Современная польская пьеса

Граф — мужчина с явными признаками старости, одетый в черный, плотно облегающий сюртук. Чуточку похоже, будто только что восстал из гроба.

Графиня-жена — молодая, белесая, черты лица ее, кроме глаз, почти совершенно не различимы. Во всех движениях видна сосредоточенность, характерная для женщин, сознающих свою истеричность.

Графиня-приживалка — старая добродушная матрона, одета лучше всего в ярко-алое.

Барон — толстяк, среднего возраста. В немецком мундире.

Человек.

Солдык — дровосек из сказки. Огромный, в кожухе, с усами. В меру медлителен и в меру грозен.

Лакей — во всем облике что-то лисье. Подобострастен, но вместе с тем и нахален. Лучше всего ему подойдет рыжая ливрея.

Первый гестаповец.

Второй гестаповец.

Примечание. В «Шахматах» особое внимание должно быть уделено жесту, пантомиме, паузам между словами.

I

В большом зале с мраморными стенами, мраморным камином, в котором тлеет слабый, едва заметный огонек, у железного столика с мраморной доской сидит г р а ф и задумчиво передвигает шахматные фигурки из слоновой кости. За окнами — ночь, падают большие хлопья снега. От всего этого тянет холодом и пахнет стеарином, обильно капающим с тонких подсвечников. Время от времени слышится глухой гул далекой канонады. В эти мгновения граф приподнимает голову, но тотчас же ее опускает, возвращаясь к шахматам. Через некоторое время входит л а к е й, бесшумно направляется к камину, безуспешно пытается раздуть слабый огонь, потом молча подходит и останавливается за спиной графа.

Г р а ф (не прекращая игры). Жозуэ хочет о ком-то доложить?

Л а к е й (с поклоном). С вашего позволения, пан граф. Пришел Солдык и просит пана графа принять его.

Г р а ф (приподнимая пешку). Солдык?

Л а к е й. Дровосек, пан граф. Он привозит нам дрова, а к рождеству — елку… Такой большой, с усами, пан граф.

Г р а ф. Пусть войдет и принесет охапку сухих дров. Я отнюдь не неженка, Жозуэ это знает, но здесь все же очень прохладно. Ты понял, Жозуэ?

Л а к е й. Да, пан граф.

Лакей обходит вокруг графа, снова садится на корточки у камина, но раздуть огонь ему и на этот раз не удается. Л а к е й уходит. Через некоторое время, как раз в тот момент, когда доносится гул взрыва, входит коренастый к р е с т ь я н и н в кожухе, с вязанкой дров за спиной. У порога он останавливается, выжидающе смотрит на графа, но, заметив, что тот никак не реагирует, идет к камину, бросает дрова в огонь, вытирает рукой нос и становится за спиной графа — на том же месте, где до этого стоял лакей.

С о л д ы к. Пан граф не мерзнет в этом сюртуке? Если человек так неподвижно сидит, ему должно быть холодно.

Г р а ф (поворачиваясь на табурете). А я не человек, любезный. (Смотрит внимательно на Солдыка.) Ты молодеешь со дня на день, любезный. Сколько тебе лет?

С о л д ы к. Около шестидесяти, пан граф.

Г р а ф (возвращаясь к шахматам). Из них десять ты все приходишь ко мне по одному и тому же делу. Ну, сколько ты сегодня предлагаешь?..

Солдык молчит.

(С улыбкой.) Я тебе уже сказал, что ты хорошеешь со дня на день. Но сегодня ты гордый. Ты уже ничего не предлагаешь, ты пришел сюда как победитель. Думаешь получить эту землю даром… А как ты поступишь со мной? Знаешь, я хотел тебя попросить устроить так, чтобы меня не вешали. Я всегда был эстетом… да, ты ведь не понимаешь, что такое эстет. Словом — мне всегда были очень противны висельники. Можно ведь просто застрелить, пусть даже из дробовика…

С о л д ы к (угрюмо). Пану графу стало теплее?

Г р а ф (захваченный врасплох). Что?.. А-а-а-а, действительно теплее. (Снова с улыбкой.) Не бойся, не простужусь к тому времени. (Смотрит на огонь.) А может, еще подуешь…

С о л д ы к (направляется к камину, но вдруг останавливается спиной к графу). Пусть пан граф меня простит, но мне хотелось бы сначала уладить одно дело. Я приехал сюда не один…

Г р а ф (с неудовольствием). А я так надеялся, что хоть сегодня ты избавишь меня от дел. Ты приходил сюда как нищий — и, разумеется, по делу. Теперь пришел как триумфатор — и я было подумал, что будешь куда приятнее. Наконец-то мы сможем сесть и распить бутылочку бургундского… Я ведь всегда тебя любил. Ты догадывался об этом? Наверно, это было бы весьма забавно, если бы я, прежде чем ты меня зарежешь, научил тебя играть в шахматы?

С о л д ы к. Пан граф сможет меня научить потом, но сначала о деле… Я не о земле. На морозе ждет человек, а человек этот ранен.

Г р а ф (медленно приподнимается из-за столика, проходит мимо неподвижно стоящего Солдыка и долго греет руки у камина). Кто он?

С о л д ы к. Большевик.

Г р а ф. Русский?

С о л д ы к. Наш. Он пробирался через фронт, и его ранили. Его ищут в деревне, но здесь не станут… Если бы пан граф…

Г р а ф. Он знает, куда ты его привез?

С о л д ы к. Знает. Он мне сам это посоветовал. Хитрый человек и смелый.

Г р а ф (отойдя от камина, снова садится за столик, переставляет пешку). Видишь ли, любезный, именно это называется хамством. Угрожать грабежом и тут же просить спасти… Знаешь, любезный, то, что я сейчас сделаю, принято называть извращением. Я хочу увидеть хама — так же близко, как тебя… Приведи его сюда…

С о л д ы к (направляется к выходу, но у порога останавливается). Этот человек ранен, у него жар. Если пан граф…

Г р а ф (с улыбкой). …если пан граф обидит его или если пан граф не соизволит принять его, то, как только придут сюда большевики, из пана графа устроят зрелище для всей округи. Но пан граф соизволит принять его…

С о л д ы к уходит, а граф застывает с неподвижной улыбкой на устах. Он похож на восковую куклу. До него не доходит даже гул взрывов за окнами. Он не замечает также и прихода г р а ф и н и - п р и ж и в а л к и. Это старая высокая женщина в ярко-алом платье, она входит в дверь, противоположную тем, через которые входили лакей и Солдык; в одной руке у нее большая керосиновая лампа, в другой — раскрытая книга.

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Я надеюсь, что через какую-нибудь неделю мои мальчики прорвут этот фронт. Тебе не кажется, что взрывы сегодня вроде бы поближе?..

Граф не меняет позы — все так же похож на восковую куклу.

А может, они придут как раз на рождество? Жаль, что ксендз Гавел вчера сбежал. Я бы с удовольствием посмотрела на нашего ксендза, увешанного елочными украшениями и осыпанного конфетти. В девятьсот пятом именно из попов устраивали пылающие елки. Что за вздор, будто у них нет фантазии!..

Г р а ф (не меняя положения). К сожалению, тебя уже не изнасилуют. Они сделали это в девятьсот пятом, и, полагаю, сыты по горло. Впрочем, ты вообще их переоцениваешь. Они уже не признают красных графинь, и у тех, которые придут, возможно, будут даже начищенные сапоги… Это тривиально, правда? А некоторые даже чистят зубы… Ты не могла бы где-нибудь поставить лампу?.. Знаешь, как это меня раздражает.

Графиня-приживалка беспомощно озирается вокруг, но, кроме маленького столика и табурета графа, в комнате нет никакой мебели. К счастью, в этот момент входит С о л д ы к с ч е л о в е к о м. Человек едва держится на ногах, раненое плечо его прикрывает куртка. Во время продолжительной паузы, когда все молча замерли, раздается только его сухое покашливание.

Смотри, вот как выглядит современный большевик. Дай мне лампу… (Берет из рук графини лампу, подходит к человеку, на мгновение задумывается, зовет лакея и, передав ему лампу, отдает короткое приказание.) Посвети.

Лакей водит светом по сгорбившейся фигуре человека.

Он грязен, но в меру. Окровавлен, но не настолько, чтобы упасть. Он замерз, но у него не отвалился ни один палец. Он тривиален, но в любой момент может стать триумфатором. И, к сожалению, графиня, он не принес тебе ни насилия, ни утонченных преступлений и не сделает из твоего ксендза елки. Когда они все сюда придут, то велят дать себе жратвы — всем дать жрать, всему миру дать нажраться… Не чувствуешь ли ты, графиня, со своим слабым желудком тошноты при мысли о таком множестве жратвы? Ведь ты питаешься одними таблетками… (Переменив тон, человеку.) Вы умеете играть в шахматы?

Ч е л о в е к (молча подходит к столику, бесконечно усталым взглядом окидывает шахматную доску). Я предпочел бы сейчас где-нибудь прилечь. Мне не надо никакой еды…

Г р а ф (с улыбкой). Вы ведь пришли с визитом, нельзя же начинать с кровати. Я предлагаю партию шахмат…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Этот человек ранен, Альфонс.

Г р а ф. А я почти труп, верно, Солдык? И разве кто-нибудь слышал, чтобы я хоть раз пожаловался?

С о л д ы к. Пусть пан граф разрешит ему сесть… Он истек кровью.

Г р а ф. Ох, Солдык, Солдык… Столько раз я говорил тебе, что в моем присутствии только стоят. У меня одно было желание в жизни, настоящее желание: научить именно тебя, Солдык, некоторым основополагающим вещам. Мог ли я предположить, что ты окажешься так туп? А теперь у нас обоих нет времени… (Встает, с раздражением берет лампу из рук лакея и передает ее графине.) Жозуэ!

Лакей выпрямляется.

Ты видишь этого человека?

Л а к е й. Да, пан граф.

Г р а ф. Ты хорошо его видишь?

Л а к е й. Да, пан граф. Он ранен…

Г р а ф. Его ранили и преследуют. А я желаю, чтобы он завтра был в состоянии сыграть со мной партию в шахматы. И чтобы никто в округе не знал, что у меня свой человек для игры в шахматы.

Л а к е й. Понятно, пан граф.

Г р а ф. А теперь я хочу побыть один. Солдык поможет Жозуэ втащить этого человека наверх, а графиня займется его ранами. Только, пожалуйста, не будите моей жены… не люблю я вечером лишнего шума.

Граф, выпрямившись, смотрит вслед уходящим, потом вдруг как-то весь расслабляется и, съежившись, нервно потирая руки, направляется к двери, ведущей в глубь дворца. Но у порога сталкивается с г р а ф и н е й - ж е н о й. Молодая женщина ужасно бледна. Ее лицо кажется куда белее белой рубахи и столь же белой кофты. В одной руке она держит большой хрустальный бокал, в другой — бутылку вина.

Г р а ф и н я - ж е н а (подает вино и бокал окоченевшему графу). Можешь не трудиться… Я принесла. (Идет к камину, садится на корточки, раздувает жалкий огонек, потом опускается на паркетный пол и сидит, обхватив руками колени.)

Г р а ф (наливает себе один за другим три больших бокала вина, выпивает и вытирает рот большим белым платком). Я думал, что ты уже спишь. Увы, моя дорогая, ты всегда была принцессой на горошине… Боишься канонады?

Графиня-жена качает головой.

Тебя разбудил шум на лестнице?

Графиня-жена качает головой.

Может быть, мышь?..

Г р а ф и н я - ж е н а. Здесь нет мышей. Ты это знаешь. Я просто не могла уснуть. Когда я вошла в спальню и дотронулась до постели, перина была холодной и влажной от сырости. И все же я легла… Но согреть постель так и не смогла. Наоборот, когда я прикоснулась к своему животу, то почувствовала, что и он такой же влажный и холодный. Ты, разумеется, все это назовешь глупостью — я знаю твою натуру и твою лживость так же хорошо, как ты — все мои слабости. По правде говоря, я шла сюда с тайной надеждой, что найду тебя за шахматами совсем уже окоченевшим… Нам осталось бы только положить тебя в гроб.

Г р а ф. Надеюсь, в серебряный?

Г р а ф и н я - ж е н а. Конечно. Подбородок мы подвязали б тебе черным платком, а в руки вместо святого образка всунули б вилку.

Граф вежливо смеется.

Я ждала этого смеха. Это было бы свыше твоих сил, если б после моих слов ты не рассмеялся… Налей мне вина.

Граф послушно наливает бокал вина, подает его графине-жене. Женщина рассматривает жидкость на свет, потом выливает ее в огонь. Пламя, поддержанное алкоголем, ярко вспыхивает.

Теперь будет теплее. Когда-то я мечтала о тепле в том смысле, в каком обычно мечтает о нем женщина. Сегодня я мечтаю об этом в буквальном смысле. Ты превратил меня в бесполезное одинокое животное, которое ищет огня. Что осталось в тебе, кроме поражения?

Г р а ф. То, что и в тебе, моя прелесть.

Г р а ф и н я - ж е н а. Страх?

Г р а ф. Ненависть, моя прелесть. (Переменив тон.) Ты сказала, что знаешь мою лживость столь же хорошо, как я знаю тебя. Поэтому бессмысленно разглагольствовать о вещах, о которых мы уже все переговорили. Ты пришла сюда не для этого. Ты пришла, чтобы спросить о человеке, которого увидела в коридоре…

Графиня-жена смущенно смеется.

Я ждал этого смеха. Это было бы свыше твоих сил, если б после моих слов ты не рассмеялась… Так вот этот человек действительно большевик. Согласись, что это пахнет как ветчина, как перец, как согретая постель, как кухня — как все, о чем тоскует в тебе обычная одинокая женщина. Признайся, что твой влажный от холода живот сразу становится круглее, что ты мысленно уже раскорячилась и готова побежать к нему, целовать его раны…

Г р а ф и н я - ж е н а (вставая). Крыса.

Г р а ф (спокойно садится за шахматный столик, передвигает фигуру). Никак не могу завершить эту партию. Или я играю с абсолютно глупым бароном, или ставлю сам себе слишком сложные задачи. Может быть, поэтому я нервничаю? Я слышал, что даже Жозуэ жалуется на мои нервы?..

Г р а ф и н я - ж е н а (тоскливо). Как раз наоборот, все, буквально все удивляются твоему спокойствию и благородству. Ведь ты единственный из всех землевладельцев еще не собрал манатки и не удрал на Запад. К тому же в своем благородстве ты еще совершенно бескорыстен, ибо прячешь большевика, несмотря на то, что, вполне возможно, завтра или послезавтра он тебя повесит…

Г р а ф. Будь осторожна, моя дорогая, у тебя такая пылкая фантазия, что ты легко можешь вообразить себе меня на виселице. Я не хотел бы доставлять тебе такого удовольствия… Но поскольку мы уж заговорили о бегстве, я возобновляю свое предложение: можешь взять кучера и сани. Хоть сейчас. Я делаю это не из великодушия: просто знаю, что ты готова не покидать меня до последней минуты только из-за ненависти. А что касается большевика…

Г р а ф и н я - ж е н а (подойдя к окну). Приехал твой барон. Я не перестаю ему удивляться. Фронтовой офицер, а с каждым днем становится все толще. Сегодня он еще потолстел…

Г р а ф. Я бы предпочел, чтоб ты ушла. Когда я вижу, как он прикладывается к твоим рукам, мне становится дурно… À propos, ты не должна заглядывать к тому человеку, о нем позаботится графиня-приживалка. Мечта ее жизни также исполнилась, а я очень не люблю женских распрей в своем доме… Попробуй, однако, уснуть.

Г р а ф и н я - ж е н а. Попробую. Люминалом ты нас всех обеспечил… (Уходит.)

После ее ухода граф берет бутылку с вином и бокал, чтобы отнести в соседнюю комнату. Потом садится за шахматы. Входит б а р о н. Это толстый баварец в мундире вермахта; он с трудом пытается удержать в глазу монокль.

Г р а ф. Снова этот проклятый монокль. Вы в самом деле, барон, не можете поберечь мои нервы?

Б а р о н (нервно роняя монокль). Прошу простить великодушно, граф. На службе требуют от меня носить это стеклышко. Это поднимает авторитет офицера, поскольку подчеркивает его аристократическое происхождение.

Г р а ф. Я уже тысячу раз вам повторял, что все вы аристократы от сохи. (Заметив, что барон стоит.) Табурет?

Б а р о н. Охотно сыграл бы партию… Хотя бы для разрядки. Если б еще… Знаете, граф, такой ужасный мороз… Не плохо бы рюмочку чего-нибудь горячительного…

Г р а ф. Увы, мой дорогой. Вчера, если вы помните, мы распили последнюю бутылку. Жозуэ!

Входит л а к е й.

Солдык уже ушел?

Л а к е й. Да, пан граф. (Смотрит с беспокойством на барона.) Все пожелания пана графа насчет известного дела…

Г р а ф. Отлично. Жозуэ, ты, наверно, заметил, что пан барон хотел бы сесть?

Л а к е й. Заметил, пан граф.

Г р а ф. Тогда прими соответствующие меры. (После ухода лакея.) Моя жена только что удивлялась вам, барон…

Б а р о н (кокетливо). Пани графиня очень любезна…

Г р а ф. Она удивлялась вашей способности толстеть. Несмотря на службу, вы с каждым днем становитесь толще…

Б а р о н. Это на нервной почве, граф. Со мной даже в детстве так бывало. После каждой ссоры дома или неприятностей в школе… (садится на пододвинутый лакеем табурет, напротив графа) у меня рос аппетит. А сейчас, последнее время у нас непрерывные экзекуции, а расстреливаемые женщины так ужасно кричат… Вы же знаете меня, граф, каждый раз мне вспоминается моя несчастная супруга…

Г р а ф (с отвращением). Только, ради бога, не показывайте мне этот чудовищный снимок. Вообще, как вы можете его носить при себе?

Б а р о н (плаксиво). Это все, что у меня осталось от нее… Если бы, не дай бог, нечто подобное случилось с графиней…

Г р а ф (нервными движениями расстанавливает шахматные фигуры). Абсурд! Графиня даже в гробу выглядела бы иначе… Пожалуйста, начинайте.

Б а р о н (поднимая пешку). Вы совсем не боитесь, пан граф? Конечно, я верю в наши силы, у нас великолепные ребята, которые могут так же умирать, как и убивать, но ведь оттуда идет орда. Не знаю, верите ли вы в бога, граф, а я верю. И должен вам сказать: это конец. Оправдываются пророчества Апокалипсиса — золотые скорпионы, звезды Полынь, все эти подробности… Разве можно в такое время сидеть и как ни в чем не бывало играть в шахматы?

Г р а ф (передвигая пешку). Выходит, что можно. Ваш ход.

Б а р о н. Позавчера от нас ускользнул опасный шпион. Хотел перейти линию фронта, но ему не удалось. Его ранили… В таком состоянии далеко уйти он не мог. Прячется где-то среди населения… И вот теперь — прошу хорошо понять меня, граф, — три года без перерыва я торчу на фронте. Если б мне удалось поймать этого человека, я получил бы отпуск недельки на две. Поехал бы в Баварию, у меня там много родственников и знакомых на высоких постах, — уж во второй раз я не дал бы себя сунуть в этот ад. В подобной ситуации и вы были бы жестоки, граф.

Г р а ф. Что вы делаете?

Б а р о н. Пошел конем.

Г р а ф. Я спрашиваю о вашей службе.

Б а р о н (со смехом). Прошу извинения. В последнее время я так рассеян… Конечно, мы применяем репрессии…

Г р а ф. Убиваете?

Б а р о н. Усмиряем. Другого выхода нет…

Г р а ф. Вы бессовестно уничтожаете моих крестьян, барон, а потом приходите с этим своим смешным моноклем в глазу, чтобы с кузеном-графом сыграть партию в шахматы. Скажу вам откровенно, ведь я давно уже понял, что вашим предком был какой-нибудь приобретший дворянство мясник…

Б а р о н (обиженно). Не мясник — мыловар, граф. Вы, видно, находите удовольствие оскорблять меня. Вы, граф, конечно, чистокровный аристократ и знаете, какое я питаю к вам уважение, но вы оскорбляете все… даже останки моей несчастной жены.

Г р а ф. Я всего лишь констатирую, что вы убиваете моих крестьян. Полагаю, вам не следует объяснять, что это занятие, достойное лакея, а не барона. Поэтому я чрезвычайно удивлен, что вы хотите найти у меня какое-то сочувствие…

Б а р о н (пристыженный). Идет война, пан граф. Самая настоящая война.

Г р а ф. Я успел это заметить. А теперь выслушайте меня внимательно. Большевик, которого вы ищете, спит в этом дворце, в комнате для гостей. Он пришел сюда сегодня, и я предоставил ему кров…

Б а р о н (вскакивая). Вы не шутите, граф? Почему же вы не сказали мне об этом раньше?..

Г р а ф. Во-первых: сядьте и не кричите. Во-вторых: не вижу оснований, почему я должен был сообщать вам, кто у меня гостит… В-третьих: ваш ход!

Барон послушно садится, нетерпеливо бросает взгляд на шахматную доску, быстро делает какой-то ход.

Это вас не спасет. (С раздражением делает ход вместо барона.) Вот, так.

Б а р о н. Большое спасибо. Прошу вас не сердиться, граф, но тот человек… там, наверху…

Г р а ф. Этого человека вы не тронете. И не поедете в отпуск, потому что я потерял бы партнера для игры. Кроме того, этот человек нужен м н е. Так же как и вам, мне осталось всего лишь прожить несколько десятков часов и поэтому хочется иметь хоть какое-то утешение… Надеюсь, вы меня поняли?

Б а р о н (медленно приподнимается. Сейчас он только немецкий солдат). Нет, пан граф. Вы забываетесь… Я поеду в отпуск. Надеюсь, вы меня также поняли?

Г р а ф (точно так же как во время разговора с Солдыком, лениво встает из-за шахматного столика, медленно подходит к камину, греет руки над тлеющим огоньком и спустя некоторое время, не оборачиваясь, зовет). Жозуэ!

Входит л а к е й. Останавливается в дверях в выжидающей позе, но граф не оборачивается. В воцарившейся тишине слышен гул приближающегося боя.

Жозуэ, ты видишь этого человека?

Л а к е й (мгновение молчит от неожиданности, потом окидывает барона презрительным взглядом). Это, кажется, пан барон, пан граф?

Г р а ф. Ты ошибаешься, Жозуэ. Это не пан барон… Это некий немец, которому очень хочется выйти…

Б а р о н (торопливо оборачивается). Минуточку, пан граф… Мы ведь родственники…

Г р а ф (оборачивается с интересом). Вы это утверждаете? Я играл с вами в шахматы, это верно, но с кем я только не играл, боже мой? Когда-то я даже пытался научить играть Жозуэ… Помнишь, Жозуэ?

Л а к е й (со стыдливым смущением). Не лезло мне в голову, пан граф. Но так или иначе — я чувствую себя польщенным…

Г р а ф. Вот именно. (Барону.) Вы, если я не ошибаюсь, куда-то спешили?..

Б а р о н (с отчаянной решимостью). Пан граф, я прошу отослать лакея… В конце концов, между нами…

Г р а ф. Жозуэ, извини, но пан барон, кажется, пришел в себя. Прошу, оставь нас одних, Жозуэ…

После ухода лакея барон тяжело опускается на табурет и закрывает лицо руками.

(Занимает свое место и равнодушно взирает на согнувшегося толстяка.) Быть может, я вас обидел, барон, но мне казалось, что ваша аристократичность в одном лишь монокле. Меня эта мысль испугала, и я искренне благодарен, что вы меня приятно разочаровали. Аристократизм — как святыня; он холоден и безжалостен. Мы мученики, мой дорогой кузен… Лучше умереть бароном, чем жить свиньей. (Смотрит задумчиво на шахматную доску, вспоминает.) Теперь ваш ход, барон. И прошу не огорчаться: я не оставлю вас с пустыми руками. Правда, двухнедельного отпуска не выйдет, но неделька может получиться…

Барон медленно приподнимает голову и тупо вглядывается в шахматную доску.

II

Прошло несколько дней. Тот же салон в зимний солнечный полдень. Посреди салона стоит л а к е й. Он в белых перчатках, в руках метелка на длинной палке. Рядом с ним г р а ф и н я - ж е н а в черном, плотно прилегающем платье. Она по-прежнему поразительно бледна и напоминает куклу из белого полотна. Оба смотрят на потолок. По-прежнему раздается гул канонады, он стал реже, но ничуть не ослабел.

Л а к е й. Я не вижу никакой паутины, пани графиня, может быть, вчера была, но ведь прислуга сделала уборку…

Г р а ф и н я - ж е н а. Жозуэ, как видно, ослеп. Вот рядом с тем карнизом…

Л а к е й. Ничего нет.

Г р а ф и н я - ж е н а. Жозуэ, не будьте таким нахалом. Слава богу, у меня нет пока галлюцинаций.

Л а к е й. Сейчас такое беспокойное время, пани графиня. Все мы выбиты из колеи…

Г р а ф и н я - ж е н а. Кто — мы? Я и Жозуэ? А вам не кажется, что вы позволяете себе слишком много?

Л а к е й (опуская голову). Я не святой, пани графиня. Но речь идет не обо мне. Если даже сюда придут большевики, я-то всегда как-нибудь устроюсь. Но что будет с вами? Вы, такая нежная и такая одинокая… Вы думаете, я не знаю, что здесь происходит? Вы не можете вечно так…

Г р а ф и н я - ж е н а. Что? Что я не могу?

Л а к е й. Прошу понять меня правильно. Все это вас унижает… Ничего не поделаешь, скажу. Я однажды заметил, как вы подглядывали, когда я мылся в ванной. А сейчас вижу, какими глазами вы смотрите на того большевика… Это на самом деле вас унижает. Вы должны решиться.

Г р а ф и н я - ж е н а. Жозуэ, снимите перчатки и подайте их мне…

Лакей послушно снимает перчатки, подает их графине, и та, аккуратно сложив их, бьет лакея по лицу. Потом бросает перчатки на паркетный пол. Лакей минуту стоит неподвижно. Потом поднимает перчатки и натягивает их на руки.

Г р а ф и н я - ж е н а. Ты предлагаешь мне?

Л а к е й. Я хочу вас забрать отсюда. Вы так смотрите на этого хама. Я не могу больше выносить… Они вас обесчестят.

Г р а ф и н я - ж е н а. А ты? Что ты мне предлагаешь? Маленький домик с розовыми занавесками на окнах и шестью малышами нашего добропорядочного Жозуэ. Ты будешь любоваться со мной восходом и заходом солнца, а по воскресеньям играть на гитаре. Если где-либо и существует рай лакеев, то он выглядит именно так. И у спасенных лакеев — жены графини. Но это одновременно и ад для униженных и оскорбленных графинь. Ты попадешь туда наверняка и очень скоро, потому что тебя повесят первым. Тебе не приходило это в голову, Жозуэ?

Лакей молчит.

Входит ч е л о в е к. Он очень изменился, окреп, но и сейчас у него одна рука беспомощно свисает.

Ч е л о в е к. Прошу извинения. Пана графа нет во дворце?

Л а к е й (с плохо скрываемой злобой). Пан граф вызовет вас, если вы будете нужны. А вам тут делать нечего, можете накликать беду…

Ч е л о в е к. Я хотел бы поговорить с пани графиней…

Лакей стоит неподвижно.

Г р а ф и н я - ж е н а. Жозуэ, вы слышали?

Л а к е й (медленно). Слышу, пани графиня. (Уходит.)

Г р а ф и н я - ж е н а. Не знаю, хотите ли вы этого, но вначале вы, наверно, создадите царство лакеев. (Подходит к человеку, нежно дотрагиваясь до его руки.) Звери.

Ч е л о в е к. Когда я входил, то слышал, как вы говорили, что мы повесим их первыми…

Г р а ф и н я - ж е н а (умоляюще). Повесите?

Ч е л о в е к (устало). У нас так мало времени для размышлений. Полагаю, что вообще мы начнем не с этого… Я понимаю, что тем самым мы кое-кого разочаруем. В том числе и вас…

Г р а ф и н я - ж е н а (с деланным смехом). Несколько дней назад я рассказала мужу, каким его вижу в гробу, — сегодня подговариваю вас повесить Жозуэ. Наверно, это какая-то патология?

Ч е л о в е к. Не знаю. Просто мне кажется, что вы очень ненавидите… Мне нужен граф. Вы не знаете, куда он уехал?

Г р а ф и н я - ж е н а. Если не ошибаюсь, он отправился в городок. Вы боитесь?

Ч е л о в е к. Я потерял связь с Солдыком. И теперь боюсь. Даже очень.

Г р а ф и н я - ж е н а. Солдык?.. Это тот дровосек, который вот уже много лет терзает мужа просьбой продать землю возле леса?

Ч е л о в е к. Дровосек.

Г р а ф и н я - ж е н а. О, вы уже с ним не установите связи. Позавчера его арестовали… Его должен был судить трибунал…

Ч е л о в е к. Вы, наверно, ошибаетесь.

Г р а ф и н я - ж е н а. Я говорю о том высоком, с усами, который вас сюда привел… Он всегда на рождество привозил нам елки…

Ч е л о в е к. Его арестовали? За что?

Г р а ф и н я - ж е н а. Знаю только, что арестовали. Последние дни немцы совсем сбесились: одну деревню уничтожили полностью. Расправились с женщинами. Я никогда не была крестьянофилкой…

Ч е л о в е к. Кем?

Г р а ф и н я - ж е н а. Никогда не была крестьянофилкой… Вы не знаете, что это значит?

Ч е л о в е к. Впервые слышу, но догадываюсь, что оно означает.

Г р а ф и н я - ж е н а. Вы держитесь со мной так, словно вам до тошноты противно со мной разговаривать. Вы знаете, что мне двадцать пять лет?..

Ч е л о в е к. Я вас не понимаю.

Г р а ф и н я - ж е н а. Для вас нет никакой разницы между мной, графиней-приживалкой, моим мужем и лакеем.

Ч е л о в е к. Нет. Или очень небольшая… Графиня-приживалка к тому же очень потешна. Она всю жизнь была только приживалкой?

Г р а ф и н я - ж е н а. О нет. Она из очень хорошей семьи. Потом вышла замуж за русского, у них было роскошное имение в России, но в девятьсот пятом его сожгли, мужа крестьяне убили, а ее изнасиловали и пустили по миру. А теперь у нее в голове все перемешалось и она полюбила большевиков.

Ч е л о в е к. Можно сказать, стала крестьянофилкой…

Г р а ф и н я - ж е н а (задумчиво). Да. Это было бы смешно, если б вы и ее стали судить. Вы, наверно, примете в этом какое-то участие? Правда, я терпеть ее не могу, как и весь этот дом, но мне было бы очень неприятно смотреть на ее страдания.

Ч е л о в е к. Я вижу вас всего лишь в третий раз, но вы уже успели дать мне распоряжения относительно всех обитателей дворца. Жозуэ следует повесить, смертью супруга вы не особенно огорчились бы, старую графиню следует пощадить, и то лишь для того, чтобы не доставлять вам неприятностей… Если в этом доме кто-нибудь и обладает жестоким, тупым аристократизмом, так это именно вы…

Г р а ф и н я - ж е н а (с деланным смехом). Я? Вы действительно так думаете? Мой муж считает меня всего лишь мещанкой… Вы этого не поймете, но, женившись на мне, он совершил скандальный мезальянс. Когда он опомнился — было поздно: я уже была его женой.

Ч е л о в е к (устало). Поверьте, меня интересует только судьба Солдыка…

Г р а ф и н я - ж е н а (приближается). Только судьба Солдыка? Я помню тебя. Ты сельский учитель, который читал Петрарку и Маркса, а потом приходил к костелу, чтобы увидеть пани графиню. Помнишь юбки, из-под которых я высовывала голую ногу?

Входит г р а ф. Он в шубе, искрящейся от снега. Его маленькая желтая головка странно контрастирует с собольим воротником. Он останавливается посреди зала, нервно стягивает перчатки. Окидывает молчаливым взглядом графиню-жену и человека.

Г р а ф. Где графиня-приживалка?

Г р а ф и н я - ж е н а. Наверно, у себя. Ты же знаешь, что она целыми днями делает бинты…

Г р а ф. Так пошли за ней Жозуэ.

Сняв перчатки, он остается в шубе и стоит неподвижно, вплоть до прихода графини-приживалки. Пока графиня выходит, чтобы дать лакею поручение, граф брезгливо рассматривает человека. Испуганная г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а останавливается в дверях.

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Что случилось, Альфонс?

Г р а ф. Я хотел тебе сказать, дорогая, что ты была, есть и будешь идиоткой…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а (пятясь в испуге). Но что, что я тебе такого сделала?..

Г р а ф (с растущим раздражением). Ты? Ну, это было бы концом света, если бы ты могла мне что-нибудь сделать. Столько лет ты ешь за моим столом, я одеваю тебя, снабжаю лекарствами… А вот этот твой Солдык… эти твои мужики…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Но ведь его арестовали…

Г р а ф. Последнее время ты делаешь открытие за открытием… «Арестовали». Два часа тому назад его повесили в городке…

Ч е л о в е к (с ужасом). Что?

Г р а ф (со злостью). Тише, когда я говорю… Этого дурака вешали публично. Я узнал о казни от барона и решил: поеду посмотрю. Я надеялся на этого мужика… Такой здоровенный мужчина. Я подумал: покажу немцам, как умирает польский мужик. Особенно барону — его нытье и вечные жалобы лишали меня всякой веры в людей и… наконец, даже аппетита. Вот Солдык ему покажет, решил я. (С неожиданной напыщенностью.) Ведь я любил этого мужика. Бог мне свидетель, любил… Когда я вынужден был отдать его за этого… (показывает пальцем на человека) и за ту мразь, которую ежедневно расстреливали в моих деревнях, сердце мое обливалось кровью. Но я надеялся: он победит. Он такой породистый, такой красивый, такой польский… А знаете, кого привели на виселицу? Кричащую тряпку. (Пауза.) У барона даже физиономия лоснилась от радости. Чтобы какой-то баронишка, этот внук или правнук мыловара, чтобы этот ландскнехт ликовал у меня на глазах, ну уж это просто конец Речи Посполитой!

Ч е л о в е к (медленно, только сейчас начиная понимать). Ты… его выдал?

Г р а ф (оборачиваясь лицом к человеку). Я же сказал.

Ч е л о в е к. Ты донес на него немцам?

Г р а ф (с иронией). Больше чем донес. Я продал его. Но знаешь за что? За тебя. У меня был выбор: или согласиться на истребление моих крестьян, или выдать человека, который, правда, помог тебе бежать, но который тебя не выдаст. Я выбрал Солдыка. Полагаю, что твоя революция должна быть мне благодарна: ценою жизни одного жалкого, наверняка неграмотного мужика я спас настоящего большевика. (Графине-жене.) Ну разве я не прав?

У графини-жены ни на мгновение не меняется выражение лица. Она направляется мимо мужчин к двери. Как будто ей просто надоел этот разговор. Во дворе наталкивается на остолбеневшую графиню-приживалку и со злостью дергает ее за рукав. Обе уходят. Мужчины стоят друг против друга. На лице графа застыла ироническая улыбка. Входит л а к е й.

Л а к е й. Приехал пан барон…

Г р а ф (резко оборачивается). Скажи, что я еще не вернулся… Я не хочу его видеть…

Л а к е й. Слушаюсь, пан граф. Мне придется что-нибудь придумать, барон видел ваши сани у крыльца…

Г р а ф. В таком случае обожди. (Ходит по комнате, похрустывая пальцами.) Попроси его сюда… (Видя, что человек хочет уйти.) Нет-нет, прошу вас, останьтесь… Подай две бутылки шампанского, фрукты и пирожные. (Сбрасывая шубу.) Возьми мою шубу.

Л а к е й уходит, через мгновение появляется б а р о н. У него отличное настроение.

Б а р о н. Жозуэ шепнул мне, что обнаружилась парочка бутылок… (Умолкает, заметив человека.)

Г р а ф. Верно! Вы не знакомы? Мой близкий пан барон, друг и пан…

Б а р о н (холодно). Понимаю. Так вот вы какой?..

Г р а ф (которого, видимо, забавляет данная ситуация). Ну, и нравится?

Б а р о н (сконфуженно). Действительно. Встреча весьма шокирующая… Граф, видно, хочет свести вничью наше сегодняшнее состязание.

Между тем л а к е й вкатывает заставленный вином и закусками столик, приносит три табурета и удаляется.

Ч е л о в е к. Три года тому назад, когда я был в партизанском отряде, мы поймали трех фольксдейчев. Мы временно располагались тогда на разбитом кладбище, в разрушенных склепах. Ребятам было скучно, напоили они эту тройку и выделывали с ними разные штуки. Пьяные фольксдейчи настолько дали себя обмануть дружелюбием партизан, что, когда их вели на расстрел, они взялись за руки, пели и танцевали. Один из них был такой же толстый, как вы… Когда в него попала пуля, он словно бы удивился, хотел еще потанцевать, но уже не мог и исчез в дыре какой-то провалившейся могилы.

Б а р о н (опускается на табурет и сидит прямой, словно аршин проглотил). Вы хотите, чтобы я смеялся или плакал?

Г р а ф (откупоривая бутылку и наливая шампанское). Пану барону, добрый человек, нужно объяснять все очень точно. Баварцы пьют много пива, а оно способствует неторопливости мышления… Полагаю, что наш большевик, дорогой барон, только из деликатности не вспомнил еще об одном фольксдейче, который был похож на меня и также танцевал на своих похоронах… (Человеку.) Мы, поляки, добрый народ, понимаем друг друга лучше, не правда ли?

Ч е л о в е к. Не знаю, или мы, поляки, или вы, аристократы. Допускаю, что в одном мы едины — в ненависти. Хотя нет. Вы уже ничего не чувствуете и способны лишь думать о чувствах. Пан граф думает о своей ненависти, пан барон — о своей подлости. Он не испытывает даже удовольствия оттого, что он подлец, только думает, что быть подлецом должно доставлять удовольствие.

Б а р о н (нервно опустошая бокал). Я — солдат.

Ч е л о в е к. А я?

Б а р о н. Вы? С любой точки зрения вы только бандит.

Г р а ф. Монокль, барон… Изрекая подобного рода сентенции, вы должны вставлять монокль… (Обрадовавшись.) Нет, господа. Что за великолепный день…

Б а р о н. Вы забыли, что скомпрометировали себя в истории.

Г р а ф (застывает, словно его ударили). Но вы не можете отрицать, что на следствии он вел себя великолепно.

Б а р о н. Я присутствовал при этом и должен вас огорчить, пан граф. Нужные сведения у него были уже на кончике языка. Вы обязаны только моей бдительности, что в соответствующий момент я приказал прервать допрос.

Ч е л о в е к. Значит, я и вам обязан жизнью?..

Б а р о н (с напыщенным презрением). Вы ничем не можете быть мне обязанным. Я руководствовался только желанием графа… И его благом.

Г р а ф (стоит минуту онемев, потом заливается громким смехом). Нет, это уж слишком. Пан барон пытается меня шантажировать. Морально шантажировать… Когда это вам пришло в голову, дорогой кузен?

Б а р о н. Повторяю: если бы в соответствующий момент я не прервал допрос, вы имели бы дело с гестапо.

Ч е л о в е к. Что вы делали с Солдыком?

Б а р о н. Вы извините, но о некоторых вещах не говорят во время еды. (Встает.) Это верх бессмыслицы. Передо мной шпион, и этот шпион требует, чтобы я раскрыл ему наши следственные методы… (Графу.) Вы не забыли в этой своей идиотской забаве, что сейчас война?

Г р а ф. Война… Вы постоянно повторяете это скучное слово. Война, ну и что с того? Может, мне залезть под стол и там переждать ее? Вы мне ужасно надоели… Временами мне кажется, что я живу среди людей, что существует пафос, ирония, чистая, кристальная ненависть. Потом ставлю на какого-то Солдыка, и выходит, что должен благодарить барона… Трагедия переходит в тривиальность, тривиальность — в скуку, скука — в ничтожность. За несколько десятков часов до смерти я утопаю в одних тривиальностях.

Ч е л о в е к. Нет, это потому, что ничтожность в вас самих, вы сами — замаскированное ничтожество… (Кричит.) А вообще: перестаньте наконец кривляться… Вы убили человека!

Г р а ф. На кого вы кричите? На меня и на барона? Пан барон за последнюю неделю соизволил убить несколько сот человек, в том числе много женщин и немало детей. Однако на кого вы кричите? К кому вы обращаетесь: вы убили? Это мы убили Солдыка? А вы? Разве вы, прячась у него в лесу, уже тогда не вынесли ему приговор? А когда вы приказали ему везти себя ко мне, вы тоже не сознавали степени риска?.. Ведь ваше бегство стоило жизни целой деревне. Вы тоже их убивали. Но я вас в этом не упрекаю, я не такой демагог, как вы, мой дорогой. И не будем предъявлять друг другу претензий. А что такое Солдык? Цифра, нуль, ничто. Даже умереть не сумел… Не надо так огорчаться, мой дорогой. В самом деле не стоит.

Б а р о н. Я поражаюсь вам, пан граф.

Г р а ф. Вы это совершаете ежедневно, но сегодня лучше этого не делать. Ненавижу ханжество. (Человеку.) А с вами так: выбирайте — или вы считаете, что стоите жизни других, или сами отдаете себя в руки неприятеля.

Ч е л о в е к (угрюмо). Уже отдал.

Г р а ф (подносит бокал с шампанским к свету, зажмуривает глаза). Пожалуй, вы меня переоцениваете. Верно, барон? С точки зрения патриотизма мы с вами враги, дорогой барон, но с точки зрения общечеловеческой вполне можем поиграть в шахматы. Полагаю, однако, что вы согласитесь выпить со мной бокал шампанского?..

Б а р о н (с глуповатой улыбкой). Ведь у нас сегодня что-то вроде поминок. Должен признать, что я тоже как-то полюбил вашего Солдыка…

Ч е л о в е к (неожиданно). Хватит. (Смотрит как завороженный на тонкую морщинистую шею графа, потом вдруг бросается и хватает его за горло.)

Барон выхватывает из кобуры револьвер, но не успевает выстрелить, ибо в этот момент в дверях появляется г р а ф и н я - ж е н а.

Г р а ф и н я - ж е н а (не переступая порога). Спокойствие, господа.

Человек отпускает графа. Все застывают, глядя в окна, за которыми раздается глухой гул канонады. В противоположной двери появляется л а к е й.

Л а к е й. Посыльный из штаба к пану барону. Вас срочно вызывают.

III

Все как в начале драмы. Ночь. Г р а ф, шахматы. Только в камине не горит даже слабенький огонь. Зато в гуле канонады уже явственно различимы пока еще отдаленные автоматные очереди. Окна время от времени освещаются отдаленным светом взрывов. Слышен свист какой-то шальной пули. Граф встает с табурета. Сгорбившийся и старый, он с трудом скрывает страх. Вытягивает ладони над свечой и с удивлением приглядывается к дрожащим пальцам. Резко отворачивается, бегает по залу, садится за шахматный столик, пытается переставить фигуру, но рассыпает пешки.

Г р а ф (вскакивает и зовет). Жозуэ! Жозуэ!

Никто не отвечает.

Жозуэ! Куда подевался этот проклятый лакей?

Входит г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а с керосиновой лампой в руке. Она волочит за собой длинный размотанный бинт. В этом есть что-то гротескное и вместе с тем жуткое.

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Ты забыл, Альфонс, что твой Жозуэ сегодня еще днем сбежал… Ты не должен здесь сидеть — здесь столько окон. Могут в тебя попасть…

Г р а ф. Не раздражай меня, старуха… Я подожду их в салоне. Не думай, что я боюсь. Просто мне одному скучно.

Входит ч е л о в е к. Он направляется к окну, минуту стоит спиной к зрительному залу, потом поворачивается с радостным лицом.

Ч е л о в е к. Прорвали. Я знаю их. Через час будут здесь… (Замечает рассыпанные шахматные фигуры, подходит к столику и устанавливает их.) Сыграем, пан граф? Уж теперь наверняка у нас осталось мало времени…

Г р а ф (вздрагивает, как будто его пронзила дрожь). Не могу усидеть на одном месте, слишком холодно. (Плаксиво.) Ведь здесь никто не топит… Никто не побеспокоится, чтобы в доме была хоть капля тепла. У меня совсем окоченели ноги и руки… Где моя жена?

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а (с несвойственной ей серьезностью). Ты осуждаешь ее?

Граф беспощадно молчит.

Однако решился на это?

Г р а ф. На что, черт возьми? О чем ты говоришь?

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Не притворяйся. Только что ты осуждал ее за то, что она сбежала с лакеем. Ты никогда ее не любил и никогда ей не верил. А кому ты по-настоящему верил? Кого ты хочешь судить? Всю жизнь ты считал меня сумасшедшей, потому что я ждала большевиков. Но ни разу не подумал, что я просто ненавижу тебя. За ту селедку, которую ты давал мне три раза в неделю, за те одинокие вечера в сочельник, которые я проводила, запершись в своей комнате, а ты присылал мне облатку через лакея. За то одиночество во время болезни, когда я видела только доктора и ксендза. А все мое общение с вами заключалось в том, что я слушала ваши шаги в этих мертвых покоях. Сумасшедшая. С каким удовлетворением ты внушал старой женщине, в которой, впрочем, никогда не видел женщины, что вплоть до самой смерти ей суждено лелеять наслаждение, испытанное во время бесчестия. Вымытый с ног до головы, выполосканный в воде с мылом, чистенький как рыба, ты был, в сущности, отвратительным неряхой, копавшимся во внутренностях других…

Г р а ф (тихо). Где моя жена?

В этот момент зал освещает близкий взрыв, и он замечает г р а ф и н ю - ж е н у, стоящую у двери.

Ты не слышала, что я тебя зову?

Г р а ф и н я - ж е н а. Ты звал Жозуэ. (Медленно подходит к графу.) Мы должны спуститься в подвал. Здесь мы все погибнем… Теперь я в этом уже не заинтересована.

Г р а ф. И ты уже не кладешь меня в серебряный гроб с подвязанной черным платком челюстью?..

Ч е л о в е к (который в течение всего этого эпизода забавлялся шахматами). Советую вам спуститься в подвал. Ведь вы же бойтесь… И жена ваша боится за вас. Второе даже, наверно, важнее. (Смеется, откидывая голову, словно одурманенный дуновением весны.) О, какое у вас веселое поражение. Вы даже пытаетесь танцевать, да еще с каким упорством… Ну, спускайтесь же в свой подвал, только не забудьте взяться за руки…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а (с испуганным удивлением). Я?

Г р а ф и н я - ж е н а. Ты надеялась от нас отделаться?

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Но я?..

Г р а ф (неожиданно официально). В подвал спустятся только женщины. Этот дворец стоит уже двести лет, и еще ни один мужчина не спускался в подвал, разве лишь за вином. Это не кривлянье, мой дорогой человек. (Графине-приживалке, указывая на графиню-жену.) Позаботься о ней…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а (с яростью отбрасывая бинты). Я стану скрываться? Как бы не так! Значит, именно меня вы хотите спрятать? Это я-то должна прятаться? Я в этом доме была лишь приживалкой… (Человеку.) Разве вы не понимаете этого слова?

Г р а ф. Забирай мою жену, и обе спускайтесь в подвал.

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а (с нарастающей яростью). Я готовлю бинты… И скоро буду нужна здесь. Пока вы все тут устраивали свои грязные дела, я одна старалась быть полезной. (Оборачивается к графине-жене.) Пусть она спускается. Красивой никогда она не была — но все еще молода. (Со злым смехом.) Может, кто-нибудь и прельстится ею? Ее холодным животом и ледяными руками… Она всю жизнь должна сидеть в подвале. Женщина, которую не тронул ни один мужчина, графиня, которую нужно было скрывать от настоящей аристократии, мещанка, которая не умеет даже сварить суп… О, такую как раз и следует спрятать… Она слишком драгоценна, чтобы встретиться лицом к лицу с людьми. А я?.. Я готовлю бинты… Я могу пригодиться. (Человеку.) Я могу. Я могу перевязать раненых, могу приготовить обед, наколоть дров, могу устроить здесь казармы… Наверно, будет много раненых. Будут убитые… Я умею молиться.

Г р а ф и н я - ж е н а. Ты всегда умела попрошайничать.

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Мы обе были попрошайками. Только у меня всегда хватало смелости быть искренней.

Г р а ф (глядя на человека). Она просила?

Ч е л о в е к (встает из-за шахматного столика, подходит к окну, возвращается). Вы должны спуститься в подвал. Фронт все ближе и ближе…

Г р а ф. Я спрашиваю тебя, просила ли о чем-нибудь моя жена? Только это ты должен мне сказать. Ты обязан…

Ч е л о в е к. Я обязан облегчить тебе смерть? Обязан помочь тебе окончательно замарать все, с чем ты вынужден проститься? Никогда я не верил в ангелов, и вот пожалуйста, они существуют… Приживалка сказала тебе правду: ты стараешься быть светлым, лучезарным, чистым, но для этого ты создаешь вокруг себя лужи грязи. Правда, это не твой личный секрет — это секрет твоей крови, твоего класса — всех вас. Ты не забывай, что я твой враг. И хотя бы именно поэтому ты должен спрятаться в подвале… У тебя все меньше времени.

Г р а ф (холодно, с неожиданной настойчивостью). Ты должен ответить мне на вопрос. Я хочу знать, просила ли моя жена у тебя что-нибудь?

Ч е л о в е к (со злостью). Ладно. Отвечу. Просила…

Г р а ф. Можешь меня не щадить. Просила ласки, да?

Ч е л о в е к. Просила твоей смерти.

Г р а ф (с облегчением вытирает лоб). Просто смешно, я совершенно не владею своими нервами. (Графине-жене.) Извини, моя дорогая. Мне очень хотелось, чтобы мы ушли с достоинством.

Г р а ф и н я - ж е н а. Но я не хочу уходить!.. Я хочу, чтобы мы спустились в подвал. Все… (Глядя на человека.) Он — тоже. Разве вы не слышите, что за окнами свистят пули? Вы ведете себя как сумасшедшие. Достаточно одной очереди, чтобы ваши поражения и победы потеряли всякий смысл. Я хочу, чтобы никто не умер. Говорю вам, мне так хочется…

Ч е л о в е к (глядя на нее испытующим взглядом). Вам так хочется?..

Г р а ф и н я - ж е н а (прислушиваясь). Слышите?

Г р а ф. Что?

Все застывают в молчании. За окном слышен шум автомобиля, хлопанье дверцы, окрики на немецком языке.

Г р а ф и н я - ж е н а. Это еще немцы. (Подскакивает к человеку.) Ты должен спрятаться. Если они тебя сейчас увидят… Надо переждать час… (Лихорадочно.) Еще только час…

Неожиданно взрывная волна неподалеку разорвавшегося снаряда гасит свечи. Видна лишь керосиновая лампа в руках графини-приживалки. Лампа медленно перемещается по сцене. Шаги разбегающихся людей. Через минуту наступает полная темнота, прерываемая чьим-то тяжелым дыханием. Треск ломающихся спичек, наконец загорается свеча. Это одинокий граф пытается зажечь свет. Он весь в пыли, с трудом владеет собой. Медленно озирается и неожиданно за свечой замечает стоящих у входной двери г е с т а п о в ц е в и л а к е я. Немцы, невзирая на свечу, не потушили карманных фонарей, которыми освещают лицо графа. Лакей стоит за ними в дорожном пальто, с опущенной головой. Граф выпрямляется при виде неожиданных гостей, на лице у него нечто вроде облегчения, он быстро скрывает это под обычной для него иронической маской и педантично отряхивает пыль с лацкана сюртука.

П е р в ы й г е с т а п о в е ц (лакею). Это тот?

Л а к е й. Нет. Это наш граф.

П е р в ы й г е с т а п о в е ц. Граф? У поляков были когда-нибудь графы? (Резко, графу.) Где ты его прячешь?

Граф молчит.

Л а к е й (осторожно). Пан граф не привык, чтобы к нему обращались на «ты».

В т о р о й г е с т а п о в е ц (грубо пиная лакея). Ты… прислужник.

Граф тихо смеется.

П е р в ы й г е с т а п о в е ц. Где вы прячете этого коммуниста? Давай побыстрее, у нас не слишком много времени.

Г р а ф. Знаю.

Первый гестаповец стремительно подходит к графу, намереваясь его ударить.

Л а к е й (кричит). Пан штурмбанфюрер!

Второй гестаповец зажимает ему рот рукой в кожаной перчатке.

П е р в ы й г е с т а п о в е ц (опускает руку). Ну?

Г р а ф. Я не понимаю вас. Догадываюсь, что вас привел мой лакей, но я его за вами не посылал. А личные дела моего лакея меня абсолютно не интересуют…

В т о р о й г е с т а п о в е ц (подходит к графу, словно загипнотизированный). Что он? Сошел с ума?

П е р в ы й г е с т а п о в е ц (со злостью). Тихо, Клаус. (Графу.) В вашем доме прячется большевик. Вы знаете что-нибудь об этом?

Г р а ф. Если прячется, то это дело большевиков и ваше.

П е р в ы й г е с т а п о в е ц (кричит). Вы его прячете?..

Г р а ф. Я? Я — землевладелец, польский аристократ. Меня ждет то же, что и вас. Вы меня понимаете?

В т о р о й г е с т а п о в е ц (подходя вплотную к графу). Мы можем расстрелять…

Г р а ф. Удрал!

П е р в ы й г е с т а п о в е ц. Когда? Значит, вы его все-таки прятали?..

Г р а ф. Я говорю о лакее. Ваш лакей удрал.

Гестаповцы резко оборачиваются к двери, у которой оставался лакей. Граф все время стоял лицом ко входу и поэтому мог видеть исчезновение лакея. Второй гестаповец подбежал к двери, выглянул наружу, выругался. Первый гестаповец тоже нервничает.

У него всегда было что-то от животного, а животные предчувствуют катастрофу. Это последние минуты, панове. Думаю, что панове уже свободны от своих обязанностей… Надо подумать о своих женах и детях. О них всегда думают. Даже если рушится мир…

П е р в ы й г е с т а п о в е ц (пятясь к выходу). Мы еще сюда вернемся…

Г р а ф. Но меня тогда вы уже не застанете. Скорее, мы встретимся… (показывает пальцем на потолок) там. (Смотрит спокойно вслед убегающим гестаповцам. Подходит к столику и берет подсвечник. Рука с подсвечником застывает над столом.)

За окном раздается автоматная очередь и пронзительный, морозящий кровь в жилах крик умирающего.

Жозуэ? (Снова не может удержаться от тихой, довольной улыбки.)

Медленно и величественно граф передвигается с подсвечником в руке. И когда, казалось бы, уже должен исчезнуть, вдруг останавливается как вкопанный у противоположной стороны сцены. Его задерживает голос барона. Б а р о н тихо, так тихо, словно призрак, появляется во входной двери. Это уже не тот человек: почерневшее лицо, глаз, в котором обычно держался монокль, перевязан грязным бинтом. На бинте следы крови. Первые слова, которыми граф обменивается с непрошеным гостем, он произносит не оборачиваясь.

Б а р о н. От меня вам не удрать, пан граф.

Г р а ф. Барон? Вы пришли сыграть в шахматы?

Б а р о н. Но на этот раз без монокля…

Г р а ф. В самом деле? (Оборачивается, шокирован видом партнера.) Действительно. Не таким я уж был требовательным… (Возвращается со свечой к столику, ставит подсвечник.) Что вам угодно?

Б а р о н. Нас разбили. Число трупов, которые я видел сегодня, превышает численность нашей армии. Смерть, наверно, плодит людей.

Г р а ф. Но ты-то чего хочешь?

Б а р о н. Все пути к отступлению отрезаны. Я украл машину и битых два часа носился по этой проклятой земле, и везде натыкался на них. Ты слышал выстрел?

Г р а ф. Слышал.

Б а р о н. Я прикончил своего шофера. Знаю, что нас двоих ты не сможешь спрятать…

Г р а ф. Ты хочешь, чтобы я тебя спрятал? Но ведь ты понимаешь, что они и меня уничтожат…

Б а р о н. Вздор. Там поляки — они тебя простят. Спрячешь меня в какой-нибудь дыре, а потом в штатском я улетучусь.

Г р а ф. Тебя узнают. Тебя нельзя не узнать. Может, ты думаешь, что те матери, сыновей которых по твоему приказу убивали выстрелом в затылок, потеряли зрение?

Барон озирается, подходит к табурету и грузно опускается на него.

Но ты хочешь связать меня со своими преступлениями. Между тем я всегда презирал тебя… Ты знал об этом. Я тебе об этом говорил. Повторял много раз…

Б а р о н. Слушай. За эти два дня, что мы не виделись, я постарел на двадцать лет. Взгляни на мое лицо…

Г р а ф. К сожалению, это все та же физиономия.

Б а р о н. Дело не в этом. Я хотел тебе сказать, что я уже не реагирую на твои штучки. Может, ты еще и граф, но я уже не барон. Для меня спектакль из жизни высших сфер общества уже окончился. Началась трагедия… В ней нет места ни самолюбию, ни чувству собственного достоинства. Я расскажу тебе нечто такое, что наконец ты меня поймешь. Вчера, когда на нас шли их танки, когда я вдруг увидел этих серых, как земля, людей, падающих на землю и снова поднимающихся, словно она выплевывала их из своего чрева… Впрочем, что я болтаю. Вчера я обмарался… И хотел тебе сказать, что наступит такой момент, когда и ты наложишь в штаны… Только не говори мне ничего о тривиальностях.

Г р а ф. Убирайся. Ты хочешь меня запугать?

Б а р о н. Ты мне безразличен, как прошлогодний снег. Да и не о тебе здесь речь. Речь идет только обо мне. Я должен жить.

Г р а ф. К этому убеждению ты пришел слишком поздно. А зачем тебе жить? Для того чтобы помнить, что где-то когда-то ты с перепугу обмарался? Советую тебе в последний раз, хотя ты этого и не заслуживаешь: садись в свою машину и езжай им навстречу. По крайней мере это будет длиться недолго и ты получишь пулю в лицо или в грудь, а не в спину.

Б а р о н (встает). Ты лжешь, просто хочешь от меня избавиться. Мое присутствие для тебя сейчас так же невыгодно, как было выгодно укрывательство большевика… Но я не буду спрашивать твоего разрешения. Большевики появятся здесь минут через двадцать или тридцать… Есть тут какой-нибудь погреб или чердак?

Г р а ф. Ты никуда не пойдешь.

Б а р о н. У меня пистолет.

Г р а ф. Не посмеешь. Ты чересчур толст и слаб.

Б а р о н. Повторяю, что я только что прикончил своего шофера…

Г р а ф. Это был только шофер…

Б а р о н (подходит к графу и грубо толкает его дулом пистолета в живот). Ну что, старина? Ты все еще играешь в аристократы? Если хочешь знать, то шофер значил больше, чем ты, — у него тоже был пистолет. Это сейчас более весомо, чем титул.

Г р а ф. Я мог бы ударить тебя, но ты не заслуживаешь даже моей пощечины…

Б а р о н. Неисправимый болван! (Хватает графа за лацканы, притягивает.) Мой дед в самом деле был хозяином скотобойни и титул барона получил за то, что пожертвовал армии три вагона мяса. Это было в ту войну… Он заработал титул на войне, а я на войне обмарал этот титул. Полагаю, твои предки получили его зато, что били мужиков… Но меня ты уже бить не будешь. Неужто ты не понимаешь, что ты всего лишь жалкая кукла из другого мира, что твой мир сгнил лет сто назад?

Г р а ф. Убери свой пистолет. Не думаешь ли ты, что я буду с тобой драться?! Мне просто противно коснуться тебя… Я всегда опасался, что ты запачкаешь меня своей скотобойней.

Барон отступает, прислушивается; не опуская пистолета, быстро подходит к столику, нервно задувает свечу. Дальнейшие события освещаются лишь вспышками взрывов.

Б а р о н. С тобой я глупею. Нас могли тут смахнуть, так что оглянуться не успели б… Ну так как? Куда ты меня спрячешь?

Г р а ф (глухим тоном, с отчаянием). Уйди, хотя бы из-за моей жены…

Б а р о н. Чушь. Если б дело касалось только ее, ты бы и минуты не колебался.

Г р а ф. Я люблю ее.

Б а р о н. Ты никого не любишь, кроме себя. Ну, старина, счет времени идет на секунды. Не успеешь даже помолиться… (Предостерегающе.) Не пытайся сбежать, я выстрелю тебе в спину, чего ты очень не любишь. Где ты меня спрячешь?

Г р а ф (смирившись). Ладно. Я отведу тебя на чердак. Дай руку…

Силуэт барона приближается к графу. Неожиданная сумятица. Граф пытается обезоружить барона, они сталкиваются при фосфорическом свете взрыва и, тяжело дыша, падают на пол. Это смертельная схватка двух старых измученных мужчин. В ней нет ничего привлекательного — одно лишь уродство страха, безграничная усталость от чрезмерных усилий. Борющиеся осыпают друг друга самыми вульгарными ругательствами. Вдруг с силой отброшенный граф катится по полу, и именно в этом положении его настигает пуля. К нему подбегает барон, еще несколько раз стреляет в него, а потом, опомнившись, в панике бросает пистолет и выбегает из дома. Через некоторое время вбегают г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а с керосиновой лампой, г р а ф и н я - ж е н а, ч е л о в е к. Человек первым подбегает к телу графа, опускается на колени.

Ч е л о в е к (графине-приживалке). Посвети. (Приподнимает безжизненную голову графа, осторожно опускает ее.) Он мертв.

Все трое неподвижно замирают в наступившей внезапно тишине. Уже не слышно взрывов, оборвались автоматные очереди. Тишина эта даже вызывает тревогу.

Г р а ф и н я - ж е н а. Вы слышите? Вы слышите эту тишину?

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Наверно, уже никого нет в живых… Они все перебили друг друга…

Ч е л о в е к. Нет. Прогнали немцев. Просто их прогнали… (Смотрит отсутствующим взглядом на женщин.) Мы свободны.

Г р а ф и н я - ж е н а. Ты свободен. А мы? А он?

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Он погиб за тебя. Ведь он спас тебя…

Ч е л о в е к. Нет. У меня не было с ним ничего общего…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Он спас тебя… Ты не должен этого забывать.

Г р а ф и н я - ж е н а (подходит к двери, человеку). Ну идем! Ты свободен!

Ч е л о в е к (глядя отсутствующим взглядом на труп графа). У меня не было с ним ничего общего. Ничего…

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Не думай об этом. Ты свободен…

Ч е л о в е к (подчиняясь зову женщины, хочет перешагнуть через труп графа, но снова, сгорбившись, застывает в изнеможении). Нет, не могу… не могу через него перешагнуть.

З а н а в е с.

Перевод В. Борисова.