость. (Усмехнувшись.) Сам я, видимо, уже не успею давать показания, а тебе понадобится характер.

Р э т и к (тем же тоном, что в первом действии). Учитель мой! Ведомо ведь тебе: ни на единый миг я не знал колебаний! Пусть даже перед костром предстану…

Н и к о л а й (смеется). Только без спешки, мой милый. Как бы там ни было, — молча на костер не всходи. На демагогию следует отвечать демагогией. Если уж гореть, то публично, с возгласами. Когда уезжаешь?

Р э т и к. Завтра. Через Познань и Вроцлав — самый удобный путь. Корректуру буду высылать по частям.

Н и к о л а й. Хорошо.

Р э т и к. Через полгода самое позднее получишь первый экземпляр. С шумом и треском двинется Земля в свой путь.

Н и к о л а й. Мне тебя будет недоставать.

Р э т и к. Так точно, ваше преподобие. (Уходит через свой неф за кулисы.)

Н и к о л а й (поднимает с пола астролябию). Мои три дощечки. Кое-что измерил я вами… (Начинает медленно всходить на хоры.)

И о а н н. Доктор Коперник! Обращаюсь к тебе еще раз. Все, что здесь было показано, за исключением десятка-другого цитат, представляет собой в основном литературный вымысел. Не станем же больше злоупотреблять терпением очевидцев. Поэтому я перестаю быть собой и выхожу из образа епископа Иоанна. Теперь я лишь представитель тех сил, что стоят за ним.

Н и к о л а й. Слушаю.

И о а н н. Оставь нас там, где мы есть.

Н и к о л а й. Я только то и стараюсь показать: где мы есть.

И о а н н. Дорогой мой. При моих связях я могу тебе многим помочь. Давай попробуем. К примеру: сам Иоанн Четвертый, епископ Вармии, мог бы написать к твоим «De revolutionibus» вступительную поэму. Обращение к его святейшеству, поэма его преосвященства и сочиненьице твоего преподобия.

Н и к о л а й (усмехнувшись). Я всего лишь покорный слуга.

И о а н н. Ложь! Обманул ты меня! С епископом в поддавки играл, чтобы дерзость свою потешить и гордыню великую. Так?

Н и к о л а й. Возможно.

И о а н н. Знаю, что так. Иоанн позволил провести себя Николаю. Николай был поко́рен: не боялся труса праздновать — ни когда прогонял Анну, ни когда Каспара и ему подобных в беде оставлял. И смерть суконщика перенес, и издевки Гнафея, и изветы Плотовского, да и все другое, что досаждало ему со дня на день. Эх ты!.. «Всепослушнейший»! Но предостерегаю тебя, Николай: готовишь ты череду катастроф в сознании человеческом, а таковые гораздо пагубнее стихийных катастроф. Пусть подсчитает твоя математика: скольких убийств ты будешь виновник? Скольких костров? У скольких несчастных небо отберешь?

Н и к о л а й. Остается Земля.

И о а н н. Смешной шарик на околице вселенной? Добром тебя прошу: одумайся. Немало ведь проклятий навлечешь на себя — и ныне и присно!

Н и к о л а й. Не я первый, не я последний. Человеку свойственно стремиться к истине.

И о а н н. А с дуростью человеческой как? Ее почему не хочешь уважить? И неужто не соизволишь заметить, что с каждым шагом к твоей так называемой «истине» мы падаем все ниже, и все глупее наш перепуг, и становимся мы все ничтожнее и все гаже? Что ты делаешь с человеком? Лишаешь его здорового сна и счастливого достоинства идиота. В собственности нашей был пуп мироздания. Небо наше маленькое было нам крышей. А ты нас в пустоту сталкиваешь, в холод леденящий, да еще с мудрствованиями своими лукавыми: все, мол, сущее обоснованно. Доктор Коперник! Я требую от тебя уважения к бедному нашему людскому стаду и к свойственному ему невежеству.

Н и к о л а й. Очень ты нас, людей, презираешь?

И о а н н. Очень.

Н и к о л а й (смеется). Я поменьше.

И о а н н. Врешь! Самовлюбленный и безмозглый старый хрыч — вот ты кто!

Н и к о л а й. Шел бы спать, ваше преосвященство.

И о а н н (кричит). Пожалеешь! (Выходит.)

Н и к о л а й. Едва ли. (Присев на то же место, где сидел епископ.) Жизнь быстротечна, притупляется разум, одолевает гнусная лень… Неужто никогда не будет нам дозволено знать слишком много?

З а н а в е с.

Перевод Я. Березницкого.