Современная польская пьеса

Отец (первый пассажир).

Мать.

Сын.

Дедушка (отец отца).

Приятельница.

Второй пассажир.

Первый таможенник.

Второй таможенник.

Профессор.

Председатель }

Члены } жюри.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Купе вагона. В купе — д в а п а с с а ж и р а. Багаж, плащи, дорожные мелочи… Первый пассажир погружен в чтение, рядом на скамейке лежат журналы. Второй пассажир стоит спиной к первому. Склонившись над открытым чемоданом, он что-то перекладывает, перебрасывает, открывает, закрывает, завязывает, упаковывает. Его зад приходится как раз на уровне лица первого пассажира. В руках у второго пассажира видны какие-то пестрые носовые платки, носки, различные части гардероба. Шелестят бумаги. Он закрывает чемодан. Минута молчания. Снова открывает чемодан.

В т о р о й п а с с а ж и р (склонившись над чемоданом). …Крови своей не жалел…

Первый пассажир поднимает голову, смотрит на говорящий зад.

(Продолжает.) Проливал не проливал, а показывай, никто тебе не верит. (Снимает пиджак, поправляет одежду. Надевает пиджак, снова наклоняется над чемоданом.)

П е р в ы й п а с с а ж и р (закрывает книгу). Что с вами?

В т о р о й п а с с а ж и р (по-прежнему отвернувшись). Благодарю. Извините, что не представился, но вы так сладко спали… (Закрывает чемодан, оборачивается.) Разрешите представиться. С-кий. (Садится.) Извините, что только сейчас, но я спал, а когда проснулся, вы спали.

П е р в ы й п а с с а ж и р. Очень рад познакомиться. Вы сели в Праге? Я даже не заметил. Я буквально заворожен сочинением Клячко.

В т о р о й п а с с а ж и р (смеется; вдруг становится серьезным). Мне кажется, что мы стоим на границе. Вы тоже из-за границы?

П е р в ы й п а с с а ж и р. Из самой Венеции.

В т о р о й п а с с а ж и р. Очень приятно. А я из Праги. Знаете, так нервничаешь, теряешься — родная земля, целовал бы каждую пядь. Вы — из командировки?

П е р в ы й п а с с а ж и р. В некотором роде.

В т о р о й п а с с а ж и р. Вы так спокойны, а ведь уже граница.

П е р в ы й п а с с а ж и р. А, да… у меня такая интересная книжка. (Открывает книгу, громко читает.) «Однажды бурной и мрачной ночью в нескольких шагах от небольшого костела Портюнкула святой Франциск бросился нагим в терновый кустарник, желая таким образом укротить свою страсть. И тут свет великий озарил его странное ложе, а куст терновника расцвел множеством прекрасных роз. Святой сорвал двенадцать — шесть белых и шесть красных…»

Второй пассажир снимает пиджак, перекладывает что-то из кармана в карман.

«…шесть белых и шесть красных, а его нагое тело ангелы облачили в монашескую рясу, и он отнес розы в костел». Ах, Клячко! Почтенный, старый Клячко!

В т о р о й п а с с а ж и р. Идут.

П е р в ы й п а с с а ж и р (кивает головой). «Цветы святого Франциска» — заря, знаменующая восход дантовского солнца.

В т о р о й п а с с а ж и р. Идут. (Застегивая пиджак.)

П е р в ы й п а с с а ж и р. Вы, наверно, долго были за границей?

В т о р о й п а с с а ж и р. Уже неделя… Неделя, как я выехал в Чехословакию. Да, хозяйственный народ чехи… Жена осталась в Польше, дети… Мелочи. Везу мелочи. Семья большая. Шурин сильно пострадал во время оккупации… Везу всякие мелочи, лекарства, кальсоны для шурина, коллеге тоже, лейка для внука, каждому что-нибудь…

Двери купе открываются. Входят д в а т а м о ж е н н и к а в мундирах. Один останавливается в дверях, другой осматривает купе.

(Взволнованно.) Наши! Вы тоже поляки? Черт побери, совсем забыл, verstehen deutsch?[7] Что я болтаю?! Как увидишь польский мундир, орла, сразу теряешься, прямо к горлу что-то подступает. Не смейтесь! Помню, лежали мы на берегу Вислы, мы здесь, немцы там… Чехи нас на руках носят. Хозяйственный народ, что верно, то верно… Ну а что у нас слышно? Служба не дружба. Сами служили когда-то, знаем.

Таможенник у двери молчит.

П е р в ы й т а м о ж е н н и к. Прошу таможенную декларацию.

Первый пассажир вынимает из бумажника декларацию и подает таможеннику.

В т о р о й п а с с а ж и р. Вы не знакомы? (Озабоченно.) Коллега из Венеции, пан Клячко. Свой парень, тоже, знаете, пострадал во время оккупации, нагишом сидел в кустах роз. Везу какие-то мелочи, лекарства разные, может, показать?.. Вы тоже католики, а? Эх, знаете (таможеннику), вас еще на свете не было. Заводной автомобильчик для внука везу, ему три годика, а уже говорит. Знаете, коллега Клячко как начнет, так трудно оторваться. Благодарю, панове, я уже долго не протяну, внука вам оставлю. У меня что на уме, то и на языке. Хочешь, брат, бери.

П е р в ы й т а м о ж е н н и к (оборачивается к первому пассажиру). Помимо перечисленных в таможенной декларации предметов ничего не везете?

П е р в ы й п а с с а ж и р (шутливо). Пожалуй, везу… везу бесценное сокровище.

Второй пассажир садится возле своего чемодана. Сидит с закрытыми глазами.

Я весь переполнен прекрасным.

П е р в ы й т а м о ж е н н и к (кивает головой). Прошу открыть.

П е р в ы й п а с с а ж и р. Если бы это было возможно, мой друг. Вы знаете, я всегда был замкнутым, с самого детства. Отец меня за это часто упрекает, даже сейчас, и жена нервничает. «Почему ты все носишь в себе, — говорит отец, — откройся, нельзя быть таким замкнутым, надо с людьми поделиться». «Кстати, это и нездорово, — говорит жена, — нельзя зарывать талант». И сын, уже взрослый, это же повторит. Но характера не изменишь. Homines non odi, sed eius vitia — не человека ненавижу, а его ошибки!

П е р в ы й т а м о ж е н н и к (словно развеселившись). Будьте любезны собственноручно показать содержимое.

П е р в ы й п а с с а ж и р (словно развеселившись). Показать содержимое? Нет, приятель, вы просто восхитительны! Увы, если б я даже показал, вы ровным счетом ничего не увидели бы.

В т о р о й п а с с а ж и р (таможеннику). Может, конфетку? Мятные леденцы. Служба не дружба. Садитесь, пожалуйста.

Таможенник садится возле первого пассажира.

Надо отдать должное чехам, они — народ хозяйственный. Души в нас не чают. Когда я покупал ботинки, так мне в магазине здравицу спели — «Сто лет», а я им в ответ — «Кукушечку». Работящий народ, но тяжеловат, полета фантазии не хватает.

П е р в ы й п а с с а ж и р (наклоняется к таможеннику). Рассматривая жизнь с этической точки зрения, я воспринимаю ее во всей красоте. Тогда прекрасное обогащает мою жизнь, она не убога, как твоя. Прекрасное, что предстает перед взором души моей, радостнее и могущественнее, чем целый мир. А прекрасное я вижу всюду, даже там, где твой глаз ничего не видит.

П е р в ы й т а м о ж е н н и к (своему молчащему коллеге). Киркегор?

В т о р о й т а м о ж е н н и к (стоящий в дверях). Да. В переводе доктора Биненштока. Издание книжного магазина Полонецкого.

П е р в ы й т а м о ж е н н и к (первому пассажиру). Каждый человек обязан проявить себя. Этика гласит, что цель жизни и всех существующих заключается в самовыражении. Если человеку это не свойственно, оно обернется для него карой. Эстетик, напротив, не придает никакого значения реальной жизни, оставаясь всегда как бы в укрытии. И как бы он ни проявлял себя в жизни, он никогда не проявляет себя до конца! (Поднимает вверх указательный палец.)

Первый пассажир опускает голову, как обвиняемый.

Всегда остается еще что-то, что он хранит только для себя. Если б он проявил себя полностью, он поступал бы этично. Но стремление укрыться всегда мстит, и обычно таким образом, что эстетик становится сам для себя загадкой.

В т о р о й п а с с а ж и р. Томление духа? А?

П е р в ы й т а м о ж е н н и к. Или — или.

Первый пассажир сидит с опущенной головой.

В т о р о й п а с с а ж и р. Ну вот, уже, наверно, Зебжидовице! Судя по вашей беседе, догадываюсь, что мы «дома».

П е р в ы й т а м о ж е н н и к. А вы долго были за границей?

В т о р о й п а с с а ж и р. Целую неделю… А что у нас нового?

П е р в ы й т а м о ж е н н и к (машет рукой). Дезинтеграция, алиенация, фрустрация…

Т а м о ж е н н и к и молча козыряют и уходят. Второй пассажир закрывает чемодан. Первый пассажир открывает книгу. Свет гаснет, в темноте слышен шум проходящего поезда. Загораются сигнальные огни. Шум проходящего поезда отдаляется.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната в доме так называемой творческой, или околотворческой, интеллигенции. Меблировка обычная. Не современная, но и не старомодная. На столе — букет искусственных роз.

О т е ц (его голос доносится из другой комнаты). Ах, меня словно с креста сняли.

М а т ь (сыну). Бедный отец, его словно с креста сняли.

Д е д у ш к а (сыну). Что такое?

С ы н (дедушке, громче). Мама говорит, что отца словно с креста сняли.

О т е ц (громче). Что мама говорит?

Д е д у ш к а (отцу, громче). Что тебя словно с креста сняли.

О т е ц. Сняли, сняли.

Д е д у ш к а. Что-о? Что ты говоришь?.. Тихо. Здислав что-то говорит.

М а т ь (дедушке). Здись просит, чтобы его оставили в покое.

О т е ц. В чем дело?

Д е д у ш к а. Гражинка говорит, что ты просишь, чтоб тебя оставили в покое?

С ы н. Папа, ты обещал, что сегодня расскажешь.

Отец молчит.

Ты уже целую неделю обещаешь.

М а т ь. Ты слышал, что отца сегодня с креста сняли.

С ы н. Не сняли, мама, а «словно сняли».

О т е ц. Перестаньте, черт возьми, болтать, что там еще такое?

Д е д у ш к а. Дзидек говорит, что тебя словно с креста сняли.

С ы н. Дал слово, папа, — держи.

О т е ц. Голова у меня трещит.

С ы н. Обещал, а теперь выкручиваешься.

М а т ь. Если обещал, надо сделать, Здислав.

Входит о т е ц.

О т е ц (протирает стекла очков, поправляет костюм. Садится). На чем я остановился?

Д е д у ш к а. Что образы, созданные греками, обнаруживают среди всех волнений страсти великую и твердую душу.

О т е ц. Отпечаток такой души виден и в лице Лаокоона, и не только в лице, несмотря на самые жестокие муки. Ведь отражающаяся во всех его мышцах и жилах боль, которую сам как будто чувствуешь, даже не глядя на лицо и другие части тела Лаокоона, лишь по его мучительно сведенному животу…

Мать встает и, делая знак, чтобы не прерывали, на цыпочках выходит из комнаты.

…эта боль, повторяю, однако же, ни в какой мере не искажает ни его лица, ни всей его позы. Лаокоон не испускает того страшного крика, который описывает Вергилий.

М а т ь (входит на цыпочках). Продолжай… Я только передвинула… (Сыну.) Много ли отец рассказал?

Сын и отец говорят почти одновременно.

С ы н. Отец говорил, что эта боль, однако же, не обнаруживается, как это описывает Вергилий, он не испускает того страшного крика и тэдэ.

О т е ц. Телесная боль и величие духа распределены во всем строении фигуры с одинаковой силой и как бы уравновешены. Лаокоон страдает, но страдает, как Филоктет Софокла…

М а т ь встает и, прикладывая палец к губам, выходит.

О т е ц (продолжает). …Его мука глубоко трогает нас, но мы хотели бы переносить наши муки так же, как этот великий муж.

Дедушка зевает.

М а т ь (входит на цыпочках). Я отодвинула… Не прерывай… прошу тебя, повтори, что ты сказал… я потеряла нить.

О т е ц (продолжает). …Его мука глубоко трогает нас, но мы хотели бы переносить наши муки так же, как этот великий муж. Отверстие рта не позволяет ему кричать, мы слышим, скорее, глухой, сдержанный стон, как об этом пишет Гадоле.

Д е д у ш к а. А-а-а…

Отец смотрит на него вопросительно.

А разве…

О т е ц. Пожалуйста.

Д е д у ш к а. А разве, Здись, ты не мог бы рассказать все это своими словами?

О т е ц. Как, отец?

Д е д у ш к а. Ну, своими словами немного о том, как… Ведь Дзидек пока еще не подготовлен к восприятию Лессинга. Просто ты попытайся популярнее…

О т е ц (обиженный). Охотно. Итак… о чем это я…

С ы н. О Риме, папа.

О т е ц. Да, рассказать, конечно, не просто. Гигант. Рим. Собственно, на осмотр города времени почти не было. Ездил я туда не для развлечения, это вы сами хорошо знаете.

С ы н. Но эту группу ты видел.

О т е ц. Видел.

С ы н. Большая она?

О т е ц. Итальянцы говорят — Laocoonte…

Сын разражается смехом.

Ну что в этом смешного?

С ы н. Не знаю.

М а т ь. Вот они, плоды политехнизации.

О т е ц. Вот именно, такова наша молодежь. «Не знаю». Группа изображает, как я уже говорил, отца и двух сыновей. Их пожирают змеи. Мраморные фигуры почти в натуральную величину. Сыновья пропорционально меньше.

С ы н. А змеи?

О т е ц. Змеи пропорционально больше. Человеческие фигуры оплетены телами гадов. На лице отца отчаяние. Но он борется. Обращенное к небу лицо его выражает страдание и покой.

Д е д у ш к а (матери). Что он говорит? Я потерял нить.

М а т ь (громким шепотом). Что на лице отца нарисовано отчаяние, но он борется со змеями, которые пропорциональны.

Дедушка кивает головой одобрительно.

С ы н. А где эта группа стоит?

О т е ц. Скульптура находится в Ватиканском музее. Музей этот — настоящий лес древнейших скульптур. Шедевры стоят там, как мраморные деревья. Бюсты, торсы, детали.

С ы н. Бюсты? Значит, там и девочки есть?

О т е ц. Есть… Какие девочки? Ну что за логика у этого мальчишки… Мне немного не повезло. Прихожу, подхожу к ослепительно белой группе Лаокоона, а там, конечно, толпа, толкучка — экскурсии. Протискиваюсь. А на постаменте табличка: «Laocoonte Calco in Gesso. Dello originale in Restauro»[8]. Да, мои дорогие.

М а т ь вскакивает и молча выбегает из комнаты.

(Дедушке.) Я, отец, не могу на этом уровне…

Д е д у ш к а. Ты должен его увлечь. Нельзя же от него требовать, чтобы он сразу воспринимал Лессинга… Механизация и технизация уже сделали свое дело. Или ты думаешь, что это проходит бесследно? Но тебе действительно не повезло! Перелететь через Альпы и оказаться перед гипсовой копией, не увидеть оригинала. Calco in Gesso. Ох уж эти итальянцы. Народ певцов.

Сын смеется.

Ну чего ты опять смеешься?

С ы н. Не знаю.

О т е ц (дедушке). Видишь, им все кажется смешным. Когда они говорят «выпивать с чувихой в хавире», то все в порядке. Бедные копрофаги — «выпивать с чувихой в хавире на большой»… Гипсовая копия, конечно, дает представление о красоте оригинала. Однако красота, которой дышит оригинал, в копии как бы лишена той божественной искры, которую художник вдохнул в оригинал.

С ы н. У нас, папа, тоже очень часто встречаются скульптуры из гипса. Герои, композиторы, святые, выдающиеся деятели, которые перегнули палку… Я видел даже руку из гипса.

О т е ц. Носишься по залам музея, даже ноги болят. Красота такая, что вдруг останавливаешься как вкопанный и не можешь сдвинуться с места.

С ы н. И много там этой красоты?

О т е ц (угрюмо). Много… головы императоров, философов, демагогов.

С ы н. Я слышал о Нероне.

О т е ц (угрюмо). Он слышал о Нероне. Нет, на таком уровне я не могу вести беседу. Не могу. Лучше иди гулять!

С ы н. А Сократ был очень некрасивый?

О т е ц. Иди гулять. В кино. Или я пойду…

Минута молчания.

Через открытую дверь отчетливо доносится голос матери.

М а т ь. Какой ты странный, Здисек, сразу сердишься. Неужели ты не можешь передать собственному ребенку хоть немного той красоты, которой сам наслаждался в солнечной Италии столько недель?

С ы н. Колизей.

О т е ц (с интересом). Что Колизей?

С ы н. А-а-а, ничего…

Д е д у ш к а. У него добрые намерения.

М а т ь. Ты ведь можешь говорить немного популярнее.

О т е ц. Не могу.

М а т ь (слышен только ее голос). Не можешь, потому что не хочешь. В конце концов, если уж взялся рассказывать, мог бы для собственного ребенка постараться. Я тоже охотно послушаю.

О т е ц. Но ведь ты там ничего не слышишь.

М а т ь. Почему же, я немного слышала, только под конец потеряла нить.

Д е д у ш к а. Извините меня, я на минутку. (Выходит на цыпочках.)

О т е ц. Я не буду повторять все сначала.

Г о л о с м а т е р и. Ты сказал, что видел копию из гипса. Но это, наверно, огромная разница.

О т е ц. Да-да, есть специфика материала. Гипс — это гипс. Мрамор — это мрамор.

Г о л о с м а т е р и. Ты ведь только неделя как вернулся.

С ы н. Но чем, папа, эта группа Лаокоона так прекрасна?

О т е ц (прогуливается по комнате). В ней, мой мальчик, заключена вся внутренняя гармония древнего грека. Древние люди гармонически развивали тело, ум и душу, и благодаря этому ими создано недостижимое для нас по своей форме искусство. Красота и истина стали там единством. Группа Лаокоона в чудесной гармонии оплетенного змеями человеческого тела даже страдание передает гармонически, с сохранением чувства меры… Я устал.

С ы н. А как же змеи?

О т е ц. Змеи?

С ы н. Змеи тоже жили в той чудесной внутренней гармонии, которую передают их сплетения?

О т е ц. Конечно.

С ы н (с энтузиазмом). Ave Imperator morituri te salutant![9]

О т е ц. Ты путаешь эпохи.

С ы н (пожимает плечами). Я просто так… (Поднимает вверх большой палец «движением Цезаря», потом опускает палец вниз.)

О т е ц. Что ты хочешь этим сказать?

С ы н. А-а-а, ничего…

О т е ц. О чем это я говорил… я потерял нить.

Входит д е д у ш к а, незаметно поправляет брюки.

Д е д у ш к а. Министерская голова.

О т е ц. Что такое?

Д е д у ш к а. Ничего, ничего… (Садится.) Продолжай.

О т е ц (просматривает записную книжку). Голова у меня трещит.

М а т ь (входит в комнату). Все уже выкипело.

О т е ц. Мне пора.

М а т ь. Ты куда, Здислав?

О т е ц (заглядывая в записную книжку). В пятнадцать ноль три у меня кружок по эстетике, в шестнадцать пять минут, шесть секунд заседание объединенного жюри конкурса на совместный памятник Текли Бондашевской-Барановской и Словацкому.

М а т ь. Когда вернешься?

О т е ц. Дай бог, чтобы вернулся! Поступило несколько сот тысяч проектов от любителей-художников и художников-любителей.

М а т ь. Если вернешься поздно, ужин будет в духовке или холодильнике.

Отец целует жену в лоб, сын целует отца, отец — дедушку в плечо, и т. д. О т е ц уходит.

Д е д у ш к а. О чем вы говорили с отцом во время моего отсутствия?

Мать поправляет скатерть на столе, стряхивает пылинки, ставит розы в вазу. Цветы искусственные, но удивительно похожи на настоящие.

С ы н. О группе Лакона.

Д е д у ш к а. Не Лакона, а Лаокоона. Повтори за мной: Лаокоона.

С ы н. Лаокоона.

Мать поправляет розы.

Д е д у ш к а. Лаокоона.

С ы н. Лаокоона.

М а т ь. Не буду вам больше мешать. (Перебирает розы. «Жадно» слушает беседу.)

Д е д у ш к а (усаживается поудобнее). Ты не договорил…

С ы н. Папа видел только гипсовый слепок.

Д е д у ш к а. Calco in Gesso.

М а т ь. Бедный отец снова нарвался на слепок.

С ы н. Итальянцы надули отца.

Д е д у ш к а. Но ты мне расскажи, что ты узнал во время моего краткого отсутствия. Говори своими словами. Не повторяй оригинала…

М а т ь. Не мешайте друг другу. (Выходит на цыпочках из комнаты.)

С ы н. Это величайшая скульптура мира, гармония и красота которой недостижимы.

Д е д у ш к а. Прекрасное — это гармония, которая возносит человечество к счастью человечества…

С ы н. Оригинал реставрируется. Dello Originate in Restauro.

Дедушка смеется.

С ы н. Над чем ты смеешься, дедушка?

Д е д у ш к а (как будто немного испуган). Просто так, не знаю.

С ы н. Преисполненные гармонии змеи душат страдающего отца и двух сыновей. Именно в страданиях выражена душа грека. Она запечатлена в мраморе, но гипсовый слепок также обладает теми божественными пропорциями, которые были присущи древнему человеку, но которыми мы, современные люди, не обладаем.

Д е д у ш к а. Я всю жизнь хранил в себе красоту, и, поверь мне, пока ее в себе чувствую, я не буду несчастным.

С ы н. А как она выглядит?

Д е д у ш к а. Кто она?!

С ы н. Красота, которая в тебе, дедушка.

Д е д у ш к а. Боже, какая алиенация! Снова начинай все от печки. Совершенная политехнизация! Видишь ли, бедный мальчик, это так, словно ты носил в себе — в переносном смысле, понятно, — группу Лаокоона, в оригинале. Это разумеется, огромная ценность.

С ы н. А в отце тоже есть эта красота?

Д е д у ш к а. Есть, именно мною переданная…

С ы н. И в маме?

Д е д у ш к а. А как же.

С ы н. А в пани Квятковской тоже есть гармония?

Д е д у ш к а. Это что за Квятковская?

С ы н. Наша соседка.

Д е д у ш к а. В ней тоже, хотя она и искалечена воспитанием, средой, жизненными условиями. Ведь в старой народной мудрости — «бытие определяет сознание», — как известно, есть и крупица истины…

С ы н. А во мне?

Д е д у ш к а. В тебе? Конечно.

С ы н. А-а-а…

Д е д у ш к а. Что — а-а-а?

С ы н. Во мне нет гармонии.

Д е д у ш к а. Что?

С ы н. Ничего.

Д е д у ш к а. Повтори.

С ы н. Я говорю, что во мне нет ни красоты, ни гармонии.

Д е д у ш к а. Есть, вот именно есть, хотя ты этого еще и не сознаешь.

С ы н. А я тебе, старина, говорю, что нет.

Д е д у ш к а. Есть.

С ы н. Нет.

Д е д у ш к а. Есть.

С ы н. Но я ведь лучше знаю, что есть и чего нет. Ведь ты, дедушка, не во мне сидишь, а в кресле.

Д е д у ш к а. Не говори пошлостей!

С ы н. Ничего во мне нет, я ни во что не верю.

Д е д у ш к а. Не притворяйся, не притворяйся.

С ы н. Не терплю людей, люблю машины, автомобили…

Д е д у ш к а. Не прикидывайся, не прикидывайся.

С ы н. Дедушка…

Д е д у ш к а. Что тебе?

С ы н. Ты меня, дедушка, доведешь до отчаяния. Меня коснулась атомная смерть, я вижу отблеск ядерного взрыва на наших лицах… Пусто, холодно… Красота. Гармония. Это не для нас. Я хочу быть самим собой.

Д е д у ш к а. Вот те на!

С ы н. Дедушке-то хорошо. Дедушка верит, что гармония есть. Дедушке хорошо…

Д е д у ш к а. Глупое дитя! Если бы ты… Если бы ты знал, что творится внутри у атомного дедушки. Все декламируют только о молодежи атомного века. Но никто не думает о стариках атомного века, о бабушках атомного века или о тетях… За прекрасное ты должен бороться всегда и всюду. В себе, в окружающем мире, в коллеге, в вазе, книге, школе, столе, мебели, картине, театре, вилке, ложке, на экскурсии, в семейном кругу, в сейме…

С ы н. Дедушка! Я уже начинаю любить прекрасное.

Д е д у ш к а. Ты пошел в отца. Помни до конца жизни, что искусство — все равно что знамя на башне человеческого труда. Не позволяй вырвать у себя из души это знамя на башне человеческого труда! Я пойду к себе и немножко вздремну… (Выходит, опираясь на плечо внука.)

В комнату входит м а т ь, поправляет цветы. Перелистывает популярный еженедельник «Пшекруй». Ест сухое печенье. Нюхает искусственные цветы. В комнату вбегает запыхавшаяся п р и я т е л ь н и ц а. Целуются. Приятельница кладет на стол искусственные розы, обернутые бумагой.

П р и я т е л ь н и ц а. Совсем забыла! (Подает матери цветы.)

М а т ь (разворачивает). Чудесные! Извини, я поставлю их в воду. Знаешь, это, пожалуй, для Здислава?! Чудесно пахнут.

Целуются.

П р и я т е л ь н и ц а. Не ставь их в воду, не нужно.

М а т ь. Как живые. Надо всыпать в воду соли, будут дольше стоять. Просто трудно поверить, что они из бумаги.

П р и я т е л ь н и ц а. Когда Здись вернулся?

М а т ь. В среду, не успел даже переодеться. Рассказывал, рассказывал, день и ночь. Сейчас он на жюри. Обожди, надо поставить их в воду.

П р и я т е л ь н и ц а. Они же бумажные.

М а т ь. Совсем как настоящие. Поклялась бы, что живые.

П р и я т е л ь н и ц а. Ты загорела, чудно выглядишь! А Здислав?

М а т ь. Ты тоже прекрасно выглядишь. Но что случилось? Ты так возбуждена.

П р и я т е л ь н и ц а. Разве по мне видно?

М а т ь. Ты вся дрожишь.

П р и я т е л ь н и ц а. Представь себе, вышли «Письма Спинозы».

М а т ь. Не может быть!

П р и я т е л ь н и ц а. Я читала в «Пшеглёнде культуральном».

М а т ь. В оригинале?

П р и я т е л ь н и ц а. В переводе, частично с латинского, частично с голландского… Я потрясена. Мы с Лакиркой и Мацеем вырываем их друг у друга из рук.

М а т ь. Люди в наше время так измотаны.

П р и я т е л ь н и ц а. Ужасно.

М а т ь. Измотаешься, избегаешься, просто трудно что-нибудь выкроить для себя, для души, для прекрасного.

П р и я т е л ь н и ц а. Невероятно измотаны.

М а т ь. Все время на кухне. Едва успеешь что-то поставить, как уже летишь отставить. Вот наша судьба: «Kura domestica»[10].

П р и я т е л ь н и ц а. Гоняешь, гоняешь, а конца не видно. А Здислав?

М а т ь. Некогда даже посидеть и послушать Здислава. Это ужасно. (Ставит розы в вазу.) Сегодня он рассказывал о группе Лаокоона. Рим производит потрясающее впечатление. Здислав просто безумствовал в Риме. Он и сейчас ходит как лунатик. Иногда я боюсь разбудить его, нарушить этот сон. Мне все кажется, что стоит его потревожить, как он упадет с этой колонны и разобьется. Насмерть. Итальянцы ужасно нас любят, просто с ума сходят. Как услышат «Polonia, Polako» — лица у них так и расцветают в улыбках. Не только итальянцы, но и негры, англичане, ну все, все! Это трудно передать.

П р и я т е л ь н и ц а. Я что-то плохо помню эту легенду.

М а т ь. Это жрец, он ударил дротиком троянского коня, внутри которого сидели солдаты. Тогда из моря внезапно появились две змеи огромного размера, их послал Посейдон, как известно, враждебно относившийся к Трое.

П р и я т е л ь н и ц а (ест печенье). Вот видишь, как это актуально.

М а т ь. Змеи бросились прямо на Лаокоона, занятого вместе с двумя сыновьями подготовкой к жертвоприношению, в мгновение ока оплели и задушили отца и обоих сыновей.

П р и я т е л ь н и ц а. Хоть убей, не помню. Ну совершенно вылетел у меня из головы этот легендарный жрец Аполлона из Трои! Агесандр, Полидор, Афинодор… Все выветрилось… Когда чем-то не занимаешься, оно забывается! Лессинг, Винкельман, «Гамбургская драматургия».

М а т ь. Но все-таки не отстаешь.

П р и я т е л ь н и ц а. Только тогда, когда мне удается вырваться из круговорота. А так — то носки, то Лакирка волосы перекрасит, то Мацей авторучку сломает, то электричество выключено, воды нет… Сама я тоже не всегда с собой в ладах, но как только удается — посещаю галерею. На днях я была на вернисаже Гленды.

М а т ь. Это тот, картины которого излучают энергию непокорной космической красоты?

П р и я т е л ь н и ц а. Именно тот.

М а т ь. Вот это да!

П р и я т е л ь н и ц а. Она появляется как бы из внутреннего ока и непрерывно испускает инфракрасные и ультрафиолетовые лучи.

М а т ь. Испускает их в космос, конечно?

П р и я т е л ь н и ц а. Разумеется, хотя в работах Гленды явственно ощутимо внутреннее противоречие; его столкновение с препятствием на какой-то миг разверзает перед нами зияющую бездну и… манит.

М а т ь. Действует, как цепная реакция после взрыва прекрасного.

П р и я т е л ь н и ц а. И это все происходит в Варшаве!

М а т ь. Невероятно.

П р и я т е л ь н и ц а. Просто невозможно поверить!

М а т ь (встает). Извини, я на минутку, нужно переставить. (Выходит.)

Приятельница погружает лицо в бумажные розы, улыбается.

(Входит.) Выкипело.

П р и я т е л ь н и ц а. Выкипело?

М а т ь. Да, теперь можем свободно поговорить. Представь себе, что Здислав вернулся совершенно обновленный. Вроде тот же и вместе с тем какой-то переполненный, упоенный прекрасным, — настоящий аккумулятор. Не успел еще повесить шляпу — и уже заговорил. Как он говорит! Это просто наслаждение. Знаешь, для меня просто пиршество, когда я слышу, как Здислав говорит с Дзидеком. Понимаешь: отец и сын. Симфония.

П р и я т е л ь н и ц а. Да-да, при нашей склонности к самоанализу это очень много значит.

М а т ь. Я переставляю в кухне на плите что-нибудь, а сама слушаю, слушаю. А возвышенные речи так и льются. Усядутся вдвоем или втроем… Представь себе, сегодня он рассказывал о группе Лаокоона. Скажу тебе откровенно, что только под влиянием этого рассказа я вдруг как бы прозрела, осознала в себе существование этой группы. В нашу атомную эпоху человек так возбужден, так измотан, что порой даже забывает о прекрасном. А тут с благоговением ощущаешь, как Здислав наполняет Дзидека прекрасным, а дедушка ему энергично вторит, хотя нет-нет да и задремлет.

П р и я т е л ь н и ц а. Представь себе…

М а т ь. О, это настоящий симпозиум! Но подумай только, как Здисю не повезло: оригинальная группа Лаокоона как раз была в мастерской, на реставрации, и ему пришлось довольствоваться копией из гипса.

П р и я т е л ь н и ц а. Ох уж эти итальянцы! Но Здислав все же доволен путешествием?

М а т ь. Не только доволен, его будто подменили. Колоссально. Он просто не может выговориться. Вчера весь день говорил, говорил, и сегодня говорил. Вообрази, все они усядутся, как какие-нибудь перипатетики, а он говорит, говорит… А дедушка молча кружит и изредка что-нибудь да вставит. Совсем как Юпитер. Стоик старого закала. Приятельница, И это во времена политехнизации… Нет, ты определенно вытащила счастливый билет…

М а т ь. Вчера Здислав так рельефно обрисовал группу Лаокоона, которая находится в музее апостольской столицы… (Прерывает рассказ. Вдруг разражается смехом. Смех переходит в хохот.)

Приятельница неуверенно улыбается.

Представь себе! (Снова хохочет до упаду.) Представь себе, чуть не забыла тебе рассказать!.. (Наклоняется к приятельнице и шепчет ей на ухо. Та смотрит на нее с недоверием.)

П р и я т е л ь н и ц а. Что ты говоришь! Невообразимо.

М а т ь. На каждом листик.

П р и я т е л ь н и ц а. Я тоже верующая, но это уж слишком.

М а т ь. Листик на каждом, от самого маленького до самого большого. Даже у таких вот крохотных фигурок (показывает на пальце) это прикрыто гипсовым листиком. Говорят, есть специальное распоряжение какого-то Пия или Бенедикта. Конечно, скульптуры мраморные, поэтому им пришлось ампутировать мраморные члены и все эти места залепить гипсовыми листиками.

П р и я т е л ь н и ц а. Ну это уж слишком, хотя, помнится, и у нас, несмотря на совсем иной общественный уклад, бывали такие случаи.

М а т ь. У нас?

П р и я т е л ь н и ц а. Знаешь, в период этого ужасного перегиба или так называемого культа личности я как-то была на выставке скульптуры в академии, и представь себе…

М а т ь. Говори, говори…

П р и я т е л ь н и ц а. Так вот, помнится, это было именно в период администрирования искусством. Прихожу это я в академию на выставку скульптуры, хожу, осматриваюсь и чувствую себя как-то неловко. Чего-то мне не хватает. Стоит множество статуй, и все смотрят на меня, и представь себе… (Начинает смеяться. Смех постепенно нарастает, наконец она разражается взрывом смеха.) Вообрази, я обнаруживаю, что… что у фигур обнаженных мужчин virilia упрятаны в черные мешочки. Да-да, все — в бархатных чехольчиках. Я думала, что упаду прямо на пол… Конечно, тоже гипсовые.

М а т ь. Да, одно другого стоит!

П р и я т е л ь н и ц а. Боже мой! Представь себе, я забыла выключить… Пока! (Убегает.)

Входит д е д у ш к а. В руках у него книга, он углублен в чтение. Проходит через комнату. Садится, читает.

М а т ь (поправляет бумажные цветы; самой себе, но громко). Кровь свою отдам, а ребенка своего не позволю обидеть.

Дедушка читает, бормочет что-то себе под нос.

Вы спите?

Д е д у ш к а. Да.

М а т ь. А что вы сейчас читаете?

Д е д у ш к а. Плутарха. С детства с ним не расстаюсь.

М а т ь (вынимает из вазы розу, нюхает ее). А вы разве не заметили, отец, что Дзидек какой-то бледный, молчаливый. Уже целый час он ничего не говорит. Меня это удивляет.

Д е д у ш к а. Может, ему нечего сказать.

М а т ь. Я очень беспокоюсь. Где это слыхано, чтобы здоровый мальчик молчал. Он болен или с ним что-нибудь случилось. Но дети теперь такие замкнутые. Может, у него какие-нибудь идеологические колебания?

Д е д у ш к а. Ты чрезмерно впечатлительна. Третьего дня мы с ним беседовали. Дзидек так пластично, образно рассказывал обо всем, что узнал от отца, о путешествиях, античных прогулках… Должен тебе сказать, я был поражен этими характеристиками, формулировками, отношением к прекрасному отца и сына и сына к отцу. Он рассказывал своими словами, однако в этом была какая-то красота…

М а т ь. Конечно, от меня вы все это скрываете. И очень жаль.

Д е д у ш к а. Но ведь тебе нужно было что-то переставить. Скажу откровенно, ты много потеряла.

М а т ь. Расскажите, отец, хотя бы своими словами.

Д е д у ш к а. Оказывается, Здислав попал не очень удачно. Laocoonte Calco in Gesso. Dello Originale in Restauro. И тем не менее ему казалось, что не только воздух вокруг знаменитой группы был насыщен гармонией, но и весь его организм! И все это невзирая на то, что это была только копия из гипса; сама идея излучала энергию…

М а т ь. Никогда бы не заподозрила итальянцев в таком легкомыслии.

Д е д у ш к а. Дзидек рассказывал об этом так проникновенно, словно передо мной стояла копия молодого Здислава.

М а т ь. Не останавливайтесь, отец, продолжайте. Я счастлива.

Д е д у ш к а. Я повторяю только слова Дзидека.

М а т ь. Говорите, говорите.

Д е д у ш к а. Скажу по секрету, только вера в прекрасное связывает меня с жизнью. В красоту прекрасного и прекрасное человечества.

М а т ь. И подумать только, что Дзидек все так тонко, с таким вкусом пересказал тебе. Бедная бабушка не дождалась. Не дослушала до конца. Это исключительно одаренный, прямо-таки ренессансный мальчик, а ведь был таким маленьким, когда я его родила.

Д е д у ш к а. Ты попала в точку. Volltreffer[11], как говорят граждане Федеративной Республики Германии и Германской Демократической Республики…

М а т ь (закрывает уши руками). Ох эта политика! Не хочу больше слышать о политике. Умоляю! Политика для меня не существует. Я сказала себе: конец. Не знаю, не слушаю. Наша жизнь слишком коротка. Нервы. Весь этот догматизм и ревизионизм не для моих нервов. Здислав был тоже активным на предыдущем этапе, до сих пор еще не пришел в себя. Помню, по ночам просыпался и кричал: реализм, сюрреализм! Бродил как помешанный. Хватит с меня болезней и дома.

Д е д у ш к а. Но послушай же, Гражинка…

М а т ь. Ни слова! Умоляю. Довольно политиканствовать, пусть другие теперь впутываются и восстанавливают против себя!.. Почему я должна все время дрожать… тут политехнизация, там алиенация… Нет, давайте работать, и все. Наше геофилософическое положение обусловливает работу на платформе сотрудничества в области мировоззрения. При наличии хоть капельки доброй воли все можно примирить. Я не хочу думать ни о каком Бомбоко, ни о Касавубу… Не хочу!

В комнату входит с ы н. Видно, что он что-то скрывает. Стоит повернувшись спиной к матери и дедушке.

Д е д у ш к а. Гражинка, социальная революция, свидетелями которой мы являемся, требует жертв. Мы же строим комбинаты!

М а т ь. «Жертв», «жертв»! Когда кончится эта гекатомба?

Д е д у ш к а. Взгляни на Дзидека. Он явно что-то скрывает.

М а т ь. Посмотри мне в глаза.

Сын пожимает плечами.

Значит, у тебя нет смелости…

С ы н (смотрит на мать). Я сомневаюсь в смысле жизни.

Д е д у ш к а (про себя). Haute nouveauté de saison[12].

М а т ь. Когда это произошло?

С ы н. Около трех.

М а т ь. Еще не поздно. Можно позвонить Зосе.

С ы н. Ничто мне не импонирует, и никто ничем мне не может импонировать. Я намерен все оценивать объективно, но собственную индивидуальность создам отнюдь не путем эпигонства.

Д е д у ш к а. Вылитый папа…

С ы н. Я никому не хочу подражать, хочу быть самим собой.

М а т ь. Говорил ли ты уже об этом с отцом?

С ы н. Я начал, но папа ушел — у него жюри.

М а т ь. Принесу тебе что-нибудь попить. (Выходит.)

Д е д у ш к а. Посмотри мне в глаза.

С ы н. Мне хочется найти счастье в супружестве и хорошо оплачиваемую профессию, это все.

Д е д у ш к а. Ты уже выбрал себе дорогу?

С ы н. Да.

М а т ь входит со стаканом воды. Дедушка выпивает воду.

М а т ь. Значит, ты выбрал?

С ы н (равнодушно). Каждое мгновение мы вынуждены что-то выбирать.

М а т ь. Только работники физического труда свободны от этого. Значит, ты выбрал?

С ы н (говорит быстро, автоматически). Конечно, конечно, я могу пойти в высшую школу торговли заграничной или дипломатичной, очень люблю путешествия, иностранные языки, посольства, кино, могу быть на ответственном посту за границей. Знаешь, мама, я всегда хотел быть дипломатом и чувствую к этому влечение, например полномочным послом в Персидском заливе.

Д е д у ш к а (проницательно). Сорейя тебе понравилась?

С ы н. Нет, я не об этом.

М а т ь. Нужно позвонить отцу.

Д е д у ш к а (коварно). А к гуманитарным наукам, к филологии тебя не влечет?

С ы н (с минутной увлеченностью в голосе). Дедушка! Один ты знаешь, чего я хочу. Все это мечты, юношеские грезы. Я пойду на классическую филологию или стоматологию.

Д е д у ш к а. Взялся за гуж — не говори, что не дюж.

С ы н. Хватит с нас рыцарства Кмицицев[13]. Надо прежде всего обеспечить себе сносное существование.

М а т ь. Я всегда предчувствовала, что он хочет выбрать медицину.

С ы н (решительно). Я решил пойти на медицину. Пойду и не буду жалеть усилий. Принесу облегчение страждущим. Болеют дети, старики, женщины. Получу специализацию. Буду педиатром, психиатром, гинекологом. Откажусь от всего.

М а т ь. Сделай это для меня и для страдающего человечества, для народной Польши и беспартийных детей, прислушайся, дитя, к голосу сердца.

Д е д у ш к а. Но там ведь полно…

М а т ь. Что?

Д е д у ш к а. На медицинском полно. Все хотят нести облегчение. Но есть столько других наук.

М а т ь. Например?

Д е д у ш к а (коварно). А что, если выбрать музыковедение или археологию?

С ы н (решительно). Благодарю! Пойду на музыковедение.

Д е д у ш к а. Шестнадцать лет! Молодо-зелено! Не принимай опрометчивых решений… А что ты думаешь насчет… оологии? А?

С ы н. Тоже захватывает.

Д е д у ш к а. У тебя есть вообще выбор — онолатрия, ономастика, онтология, опиофагия…

С ы н. Пойду на опиофагию.

М а т ь (серьезно). Пойди в консерваторию или на стоматологию, как Лакирка, выберешь в качестве главного предмета музыковедение, а в качестве дополнительного — гинекологию… (Вскакивает.) Совсем позабыла… (Выбегает.)

Д е д у ш к а. Значит, выбрал.

С ы н. Да. То и другое влечет меня с одинаковой силой. Спасибо.

Д е д у ш к а. Поблагодари родителей, крови не жалеют…

С ы н. Благодарю.

Д е д у ш к а. Я рад, мальчик, что ты послушен зову сердца. Что ты идешь по стопам своего отца и отца своего отца и стремишься служить человечеству, то есть прекрасному. Kalos k’agatos. Прекрасный и добрый. Соответствующий идеалу как с моральной, так и с физической точки зрения. И ты прав, что не настаиваешь на гинекологии. Археология принесет тебе куда больше волнений высшего порядка. Будешь копаться во внутренностях земли, а не какой-то несознательной Мани.

М а т ь (входит на цыпочках). Выкипело… не успела переставить. Выбрал?

Д е д у ш к а. И сделал правильный выбор. Лучше, мальчик, рыться во рту, чем в заду. Стоматология! Stoma! Рот. Рот, а не…

М а т ь (переставляет цветы). Ну что за чепуху вы говорите?

Д е д у ш к а. Nos Poloni non curamus quantitatem syllabarum[14].

С ы н. Теперь я и сам не знаю. (Пожимает плечами.)

Д е д у ш к а. Ну что, горячка миновала?

С ы н. Точно.

Д е д у ш к а. Пройдусь немного. Проветрюсь. (Уходит.)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Помещение, перегороженное либо белыми «экранами», либо висящими на противоположных сторонах серыми портьерами. Между «экранами» (или портьерами) — свободный проход, устланный красной дорожкой. На полу в вазоне (безразлично где) стоит цветущая пеларгония или какой-нибудь другой цветок. Ч л е н ы ж ю р и останавливаются перед каждой перегородкой и разговаривают — обсуждают проекты памятников. Один из членов жюри — о т е ц. Он держится вблизи п р о ф е с с о р а (но за его спиной). П р е д с е д а т е л ь жюри объясняет. Сдержанная жестикуляция. Один из членов жюри время от времени высказывается. Другой все время молчит и не то вертит, не то кивает головой; неизвестно, однако, когда это означает согласие, а когда — отрицание. Члены жюри могут переходить от одной перегородки к другой то поочередно, то все сразу, на левую или правую сторону зала; но могут и не переходить.

П р е д с е д а т е л ь (вообще). Представленные здесь проекты создавались преимущественно с мыслью о том, что их будут осматривать снаружи и вместе с тем изнутри, то есть внутренним оком. Авторами ставилась также задача расположения памятника на открытом пространстве, то есть в поле, на уличном перекрестке, в лесу, в метро, в пустыне, или на пересечении трамвайных путей, таким образом, чтобы памятник можно было увидеть из автобуса, вертолета, с птичьего полета, из трамвая, такси, с лошади, невооруженным глазом пешехода, обыкновенного гражданина, спешащего на работу или сидящего на скамейке. На наших глазах функция памятника радикально преобразуется, для нас перестает играть роль традиционная форма, которую с успехом может заменить монолитная и в то же время расколотая, бесформенная глыба. Мы являемся свидетелями рождения памятника атомной эпохи, который на наших глазах воплощается в новую материальную форму, соответствующую эпохе космических полетов. (Вынимает из жилетного кармана карточку и, пряча ее в ладони, читает.) «Dem orthodoxen Surrealisten, dem spitzfindigen Gegenstandskoppler dient das Bizarre als Nervenstimulans, seine Kombinatorik betritt kaum jemals die Sphäre der Gestaltung, ihr Ergebnis bleibt «Kuriosum»[15]. Напротив, у Арпа и Джиакометти, у Мура и Колдера вы не найдете ничего от кунсткамеры, ничего от дешевых приемов комнаты смеха; с точно такой же трагической серьезностью, лишенной пафоса, с точно такой же идеей, воплощенной в форму, с точно такой же творческой созидательной силой мы встречаемся здесь, на выставке этих проектов памятника поэту.

П е р в ы й ч л е н ж ю р и (показывает деликатно рукой). Мне кажется, что этот монументальный и фронтальный замысел соответствует своего рода видениям, почерпнутым из «Короля-духа»[16], которые лира великого поэта простерла над народом, измученным лебединой песнью. Модель сидит in trono. Кубистическая талия по пропорциям не отвечает левой реалистической ноге, которая апеллирует к нам традиционным языком. Это вызывает некоторый протест, беспокойство…

О т е ц. Именно.

П е р в ы й ч л е н ж ю р и. Однако большое чувство внутренней мелодии в изгибе правой руки, протянутой к левому уху, дает гарантию надежной гармонии.

О т е ц. Гармонии.

В т о р о й ч л е н ж ю р и. Должен признаться, что мне больше по вкусу другой памятник. Да, именно так. Памятник поэту в виде стенных часов. Стена из гранита. На стене надпись: «Жил я с вами, терпел я, и плакал я с вами»[17]. Над кругом из черного мрамора — ниша из белого мрамора, из ниши каждый час выскакивает реалистически решенная фигура Юлиуша Словацкого и кукует. Будит нацию.

П е р в ы й ч л е н ж ю р и. Кукует? Это несколько экстравагантно. Лучше бы, пожалуй, что-нибудь продекламировал — из «Мазепы» или «Кордиана»…

П р е д с е д а т е л ь. А вот на этом памятнике поэт дан в образе обыкновенного казначейского чиновника. Брюки из гранита, голова тоже. Вокруг головы — небольшая галерея, напоминающая аркаду дворика королевского замка на Вавеле. Автор проекта удачно воплотил астрономическое содержание в национальную форму. И мне кажется, что легко, без нажима воспроизведенный силуэт воротника Словацкого, тоже из гранита, живо передает специфические черты его поэзии, которая сверкает и переливается, словно мыльный пузырь, но может, когда нужно, грохотать и блистать, как гром и молния.

В т о р о й ч л е н ж ю р и. Я отдал бы предпочтение вот этой, лирической композиции. Мы видим поэта, выглядывающего из-за куста. Здесь же группа фигур, идущих с криком: «Польша! Польша!» Поэт вопрошает: «Какая Польша?» Марширующие сделаны из гипса, куст — из гранита, поэт — из алебастра. Вращающаяся голова — в обычном цилиндре.

П р о ф е с с о р. Да, пожалуй.

О т е ц. Да, пожалуй.

П р о ф е с с о р. Мне он представляется сдержанным, и по содержанию и по форме.

П р е д с е д а т е л ь. Обратите внимание на стоящий в углу проект какого-то, видимо, профессионального умельца-любителя. Мне кажется, что в нем есть определенные скрытые достоинства. Сами в себе.

П р о ф е с с о р. Вы говорите об этом сосуде в углу?

П р е д с е д а т е л ь. Вот именно. Подойдите поближе.

Часть ч л е н о в ж ю р и с п р о ф е с с о р о м «исчезает» за ширмой. Оттуда доносятся голоса.

Вот он.

Г о л о с п р о ф е с с о р а. Это мне напоминает что-то вроде бутыли для фруктового вина.

Г о л о с п е р в о г о ч л е н а ж ю р и. Это, конечно, медведь.

Г о л о с в т о р о г о ч л е н а ж ю р и. В огромном стеклянном резервуаре, который действительно напоминает бутыль, автор воссоздал всю жизнь и муки поэта. Художник продолжил традиции народных умельцев, которые, как известно, могут в бутылке из-под водки установить Голгофу или парусный корабль. Форма эта национальная и прозрачная, а содержание видно даже невооруженным глазом. Прошу! Перед вами вся жизнь Юлека. От зачатия до смерти. Здесь вы видите Вильно, тут Кременец, тут Гора, вот Людвика Снядецкая, вот Иква, вот Салли, а здесь — сцена: Словацкий вручает Мицкевичу бокал, а здесь поэт в кругу последователей Товянского. Помните знаменитую сцену ссоры: Мицкевич держит поэта за воротник Словацкого и со словами «Пашол вон!» выбрасывает за дверь. Все это сделано из гипса и окружает в виде венчика кубистическую фигуру великого поэта, состоящую из выполненных в реалистической манере головы и ноги. В этом сосуде, высота которого восемьдесят метров, а ширина — десять, предполагается установить все эти фигуры, а воздух выкачать. Сосуд запечатывается пробкой из гранита. Бутыль эта, или, вернее, супербутыль, устанавливается символически на орудийном лафете и может передвигаться с места на место. Одним словом, она подвижная.

Г о л о с п е р в о г о ч л е н а ж ю р и. Мне это напоминает колдеровские подвижные скульптуры.

Г о л о с п р о ф е с с о р а. Однако это сооружение несколько демобилизующее по форме.

Г о л о с о т ц а. Демобилизующее.

Все переходят к следующей загородке. Минута тишины.

П р о ф е с с о р (возмущенный). Что это? Это какая-то дыра! Нет-нет, я этого никогда не одобрю. Памятник должен быть с головой, с ногами, я ответствен перед инстанциями, перед трудящимся крестьянством и творческой интеллигенцией на платформе…

О т е ц. И интеллигенцией.

П р е д с е д а т е л ь. Никто вам, гражданин профессор, в нынешней ситуации не возьмется сделать натуралистическую голову.

П р о ф е с с о р. Ну пусть будет голова без ног, но у нее должен быть какой-нибудь нос. Не требуйте, коллеги, чтобы я утвердил Словацкого без усов и по крайней мере усиков. Где же историческая правда?

О т е ц. …Усиков.

П р о ф е с с о р. А там это что такое?

П е р в ы й ч л е н ж ю р и. Здесь перед нами Юлиуш Словацкий в виде кувшина с национальным узором возле уха. Это реалистическая композиция с весьма смелым замыслом, большого художественного масштаба. Здесь, в этом кувшине, заключено как бы все содержание поэта нашего гения, а одновременно — намек на кувшин с малиной из «Балладины». Малина.

П р о ф е с с о р. Ни за что.

О т е ц. Ни за что.

П р е д с е д а т е л ь. Разве это ухо, однако, не является аргументом «за»? Мне думается, что этот кувшин, а вернее, амфора отлично заполнит пространство между, скажем, аллеей и какой-нибудь скамейкой. Его можно установить также на видном месте в небольшом пруду.

П р о ф е с с о р. Без головы не согласен. Это снобизм… Я не позволю… снобам… без реалистически воспроизведенной головы.

П р е д с е д а т е л ь. А здесь, справа, перед нами огромная многофигурная композиция… (Отцу.) Извините, доктор, я должен на минутку выйти, замените меня. (Уходит.)

Профессор не заметил его отсутствия.

О т е ц. …Справа мы видим глыбы, изображающие пожирателей хлеба, в центре большой гигантский блок в виде надгробной плиты, как бы олицетворение той роковой силы, которая воздействует незримо — конечно, в данном случае именно зримо — на пожирателей хлеба. Слева — группа ангелов, то есть превращенных пожирателей хлеба…

П р о ф е с с о р. Ангелов? Ангелов?

О т е ц (наклоняется слегка к уху профессора, декламирует).

П р о ф е с с о р (опуская голову, потирает лоб, припоминает… Поднимает голову, улыбается, кивает головой. Вспомнил). Пожалуй, верно. Да. Однако мне кажется, что ангелы не облекаются во плоть, ибо в поступках ангелов, так же как в деяниях природы, нет ничего лишнего. Поэтому было бы излишеством, если б они облеклись во плоть, ибо ангел вообще не нуждается в телесности, поскольку его могущество превышает всякое могущество плоти. Следовательно, ангел не облекается во плоть.

О т е ц. Ангелы нуждаются в плоти не для себя, а для нас, с тем чтобы, доверительно общаясь с людьми, обнаружить способность к интеллектуальному контакту с ними, на который люди рассчитывают в будущей жизни…

П р о ф е с с о р (косо поглядывает на отца). Мне кажется, что ангелы, принимая плотский вид, выполняют все жизненные функции. Помимо того, в действиях ангела нет ничего нецелесообразного. Итак, ангелы, облекшись плотью, выполняют все жизненные функции. Ангелы, явившиеся во плоти, например, едят. Ведь Авраам снабжал их пищей, хотя перед этим им поклонялся, как читаем в книге Исхода…

О т е ц. Еда, собственно говоря, ангелам ни к чему. Еда заключает в себе пищу, которая превращается в субстанцию самого питающегося. Однако пища, поглощаемая ангелами, не превращалась во плоть. Отсюда следует, что это была не настоящая еда, а, скорее, символ духовного питания…

П р о ф е с с о р (резко). Вполне возможно.

П е р в ы й ч л е н ж ю р и (шепелявя, вставляет со стороны). Эта глыба в виде надгробной плиты с воротником, вылозенным вокруг вообразимой сеи, думается, говорит языком, понятным такзе и для сироких масс.

П р о ф е с с о р. Без усов не позволю.

В т о р о й ч л е н ж ю р и. Усы без головы — это сюрреализм!

П р о ф е с с о р. Оставим это, перейдем к следующему пункту повестки дня.

Ч л е н ы ж ю р и переходят к следующей загородке.

А тут что стоит?

О т е ц (скромно). Не стоит, а висит, ваша честь.

П р о ф е с с о р. Мне кажется, что это не висит, а движется.

О т е ц (умильно-перепуганный). Ах, это так занятно! Отечественный гибрид Кановы с Колдером. Прошу не пугаться.

Профессор посмотрел искоса на отца.

(Смущенный, объясняет лихорадочно.) Перед нами соединение реалистической головы с подвижным позвоночником поэта в виде спирали. Голова, которая висит, имеет полную свободу движений. Мне кажется, что в фойе театров, в коридорах, на вернисажах, в клубах можно было бы…

П р о ф е с с о р (решительно). Нет, голова не должна двигаться, она должна стоять. Если будет двигаться — не будет убеждать простого человека. Позвоночник в виде пружины пахнет уклоном. Нам нужна вещь стоящая, неподвижная и убеждающая простого человека. Я прошу и требую! (Начинает топать ногами.)

Входит п р е д с е д а т е л ь ж ю р и. Бросает взгляд на пеларгонию в вазоне. После минутной задумчивости переставляет вазон в другое место.

П р е д с е д а т е л ь. Что здесь происходит, панове?

П р о ф е с с о р (потирает лоб; говорит самому себе задумчиво). «Кормчим быть нагруженного духами судна»[19].

Отец, смущенный, потирает руки и ноги.

П р е д с е д а т е л ь (отцу). Что вы здесь наговорили? Я же ясно вижу, что профессору плохо. (Слегка поддерживает профессора за локоть.)

Свет постепенно гаснет.

П е р в ы й ч л е н ж ю р и (про себя).

К декламации присоединяется второй член жюри.

П е р в ы й и в т о р о й ч л е н ы ж ю р и.

К хору присоединяется председатель жюри.

Х о р.

Теперь присоединяется и отец. Все декламируют.

Сцена погружается в темноту.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Та же комната, что и во второй картине. На столе — букет бумажных ромашек. Смена цветов необходима. Это говорит о том, что прошло какое-то время.

О т е ц. Я все еще борюсь, хотя знаю, что битва проиграна.

М а т ь. Ты не должен впадать в крайность.

О т е ц. Иногда у меня голова идет кругом.

М а т ь. Ты всегда все вопросы ставишь ребром.

О т е ц. Ганс Вайгерт правильно сказал: «Nur Eliten zeugen Kunst, und es ist fraglich, ob sich neue Eliten aus den Massen herausbilden werden»[21]. (Возбужденно мечется по комнате. Уходит.)

Входит д е д у ш к а.

Д е д у ш к а. Что случилось? Я видел Здислава. Он шел в туалет ужасно возбужденный. О чем вы говорили?

М а т ь. Здислав знает, что битва проиграна, но борется, как лев. Я не покину его.

Д е д у ш к а. Но он вернется.

М а т ь. Он говорил, что иногда голова у него идет кругом.

Д е д у ш к а. Но о чем-нибудь конкретно он говорил?

М а т ь. Цитировал Вайгерта: «Nur Eliten zeugen Kunst, und es ist fraglich…» Совсем вылетело из головы, я такая рассеянная…

Д е д у ш к а. Ты должна помочь ему в этой борьбе. Эту цитату я, конечно, помню. «…Und es ist fraglich, ob sich neue Eliten aus den Massen herausbilden werden»[22]. Искусство заправил — невероятно». Положение критическое. Мне кажется, что сегодня кончается целая эпоха.

М а т ь. Боже, что за день!

Д е д у ш к а. Я говорю фигурально, pars pro toto[23]. Будь спокойна.

М а т ь. Как жаль, что мы живем не в эпоху Ренессанса, тогда все было так ясно, гармонично и по-человечески.

Д е д у ш к а. Недаром Буркхардт определяет Ренессанс как открытие человека и природы.

М а т ь. Мы действительно являемся свидетелями конца этой современной эпохи. Ортега-и-Гассет определил этот конец как «изгнание человека и природы».

Д е д у ш к а. Здислав что-то долго не возвращается.

М а т ь. Он был совершенно вне себя.

Д е д у ш к а (садится напротив матери, берет ее за руку). Ты должна полностью отдать себе отчет в сложившейся ситуации. Не он первый выбит из колеи. Помню, как в тысяча девятьсот десятом году я был шокирован кубистическим, а по существу, кубическим портретом Канвейлера. Казалось, костей не соберу. Я был совершенно разбит, однако со временем все прошло, все пришло в норму и наладилось. Бюст на спине, обе ноги левые, глаза в заду. Треугольник. Квадраты. Греки видели смысл мира в преодолении, в организации хаоса. В борьбе света и тени с темными силами насилия, богов с гигантами, титанами.

Входит о т е ц. Незаметно поправляет свой «гардероб».

О т е ц (снисходительно улыбаясь). О чем вы беседуете?

Д е д у ш к а. О кубизме.

О т е ц. Где Дзидек?

М а т ь. Пошел к товарищу смотреть телевизор. Мне кажется, что сегодня передают лекцию «Как смотреть произведения искусства».

Д е д у ш к а. Гражина говорила, что ты поставил вопрос ребром.

О т е ц (в кресле). Уснуть, уснуть…

М а т ь. Хочешь вздремнуть?

Д е д у ш к а. Ты не поняла его.

Отец прижимает ладони к вискам.

М а т ь (решительно). Снявши голову, по волосам не плачут. Крови не пожалею, а ребенка своего не дам в обиду. Как легендарный пеликан, вскрою свою грудь…

О т е ц (отнимает руки от висков). Что такое?

Д е д у ш к а. Гражина говорила, что крови не пожалеет, как легендарный пеликан…

О т е ц. У тебя только шутки б голове, а у меня голова трещит…

М а т ь. Надо же что-нибудь решить, вы должны выбрать, предложить, показать, ведь ему только шестнадцать лет. (Выходит и через минуту возвращается.) Я переставила… Вы решили что-нибудь? Речь идет о будущем нашего ребенка. Экзамены на носу. Надо ему подсказать. Дзидека все интересует…

О т е ц (сурово). Ничего его не интересует. Я думал, что он пойдет по моим стопам. Что он будет бороться за гибнущий мир прекрасного. Но это его совсем не волнует. Во время нашей последней беседы он молчал. А я уже разговаривал с секретарем начальной музыкальной школы. Жалко времени и усилий. Впрочем, у него даже нет слуха. Я уже много лет наблюдаю за ним.

М а т ь. А стоматология? Ну и что, что нет слуха… Может быть, это как раз подходящий случай, чтобы рискнуть… Но дело не в этом. У Дзидека всегда было стремление что-то мастерить… Страсть к медицине, к стоматологии. Помню, мне пломбировали зуб мудрости, так он в кабинете все брал в руки. Мы с врачом смеялись до слез.

Д е д у ш к а. Дорогие, но ведь на стоматологическом яблоку буквально негде упасть.

М а т ь. Тогда куда? Может быть, вы правы: единственно подходящее место для него — музыкальная школа.

Д е д у ш к а. А академия изящных искусств?

О т е ц (мрачно). Изящных искусств не существует. Знаете, что сказал Кокошка? «Ich sehe keine Zukunft für den Künstler»[24].

М а т ь. Кокошка, Кокошка. А тем временем Бюффе, например, купил себе дворец, а один из наших юных пианистов в самолете над океаном заключил по телеграфу контракт с одной кинофирмой на пятнадцать тысяч долларов. Люди рвутся к прекрасному, они алчут, как коршун воды…

Д е д у ш к а. Скорее, жаждут… техника произвела необратимые перемены и опустошения в психике.

М а т ь. Говорите что хотите, я ведь только простая женщина, так, обыкновенная «Kura domestica», но могу вас заверить, что, подобно миллионам простых «кур», стремлюсь к красоте правды и гармонии. Должна вам сказать прямо с ходу, что все эти ваши дискуссии — настоящая квадратура круга, которую нужно разрубить, как гордиев узел. Кокошка — это склеротичный старик. Люди стремятся к красоте, добру и гармонии. Но откуда же им ее почерпнуть, если даже вы отказываетесь дать ее людям? Эти немые, оглупленные спортом существа буквально дрожат при виде хорошей репродукции.

О т е ц. Ничего себе, настоящая страна улыбок.

Д е д у ш к а. Шпенглер.

М а т ь (страстно). Люди воют, стремясь заполучить хоть капельку прекрасного, которым густо заставлен ваш стол, но вы, скрывшись в башне из слоновой кости, не слышите этого рева. Возьмите, например, Лакирку Сабацкую. Девица как колода, пальцы как сосиски. О музыкальной школе даже слышать не хотела, плакала, когда ее Вицкая сажала за рояль. Но Вицкая была тверда, как Сизиф, — учись, говорила, будешь нашим новым Падеревским, или я этот рояль о твою голову разобью и сама с тобой погибну… И так семнадцать лет подряд с утра до ночи. И что же?

Д е д у ш к а. Ортега-и-Гассет.

М а т ь. И что же? Уже побывала в Братиславе, в Бомбее, где-то на Берегу Слоновой кости. Весь Лондон с ума сходил, когда она играла мазурку Шопена в наряде краковянки. Целый час весь зал, как один человек, пел застольную «Сто лет», просто заглушили музыку Лакирки. Англичане, эти холодные англичане, плакали, как дети. Второй секретарь посольства Гваделупы просил ее руки. Черчилль, говорят, даже сказал: «Вы, поляки, — вдохновение мира». Но ребенку надо помочь. Прежде чем общенародная политехнизация не вызовет в нем отчуждения. Я крови не пожалею, а своего ребенка кровь от крови плоть от плоти… Ах, совсем забыла… (Убегает.)

Д е д у ш к а (вынимает из вазы розу, в задумчивости рвет лепестки, но так как роза сделана из шелка или жесткой бумаги, делать это ему очень трудно). Даже в электронном циклотроне должно найтись место для веточки цветущей сирени или для репродукции «Улан и панна».

О т е ц. Я чувствую, что вы все что-то от меня скрываете.

Д е д у ш к а (явно смущен, мнет розу в руке). Pars pro toto.

О т е ц. Что-нибудь случилось?

Д е д у ш к а (ставит розу в вазу). Видишь ли, во время твоего пребывания в туалете Дзидек… Впрочем, это ерунда. (С неожиданным оживлением напевает какую-то мелодию.)

О т е ц. Я убежден, что вы что-то скрываете.

Д е д у ш к а. Будем мужчинами.

О т е ц (садится). Итак?

Д е д у ш к а. Выйду на минутку, голова идет кругом.

О т е ц. Прошу остаться. Скажи мне правду, как собственному отцу.

Д е д у ш к а. Позавчера, когда ты поправлял свой гардероб в туалете, Дзидек открылся передо мной… (Снова заговаривается.) Но… но… Все вылетело. Мацей сломал авторучку. Зося была у Гражины, такая рассеянная.

О т е ц. Не щадите меня. Или — или.

Д е д у ш к а. Или — или?

О т е ц. Или — или!

Д е д у ш к а. Ну ладно. Дзидек не верит больше в смысл жизни.

О т е ц. И что он намерен сделать с собой?

Д е д у ш к а. Он пошел в кино.

О т е ц. Какая же цена тогда его увлечению стоматологией? Вспыхнуло и погасло, как искра, брошенная в пепел.

Д е д у ш к а. Нет дыма без огня, дорогой Здислав, политехнизация сделала свое. Мы забыли, что даже в поле циклотрона типа Томаса должно быть место для группы Лаокоона.

О т е ц. Ты думаешь, что Гражина знает всю правду?

Д е д у ш к а. Не знаю, она выходила несколько раз во время признаний мальчика.

О т е ц. Она что-то скрывает от нас.

Д е д у ш к а. Помнится, как-то в шутку она сказала, что купила себе мольберт.

О т е ц. Гражина всегда любила цветы. Она ухаживала за ними всю жизнь. Все время возится с розами, меняет воду. Ты заметил это? Даже бумажным.

Д е д у ш к а. Ты должен признать, что мы не создали ей условий для развития. «Die Kunst verlangt Sammlung und Stille»[25], — говорит профессор Вайгерт, а наша бедняжка постоянно куда-то выбегает.

О т е ц. После периода бурного индивидуализма должна же наступить реакция.

Д е д у ш к а. Если в ней пробудилось это… Впрочем, таков обычный порядок вещей. «Ewig weibliche»[26]. Мать Лакирки экспериментирует в телевидении. Гражина не хочет остаться в стороне. Один, другой натюрморт, и… порядок. На худой конец пойдет в академию или переделает Шекспира для сцены.

О т е ц. А может быть, это нам только кажется?

Д е д у ш к а. Вполне возможно.

О т е ц. Мы, пожалуй, чрезмерно впечатлительны.

Д е д у ш к а. «А запах роз цветущих плывет словно туман в душную ночь…»[27].

О т е ц (кивает). Да, но ты говорил что-то о Дзидеке.

Д е д у ш к а. Дзидек сказал, что он отказался от дальнейшей борьбы за свои идеалы. Что жизнь представляется ему пустыней. Он также усомнился в целесообразности труда. Считает, что уже ничего в жизни не свершит.

О т е ц. Когда это произошло?

Д е д у ш к а. Час тому назад. Но что с тобой? Ты дрожишь!

О т е ц (потирает лоб или очки). Благодарю тебя, что ты мне откровенно, по-мужски сказал обо всем. Наша молодежь теперь такая замкнутая. Несмотря на непрерывные анкеты и тесты в журналах. И все же, несмотря на отсутствие веры, молодые хотят жить… Девушки, например, хотят иметь детей и домик. Их идеал — Кмициц и Оленька. И притом они так ужасно замкнуты. Просто невозможно подступиться ни спереди, ни сзади. Это прямо роботы. Если б возможно было осуществить искусственное кормление прекрасным, красотой. У них абсолютно нет никакого желания черпать прекрасное полной грудью из сокровищницы непреходящих ценностей. Значит, надо заставить. Вводить при помощи резинового шланга определенные порции прекрасного. Это была бы настоящая дегустация.

Д е д у ш к а. А может, они просто потеряли компас и не видят направления атаки. Дзидек тоже совсем недавно говорил о бороде. Может, это даже и лучше, чем вся эта философия отчаяния…

О т е ц. Только через мой труп он отпустит бороду.

Д е д у ш к а. Здислав, Здислав, ты чересчур ригористичен. В конце концов, мальчику полагается какая-то небольшая передышка. Что у них было? Сто лет неволи, раздел по районам, угнетение, две войны, кризис лирики… Они устали.

О т е ц. Дзидек родился, если мне память не изменяет, в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Передышка полагается мне, тебе, Гражине! А Дзидеку полагается просто «Отче наш». Я полон решимости разрубить этот узел. У меня голова идет кругом, а вы здесь все невероятно усложняете.

Д е д у ш к а. Ты его отец, поступай как считаешь нужным.

О т е ц. Или я сделаю из него человека, или…

Д е д у ш к а. Избегай крайностей. Знаешь поговорку: палка о двух концах. Точно так же молодой человек. Пойду вздремну в соседней комнате. «Quandoque bonus dormitat Homerus»[28]. (Уходит.)

Отец садится в кресло. Глубоко задумывается. Мать подходит сзади и закрывает ему глаза.

О т е ц. Это ты, Гражинка?

М а т ь. Нет.

О т е ц. А кто?

М а т ь. Отгадай.

О т е ц. Женка.

М а т ь. Уже не женка, а художник.

О т е ц. Художник? Почему не художница?

М а т ь. Представь себе, что Зося переделывает Шекспира, а я устраиваю выставку цветов в кассе Национального театра! Там открыт салон газеты «Хозяйственная жизнь».

О т е ц. Послушай, Гражина, ты дрожишь.

М а т ь. Я хочу быть сама собой.

О т е ц. Сядь.

М а т ь. Я хочу прожить свою жизнь по-настоящему.

О т е ц. Не можешь ли ты это немного отложить? У нас неприятности с ребенком.

М а т ь. Кажется, он пошел в кино.

О т е ц. А перед этим он тебе ничего не говорил?

М а т ь. Говорил что-то, но мне надо было выйти. Но что случилось, скажи, ради бога.

О т е ц. Дзидек не верит в смысл жизни.

М а т ь. Надо его чем-то увлечь… Но кто тебе об этом сказал?

О т е ц. Отец.

М а т ь. Может, он не расслышал. В последнее время он часто путает определения и критерии. Ведь Дзидек мне признался, что верит в прекрасное.

О т е ц. Но потерял веру в смысл жизни. Говорят, он отказался от борьбы за свои идеалы.

М а т ь. Но ведь ему можно что-то подсказать.

О т е ц. Гражина, я хочу поговорить с тобой серьезно. Не о Дзидеке, а о наших взаимоотношениях. Жена пока еще является основной ячейкой общества, но…

М а т ь. Ясно, я догадалась!

О т е ц. Минуточку.

М а т ь. Не надо больше… Кто она?.. (Вскакивает, лихорадочно поправляет цветы.)

О т е ц. Не кто, а что. Не буду скрывать перед тобой, что с некоторых пор я заметил в нашем доме дезинтеграцию. Так продолжаться не может.

М а т ь. Обожди, я только переставлю мольберт. (Хочет уйти.)

О т е ц. Сядь, Гражина.

М а т ь. Ты уходишь?

О т е ц. Видишь ли, все у нас идет кувырком — кто в лес, кто по дрова. Один приходит, другой уходит, этот начинает, тот кончает. Это серьезно отражается на ребенке и на всех нас. Даже отец, этот некогда ходячий синтез добра, красоты и правды, разлагается по углам, не может внутренне собраться. Мы должны все вместе обрести себя и выслушать друг друга до конца! А с Дзидеком я все улажу.

М а т ь. Значит, речь идет о том, чтобы я оставила мольберт?

О т е ц (целует жену в лоб). Художница ты моя! Рисуй, если не можешь не рисовать, но помни — с дезинтеграцией покончено. Когда у тебя вернисаж?.. Надо выключить телевизор… Ну иди, иди, знай, что ты выбрала нелегкий кусок хлеба. Будешь метаться, как все современное искусство, между Сциллой пустых формальных забав и Харибдой эпигонства.

М а т ь. Я так измучена этим катастрофическим положением искусства, этой политехнизацией… Знаешь, поедем в Закопане.

О т е ц. Ты вся дрожишь.

М а т ь садится, потом уходит.

В комнату входит с ы н. Но входит не так, как входили люди в буржуазных пьесах довоенного двадцатилетия. Еще мое поколение входило нормально, с чувством достоинства, скромно, между тем как сын входит в комнату задом, боком, «руки в брюки», небрежно и бессмысленно; эти движения частично скопированы с героев кино (например, Дина из фильма «К востоку от рая»). Однако в этом неестественном появлении есть настоящее очарование молодости. Сын передвигается так, словно пол под ним подвижной. В этом нет ничего общего с дурачеством, цирком, гротеском. Просто это совсем особая разновидность способов появления. И если дедушка входит на сцену классически, отец — псевдоклассически, мать — несколько экзальтированно (с учетом элемента «вечно женственного»), то сын входит по-другому. Входит персоналистично и цинично, немного биологично, но вместе с тем и аутентично. Мои замечания, касающиеся появления персонажей, имеют общее значение для всей концепции этой пьесы. Надеюсь, что меня правильно поймут. За недостатком места и времени сокращаюсь. Сын, повернувшись «задом», не замечает отца.

О т е ц. Почему ты входишь задом?

С ы н. Задом? Мне казалось, что передом.

О т е ц. Хочешь меня убедить, что ты вошел передом?

Сын молчит.

Ты хотел этим что-то продемонстрировать?

С ы н. Нет. Я просто вошел, ведь это все равно.

О т е ц. Нет, не все равно. Я требую от тебя…

С ы н (становится боком). Я не заметил тебя, папа…

О т е ц. Если ты намерен говорить с отцом, то не стой боком. Если ты испытываешь к отцу хотя бы элементарное уважение, ты должен стоять к нему лицом.

С ы н. Но я действительно испытываю.

О т е ц. Если уважаешь, то не смотри косо. Что ты делаешь с руками?

С ы н. Ничего. Слушаю, папа.

О т е ц. Я хочу поговорить с тобой о твоем будущем. Мы с матерью двадцать пять лет для тебя на голове ходим, а ты даже не умеешь стоять как человек… Разве тебе нечего сказать?

С ы н. Нет.

О т е ц. Кажется, ты говорил дедушке, что потерял веру в смысл жизни. Мать знает об этом?

С ы н. Я начал говорить, но маме нужно было выйти.

О т е ц. Ты отдаешь себе отчет, какая это для матери неприятность? Она совершенно потрясена. Чего ты, наконец, добиваешься?

Сын вынимает розу из вазы. Пожимает плечами.

Г о л о с д е д у ш к и (из другой комнаты). О чем вы там беседуете?

С ы н. Папа говорит, что я потерял веру в смысл жизни.

О т е ц. Прошу тебя, поставь розу в вазу, если говоришь с дедушкой. Значит, ты хочешь в дальнейшем жить без цели? Как ты это себе представляешь?

С ы н. Я хочу быть самим собой, и только собой. Хочу прожить свою жизнь по-настоящему.

О т е ц. Тише! Мне кажется, что дедушка что-то говорит… Тебе что-нибудь нужно, отец?

Слышен неясный голос дедушки. Покашливание.

Дзидек! Ступай спроси.

С ы н выходит. Отец долгое время сидит в задумчивости в кресле. Из комнаты дедушки доносятся неясные голоса. Входит с ы н. Он серьезен и как будто смущен.

О т е ц. Что там?

С ы н. Дедушка потерял веру в прекрасное.

Отец встает.

Он перестал также верить в гармонию и утратил все критерии. Я объяснил ему, что все это временно, и просил, чтоб он взял себя в руки.

Входит м а т ь с таинственной миной, но вместе с тем сияющая.

М а т ь. У меня для вас очень интересные новости.

О т е ц. Сядь!

М а т ь. Что здесь происходит?

О т е ц. Дзидек только что был у отца.

М а т ь. Предчувствие меня не обмануло.

О т е ц. Давай поговорим с тобой, как взрослые люди.

М а т ь. Я чувствую, что вы что-то от меня скрываете.

О т е ц. Дедушка не верит больше в прекрасное и гармонию.

М а т ь. Когда это случилось? Ты уже звонил?

О т е ц. Мы беседовали с Дзидеком об экзамене на аттестат зрелости, когда из комнаты отца послышались какие-то невнятные звуки. Обеспокоенный, я послал Дзидека.

М а т ь. И никуда не звонил?

О т е ц. Некоторое время спустя Дзидек вышел из комнаты и на мой вопрос: «Что там происходит?» — ответил: «Дедушка потерял веру в прекрасное».

М а т ь. Я сейчас позвоню Зосе. У меня есть идея, обождите. Я сейчас позвоню. Зося все с ходу уладит.

О т е ц. Он ужасно страдает, утратил все критерии оценки.

М а т ь. Надо было сразу позвонить. Вы всегда ждете меня. Если я не позвоню, пройдут годы, пока ты решишься. Зося такая милая. Знаешь, я позвонила ей вчера насчет Дзидека, она сразу же перезвонила Вицуле, и оказалось, что все в порядке. Я буду звонить, а ты подумай, что еще надо сделать.

О т е ц. Ну что ж, звони.

М а т ь. Если б я знала раньше. Но он еще что-нибудь говорил, ну хоть что-нибудь?

О т е ц. Уже около часу, как он ничего не говорит.

М а т ь. Это немыслимо!

О т е ц. Уже целый час, как он не сказал почти ни одного слова.

М а т ь. А может, Дзидек не расслышал? Он еще такой ребенок. Пойди сам. Надо, чтоб кто-нибудь взрослый проверил. Однако я позвоню Зосе, а ты серьезно поговори с отцом. Я убеждена, что Вицуля сделает для меня все. В крайнем случае она уступит нам свою печь из керамики, а сама займется декорациями. (Внезапно, рассерженная.) Но ты ведь мог предложить отцу какое-нибудь хобби, ну пусть бы что-нибудь лепил, выжигал на старости лет.

О т е ц. Должен признаться, что первый раз в жизни у меня руки опускаются.

М а т ь. Надо было позвонить.

О т е ц. Кому?

М а т ь. Говори тише, а то разбудишь его. Ты решай, а я позвоню. (Выходит. Вскоре возвращается сияющая.) Ну, все хорошо!

О т е ц. Что сказала Зося?

М а т ь. Зоси не было дома.

О т е ц. А кто был?

М а т ь. К телефону подошла Лакирка. Как только Зося вернется из экспериментального театра, Лакирка ей все расскажет. Представь себе, что у Зоси прямо конгениальная концепция постановки пьесы Запольской на трапеции. Все в движении. Геня дрожит от восторга.

О т е ц. Лакирка сказала тебе что-нибудь конкретное?

М а т ь. Конечно, конечно, все так чудесно. Как только Зося вернется, она тотчас же позвонит. А как отец? Принял он что-нибудь?

О т е ц. Что-то принял. Кажется, спит.

М а т ь на цыпочках выходит из комнаты. На цыпочках входит в комнату д е д у ш к а.

Д е д у ш к а. Она вышла?

О т е ц. Вышла, но вернется. А что это ты не спишь, отец?

Д е д у ш к а. Я уже поспал. Послушай, Здислав, ты не распечатал еще этот сыр?

О т е ц. Какой сыр?

Д е д у ш к а. Ну тот, который ты привез.

О т е ц. А, горгонзоль?

Д е д у ш к а. Горгонзоль, горгонзоль…

О т е ц. Отец шутит?

Д е д у ш к а. Ты же сам говорил, что привез.

О т е ц (торжественно). Отец, ведь ты только что потерял веру в прекрасное, здание твоей жизни рассыпалось, словно карточный домик. Как же ты можешь в эту минуту спрашивать о сыре?

Д е д у ш к а. Да, это верно. Надстройка развалилась, моя внутренняя жизнь — кошмар. А что, это видно по мне?

О т е ц (подходит ближе, смотрит в лицо дедушке). Кое-что видно. Впрочем, может, я ошибаюсь.

Д е д у ш к а. Радуюсь, насколько возможно.

О т е ц. Разве можно жить без веры в прекрасное? Или в истину?

Д е д у ш к а. Нельзя… Нельзя.

О т е ц. Как же ты живешь, отец?

Д е д у ш к а (неуверенно). Чувствую себя неплохо, кое-как начинаю привыкать к этой безвыходной ситуации. Так что горгонзоля не попробуем?

О т е ц (взволнованно ходит по комнате). Это же бред, человек, который час тому назад перестал верить во все, что было содержанием его жизни, мир которого рухнул, как… Я представлял себе отца совершенно другим в такую минуту. Ты не имеешь права выглядеть так беспечно в подобной ситуации.

Д е д у ш к а (смешавшись). Попытаюсь.

О т е ц. Мог бы хоть при женщинах и детях сохранять видимость достоинства. Я на твоем месте не находил бы себе места. Ведь это же катастрофа. Как ты можешь говорить о сыре в минуту, когда утратил внутреннее содержание.

Д е д у ш к а. Извини меня. Я говорил о сыре отдельно, вне связи с моей трагедией.

О т е ц. Я тоже прошу меня извинить, но я не понимаю отца, не узнаю.

Д е д у ш к а. Но ведь одно с другим не связано.

О т е ц. Ты мог бы для приличия хоть на один день воздержаться от закусок.

Д е д у ш к а. Я же тебе говорил, что это не связано. Банкротство гуманизма одно, а горгонзоль другое, как ты этого не понимаешь? Я там (указывает пальцем на свою комнату, из которой вышел) на руинах своей эстетики и этикета, словно Иов на куче навоза, понял, что сыр можно подавать и даже пробовать в минуты величайшего падения духовных ценностей. Ветер, и даже ветры истории дуют, мой мальчик, и эти ветры срывают у нас с головы наши белые султаны.

О т е ц (деловым тоном). Сядем, пожалуйста.

Садятся.

Значит, ты со своим испепелившимся, выжженным нутром намерен жить как ни в чем не бывало?

Д е д у ш к а. Разве ты не заметил, что мы живем в беспрецедентные времена?

Отец закрывает лицо руками.

Здислав…

Отец молчит.

Здислав!

О т е ц. Я слушаю.

Д е д у ш к а. Здислав, я чувствую, что во мне… (через мгновение) что во мне снова что-то дрогнуло.

О т е ц. Что?

Д е д у ш к а. Откуда я знаю что?

З а н а в е с.

Перевод В. Борисова.