Современная польская пьеса

Тадеуш Осинский — хирург.

Анна — его невеста.

Северин Махцевич — терапевт; главный врач больницы.

Роман Брош — директор больницы.

Софья — медицинская сестра.

Клысева — санитарка.

Петр Домбек — первый секретарь районного комитета Польской Рабочей партии.

Францишек Вельгош — начальник районного Управления Безопасности (УБ).

Вацлав Пежхала — брат Софьи, рабочий на лесопильном заводе.

Янина — медицинская сестра.

Доктор Коргут — врач из Бруйска.

Действие происходит в одном из небольших городов Польши в феврале 1954 года.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Комната дежурного врача в районной больнице. Стены до половины выкрашены белой масляной краской. Возле окна — почти во всю ширину левой стены — письменный стол. У задней стены, слева, умывальник, в правом углу шкафчик с хирургическими инструментами и медикаментами. Несколько стульев. Обстановка современная: металл, стекло и лак.

Две двери. Одна, в глубине, ведет в холл больницы. Другая справа — в перевязочную.

Поздний зимний вечер. У окна, спиной к комнате, стоит Т а д е у ш О с и н с к и й, красивый тридцатилетний мужчина. Заложив руки в карманы докторского халата, он смотрит, как за окном кружатся хлопья снега. Издали доносится грохот проходящего поезда. И снова тишина.

Дверь из перевязочной открывается. Входит С о ф ь я, тоненькая, молодая шатенка. На вид ей не больше двадцати лет. Изящна и красива. На голове у нее чепчик с черной полоской, который носят медицинские сестры, получившие диплом.

Тадеуш оглядывается. Затем снова поворачивается к окну. Некоторое время оба молчат.

Т а д е у ш. Снег…

С о ф ь я. С утра так и сыплет. Кругом все бело.

Т а д е у ш. Хорошо, должно быть, сейчас на улице. Свежий воздух, в окнах свет — и снег в лицо… Так бы шел и шел… все вперед…

С о ф ь я. Увы! Вы здесь словно заключенный.

Тадеуш резко повернул к ней голову.

Особое дежурство! Целые сутки…

Т а д е у ш (снова отвернулся к окну. Спрашивает изменившимся голосом). К перевязке все готово?

С о ф ь я. Да.

Т а д е у ш (идет к письменному столу). Тогда прошу вас.

С о ф ь я (направляется к двери в холл. Взявшись за ручку, нерешительно). Пан доктор…

Т а д е у ш. Слушаю.

Шаги в коридоре.

С о ф ь я. Ничего. Потом… (Нажимает дверную ручку. В дверях встречается с А н н о й — блондинкой лет двадцати с небольшим, в меховой куртке.)

Т а д е у ш. Аня!

А н н а. Добрый вечер, сестра.

С о ф ь я. Добрый вечер. (Уходит.)

Т а д е у ш. Ты не уехала?

А н н а. Решила ехать ночным поездом. (Взглядывает на дверь.) Ты дежуришь сегодня с сестрой Софьей?

Т а д е у ш. Да.

А н н а. Ну и метель! В двух шагах ничего не видно. Залепляет и глаза и рот… В Варшаве и снег падает как-то спокойнее.

Т а д е у ш. Случилось что-нибудь?

А н н а. Случилось? Что вообще может случиться в этом городишке? За весь месяц, что ты здесь, однажды, кажется, загорелась мельница. И только. (Садится.) Нет, ничего не случилось. Просто я решила ехать ночью. А тетя нажарила пончиков, и я принесла тебе несколько штук.

Т а д е у ш. Радость моя! Не ожидал, что в такую погоду…

А н н а. Ничего тут удивительного. Я приезжаю из Варшавы только раз в две недели, а у тебя как раз дежурство… Я бы тебя проведала и без пончиков.

Т а д е у ш. Устанешь. Может, поедешь утром?

А н н а. Но ведь ты занят… К тому же завтра мне нужно быть в театре. У меня репетиция.

Т а д е у ш. Ты не говорила мне о репетиции. Что-нибудь интересное?

А н н а (небрежно). Какая-то современная пьеса… (Взглянула на него.) Тадеуш!

Т а д е у ш. Что?

А н н а. Ты слышал, кто приехал?

Т а д е у ш. Слышал.

А н н а. Я видела его, когда он входил в комитет. Совершенно как на фотографиях. Только больше седины.

Тадеуш молча смотрит на Анну.

А н н а (менее уверенно). Говорят, он очень порядочный человек. И доступный…

Т а д е у ш. Довольно, Анна! Догадываюсь о цели твоего приезда.

А н н а. Цели? Просто я решила проведать тебя.

У Тадеуша жест недовольства.

(Решительно.) Ну хорошо. Я считаю, что ты безусловно должен с ним поговорить.

Тадеуш горько усмехается.

Здесь, на дежурстве, тебя заменит Махцевич. Сегодня единственная возможность. Рано утром он уедет.

Тадеуш молчит.

(Меняя тон.) Тадик, Тадик! Он ведь не только член политбюро. Ты знаешь, какое положение он занимает. Безусловно он заинтересуется твоим делом. Достаточно будет рассказать ему все, что с тобой…

Т а д е у ш (сурово). Перестань! Ты должна понять, что напрасно мне все это говоришь…

А н н а. Почему ты так упрям? Так и в Варшаве было. Все твое проклятое самолюбие…

Т а д е у ш (обрывает ее). Дело не в самолюбии!..

А н н а. А в чем же?

Т а д е у ш. Оставь, Анна. Переменим тему.

А н н а. Ну нет! Не для этого я решила трястись ночным поездом. Пора наконец выяснить твое положение. То, что ты пережил в последние месяцы, просто к небесам взывает о мщении. А ведь существуют точные инструкции…

Т а д е у ш (снова перебивает ее). И существуют дела, которых нельзя разрешить никакими инструкциями… А кроме того… (Другим тоном.) Анна, посмотри! Метель усиливается. Пожалуй, тебе надо вернуться домой.

А н н а. Прогоняешь меня?

Т а д е у ш. Что ты! Ты знаешь, как меня радуют твои посещения. Но уже поздно. Мне нужно еще обойти палаты… Перевязки…

А н н а. Значит, к нему ты не пойдешь?

Т а д е у ш (устало). Аня!

С о ф ь я (приоткрывает дверь из перевязочной). Пан доктор, больной уже ждет.

Т а д е у ш. Спасибо, сестра. (Встает, нерешительно взглянул на Анну.)

А н н а (вынимает из сумочки портсигар). Я тебя не задерживаю.

Т а д е у ш, сжав губы, уходит. Дверь он оставляет полуоткрытой. Из перевязочной доносится металлический лязг инструментов и время от времени возгласы: «Скальпель!», «Пинцет!»

Анна закуривает папиросу. Придвигает к себе одну из книг, лежащих на письменном столе.

Из холла появляется доктор М а х ц е в и ч, высокий, сутулый, лет шестидесяти. Седые волосы, приятное морщинистое лицо. Из-под расстегнутого докторского халата виден темный, несколько старомодный костюм.

М а х ц е в и ч. Панна Анна!

А н н а. Добрый вечер, пан доктор!

М а х ц е в и ч (целует руки Анне. Повторяет радостно). Панна Аня!

А н н а. Я жду своего жениха. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

М а х ц е в и ч (возмущенно). Что вы! (Подходит к полуоткрытой двери в перевязочную.) Добрый вечер, коллега! Работайте, работайте. Я займусь вашей дамой. (Закрыв дверь, подходит к Анне.) Ну покажитесь же, пани. Да!.. Годы, годы! Очень вы похожи на свою мать. Только у покойницы волосы были темнее… да и в глазах… (Обрывает.) После переезда в Варшаву мы виделись всего лишь один раз, да и то мимоходом, вы провожали жениха в больницу. Я не успел тогда хорошенько вас разглядеть. А вам никогда не приходило в голову проведать старика?

А н н а. И я могу вам задать такой же вопрос. Я останавливаюсь у родных, могли бы и вы когда-нибудь заглянуть.

М а х ц е в и ч (тихо). Я нигде не бываю. (Взглянул на Анну.) А вы уже взрослая, артистка… Странно… Помню, как вы играли с Юзеком возле реки… Ноги у вас всегда были расцарапаны… И трава в волосах… А однажды вы чуть не утонули…

А н н а. Это было перед самой войной.

М а х ц е в и ч. Да… Юзеку было тогда шестнадцать лет…

А н н а (поспешно). А вы уже не живете в том смешном домике с зеленой решеткой?

М а х ц е в и ч (рассеянно). Я? Нет. Я живу теперь при больнице… Вы хорошо помните Юзека?

А н н а (тихо). Помню.

М а х ц е в и ч. Вы… вы все знаете?

Анна, не ответив, опускает голову.

Да… (С искусственным оживлением.) Живу я здесь, на первом этаже. Это очень удобно. В любую минуту могу проведать своих больных. (Пауза.) Ну, Аня, расскажите что-нибудь о себе… Как жених?.. Доволен ли он нашей больницей?

А н н а (сдержанно). По-моему, доволен.

М а х ц е в и ч. Приятный человек. А какой хирург! Сразу видна школа варшавской клиники. Даже странно, что он согласился поехать в нашу дыру.

А н н а (неискренне). Тадеуш… любит провинцию… Он считает, что здесь… интереснее работать.

М а х ц е в и ч (горячо). И он прав! Жаль, что нынешняя молодежь не так смотрит на это… А вот мой Юзек думал так же. Из армии он мне писал, что, когда демобилизуется… вернется… будет здесь работать вместе со мной… (Голос прерывается. После паузы.) Простите. Я все о том же… Старость… Человек расползается по швам… Редко я разговариваю с людьми… Стараюсь их только лечить… А сейчас вдруг такая встреча… (После паузы, несмело.) У меня в комнате висит его большой портрет… В мундире… Хотите посмотреть?

А н н а. Охотно… но только…

М а х ц е в и ч (лихорадочно). Что?

А н н а. Я уезжаю с ночным поездом.

М а х ц е в и ч. Ноль четырнадцать? У вас еще три часа! Так как же? Не хотите? (Обнимает ее за плечи.) Пойдемте, Аня! Пойдемте! Я покажу вам его студенческие фотографии… диплом… книги… Ведь и вы сняты на некоторых фотографиях…

Входит К л ы с е в а, невысокая коренастая женщина лет за пятьдесят. Она в белом несвежем переднике; на седеющих волосах белый платок.

К л ы с е в а. Добрый вечер, пан доктор.

М а х ц е в и ч (не обращая на, нее внимания, увлекает Анну к двери). У меня черновики его докторской работы… его письма… Я все вам покажу, все…

М а х ц е в и ч и А н н а уходят.

Клысева, пожав плечами, закрывает за ними дверь и, шаркая туфлями, подходит к письменному столу. Берет со стола пустой чайный стакан. Замечает пакетик, принесенный Анной. Осторожно заглядывает в него. Из перевязочной появляется Т а д е у ш, оглядывается.

К л ы с е в а (отскакивает от стола). Паненку только что увел с собой пан главный врач… стало быть, доктор Махцевич…

Т а д е у ш. А! (Подходит к умывальнику, моет руки.)

К л ы с е в а (не собираясь уходить). Прелестна, как картинка, наша паненка, я вот такой ее помню. Пан доктор знает — я ведь когда-то служила у них…

Т а д е у ш. Да, я слыхал.

К л ы с е в а. Вот! А когда пани умерла и пан адвокат с дочкой переехали в Варшаву — лет восемь тому назад, — я перешла к сестре пана адвоката… Стало быть, к тетушке нашей паненки… А теперь я у них приходящая… С тех пор как тут, в больнице, работаю…

Тадеуш вытер руки, подходит к шкафчику с медикаментами и что-то ищет в нем.

Я у них вроде как член семьи.

Тадеуш продолжает перебирать коробочки с медикаментами.

Может, вам еще чайку принести, пан доктор?

Т а д е у ш. Спасибо.

К л ы с е в а. Мне же не трудно. Я все равно иду заваривать для директора Броша.

Т а д е у ш (взглядывает на Клысеву). Пан Брош еще работает?

К л ы с е в а (многозначительно). «Работает»! С сестрой Яниной. Вы же знаете, пан доктор, что они друг с другом…

Т а д е у ш (мягко прерывает ее). Я уже просил вас, Клысева, не делиться со мной своими сплетнями.

К л ы с е в а. А разве я сплетничаю? Просто так говорю. Знать о людях иногда полезно.

Из перевязочной выходит П е ж х а л а. Это парень лет двадцати с небольшим, с простоватыми чертами лица. Правая рука у него забинтована и на перевязи. На ходу он неловко застегивает больничный халат.

Т а д е у ш. Прошу вас, пан Пежхала. Садитесь.

К л ы с е в а. Значит, не надо чаю?

Т а д е у ш (раздраженно). Нет!

К л ы с е в а, постояв еще некоторое время, медленно уходит.

Ну, как? Все еще болит?

П е ж х а л а. Немного.

Т а д е у ш. Это уже последняя перевязка. Через неделю снимем швы — и можете идти домой.

П е ж х а л а (насупившись). Через неделю?

Т а д е у ш. Кажется, я довольно подробно вам объяснил, почему не мог вас отпустить сегодня на конференцию.

П е ж х а л а. Знаю. Но Домбек пошел.

Т а д е у ш. У него иначе протекает болезнь. Утром у него не было температуры.

П е ж х а л а. Какая там температура? Тридцать семь с десятыми.

Т а д е у ш. Вполне достаточно. (Закрыв шкафчик, подходит к Пежхале.) Ну, перестаньте хмуриться. (Подает ему небольшую коробочку.) Вот таблетки. Будете их принимать три раза в день по две штуки.

П е ж х а л а (не глядя на Тадеуша, ворчливо). Спасибо. (Неловко сует коробочку в карман халата.)

Т а д е у ш (стоя позади Пежхалы, кладет ему руку на плечо). Для вас это было очень большим разочарованием?

П е ж х а л а (стремительно поворачивается к Тадеушу). Вы еще спрашиваете! Предсъездовская конференция! Приехал такой товарищ! А я тут гнию в больнице. Из-за чего? Из-за глупого случая с рукой.

Т а д е у ш (серьезно). Это было совсем не такое уж пустяшное дело, пан Пежхала.

П е ж х а л а. Знаю! Но конференция важнее. Впрочем, на этой конференции, вероятно, и о наших руках говорили.

Т а д е у ш (заинтересованно). Да?

П е ж х а л а. А вы как думаете? Не вспоминали там о лесопильном заводе? А если говорили о лесопилке, то не обошлось без того, чтобы кто-нибудь не зацепил охрану труда. А как же? Вроде забота о человеке, а пока все новые и новые ложатся в больницу… Двое совсем потеряли пальцы, начисто…

Т а д е у ш (с внезапной решимостью). А знаете ли вы, что именно об этом я и хотел с вами поговорить?

П е ж х а л а (удивленно). Об этих пальцах?

Т а д е у ш. Да. Вы ведь, если не ошибаюсь, председатель заводского комитета?

П е ж х а л а (еще больше удивлен). Да…

Т а д е у ш. Так вот… (Помолчав, словно обдумывая, с чего начать.) Видите ли, пан Пежхала… С тех пор как я здесь работаю, я наблюдаю уже шесть случаев глубоких гнойных поражений ткани. И все у рабочих лесопильного завода. Вы — седьмой. Для неполного месяца как будто многовато. Не правда ли?

П е ж х а л а. Еще бы!

Т а д е у ш. А откуда берутся эти флегмоны? Я уже объяснял вам.

П е ж х а л а. Известно, откуда. От запущенных поражений. А что делать? Людям не вдолбишь. Мы уже и в Варшаву писали, вроде как в Институт гигиены… Чтобы прислали нам кого-нибудь — прочесть лекцию…

Т а д е у ш (разочарованно). Ах, так вы уже писали?

П е ж х а л а. А что с того? До сих пор ни ответа, ни привета… И вообще… (Машет рукой.)

Т а д е у ш. Погодите-ка!.. Значит, вопрос еще не разрешен?

П е ж х а л а. Нет.

Т а д е у ш. Гм… (Взглядывает на Пежхалу.) Видите ли, пан Пежхала… Я как раз хотел предложить вам нечто в этом роде…

П е ж х а л а. Вы?

Т а д е у ш. Да. (С некоторым смущением.) Уже давно я думаю об этом… и каждый запущенный случай снова напоминает…

П е ж х а л а. Погодите-ка, доктор… Значит?..

Т а д е у ш. Я мог бы провести у вас цикл бесед о гигиене труда, о повреждениях… Но это еще не все… Другая мысль пришла мне в голову… (Шагает по комнате. Говоря, он все больше увлекается.) Хорошо бы, скажем, установить часы таких… ну, назовем их амбулаторными… приемами. Время от времени, ну, скажем, раз в неделю, я проверял бы у вас состояние рук: не назревает ли у кого-нибудь нарыв, нет ли ногтееды. Предупредить болезнь всегда легче, чем потом ее лечить. А человеческие руки — драгоценное сокровище, пан Пежхала. Слишком мало у нас заботятся о них. А они осуществляют наши замыслы, они строят, творят, они… (Вдруг обрывает, смутившись.) Но не в этом дело. (Садится.) Что вы думаете о моем предложении?

П е ж х а л а. Слушайте! Вы в самом деле все это сделаете?

Т а д е у ш. Я ведь сказал.

П е ж х а л а. Знаете ли, доктор?.. Знаете ли!.. (Взволнованно.) Это замечательное дело!

Т а д е у ш. Вы думаете?

П е ж х а л а. Еще спрашиваете! Как это никому раньше в голову не пришло! Мозг человеческий забюрократился, что ли? (Сидящему Тадеушу, взволнованно.) Садитесь, доктор! Сейчас же надо все подробно обсудить. Сразу же, с пылу с жару. И завтра же начнем. Садитесь.

В дверях появляется С о ф ь я.

С о ф ь я. Пан доктор! Вас вызывают в приемный покой.

П е ж х а л а. А! Черт возьми!

Т а д е у ш. Простите! (Встает.) Хорошо, сестра, сейчас приду.

П е ж х а л а. Но как же… Доктор!

Т а д е у ш (разводит руками). Вызывают! (Заметив огорчение Пежхалы, дружелюбно.) Если хотите, можете подождать меня здесь. (Уходит.)

П е ж х а л а (Софье, стремительно, с тем же запалом). Знаешь, какой он, этот ваш доктор? (Поднимает кверху большой палец.) Во какой!

С о ф ь я. Что это с тобой произошло? Когда он тебя перевязывал, ты злился, что он не отпустил тебя.

П е ж х а л а. Это все ерунда! Жаль, конечно, что не отпустили человека на конференцию. Зато мы здесь такое придумали, — комар носу не подточит! (С возрастающим возбуждением.) Говорят, что Осинский — хороший врач. Но это еще не все. Знаешь, кто он? Он… он… (подыскивает слово) врач-передовик! Вот кто! И вообще такой парень, знаешь ли…

С о ф ь я (улыбаясь). Я-то знаю. Я ведь с ним работаю.

П е ж х а л а. Вот! (Вдруг нахмурился. Неуверенно.) Только вот что, Зоська…

С о ф ь я. Что такое?

П е ж х а л а. Вроде как бы… Эта твоя работа… Люди уже болтают разные глупости…

Софья хмурится.

(С возрастающим смущением.) …будто ты нарочно меняешь часы дежурства… И… Меня это не касается, ты уже взрослая… Но с чего бы людям языками трепать?.. А ты состоишь в организации… И вообще девушка… Ну, сама понимаешь…

С о ф ь я (вспыхнув). Понимаю, что ты дурень! (Со злостью.) И вообще — не лезь не в свое дело.

П е ж х а л а. Но если…

С о ф ь я (передразнивает). «Если, если!..» Кто-то брякнул тебе глупость, а ты с ней сразу ко мне. Не знаешь ты, что доктор по ночам занимается со мной? Что он готовит меня на медицинский? И, в конце концов, тебя это действительно не касается…

П е ж х а л а. Зоська!

С о ф ь я (чуть не плачет от возмущения). Дурень ты! Понимаешь? Дурень!

В дверь стучат.

Софья и Пежхала умолкают. Смотрят на дверь.

(Стараясь овладеть своим голосом.) Войдите.

Входит Д о м б е к, широкоплечий сорокалетний человек, в пальто, с кепкой в руке.

П е ж х а л а (радостно). Домбек!

Д о м б е к. Как ты себя чувствуешь? А доктора нет?

П е ж х а л а. Вышел. (Подбегает к Домбеку.) Ну рассказывайте! Что там было?

Д о м б е к (смеется). Погоди! Вот горячка! (Софье.) Я хотел вернуть доктору пропуск. Может, ты ему передашь?

С о ф ь я (протягивает руку). Давайте.

Д о м б е к (пристально смотрит на Софью). Что с тобой?

С о ф ь я. Ничего.

Д о м б е к (переводит взгляд на Пежхалу). Ты чем-нибудь огорчил ее, Вацек?

П е ж х а л а (глядя в сторону). Еще чего!

Д о м б е к (шутливо грозит пальцем). Смотри! Ты должен ее уважать. Теперь она тебе вдвойне сестра. Не только родная, но и больничная.

П е ж х а л а (лишь бы отделаться). Ладно, ладно… (Оживленно.) Скажи лучше, как это было? Узнал он вас?

Д о м б е к. Кто? (Улыбается.) Конечно, узнал. После Испании мы с ним уже несколько раз встречались.

П е ж х а л а. И что? И что?

Д о м б е к. Успокойся. Иди в палату. Я переоденусь и зайду к тебе.

П е ж х а л а (загораживает Домбеку путь). Только один вопрос. О лесопильном был разговор или не было?

Д о м б е к. Был, был… (Дружески подталкивает Пежхалу к дверям.) Иди же. В палате я тебе все расскажу.

П е ж х а л а (послушно позволяет себя увести). И я вам кое-что сообщу. Хо! Глаза на лоб полезут! (Не выдержав, на полпути оборачивается к Домбеку.) Конец заболеваниям на лесопилке!

Д о м б е к (подталкивает Пежхалу к двери). Да? Ну и прекрасно!

П е ж х а л а. Никакой Варшавы не будем ждать. Доктор нам поможет.

Д о м б е к (схватывает Пежхалу за руку). Какой доктор?

П е ж х а л а. Осинский! (Заметив впечатление, произведенное этим известием на Домбека, торжествующе.) А? Что? Зацепило вас?

Д о м б е к. Подожди. Он сам тебе это предложил?

П е ж х а л а. Вот вопрос! Конечно, сам! Я бы до этого не додумался. А вы, может, полагаете, что это только разговорчики? (Задирает голову.) Ну, доложу вам — история! (Снова торжествующе.) Что вы на это скажете?

Д о м б е к. Что скажу? (Поднимает глаза на Пежхалу.) Должно быть, это хорошо, Вацек. Даже очень хорошо.

В дверях появляется А н н а.

А н н а. О, простите! Доктор куда-то вышел?

С о ф ь я. Да.

Анна нерешительно остановилась на пороге.

Д о м б е к. Пойдем, Вацек. Нам пора уже. Скоро потушат свет в палатах. (Подталкивает Пежхалу к выходу.) Спокойной ночи.

Оба уходят. Молчание.

А н н а (входит в комнату). Не знаете, сестра, скоро ли вернется доктор?

С о ф ь я. Вероятно. Его вызвали в приемный покой.

Опять молчание.

А н н а (быстрым, оценивающим взглядом смерила Софью с ног до головы. Подходит к окну). Страшная метель.

С о ф ь я. Да, ужасная. (Пауза.) Извините меня. (Направляется к перевязочной.)

А н н а (быстро обернувшись к Софье). Убегаете, сестра?

С о ф ь я. Нужно заглянуть в перевязочную.

А н н а. Жаль. Даже не поговорили… Странно, сестра, я не могу вспомнить ваше лицо. А ведь в этом городе все знали друг друга. Сестру Янину, например, я отлично помню.

С о ф ь я. Я жила в другом районе. А кроме того, разница в возрасте…

А н н а (небрежно). Не такая уж большая…

Софья пожимает плечами.

Из холла быстро входит Т а д е у ш.

Т а д е у ш. Сестра! (Замечает Анну.) Ах, ты уже здесь? Садись. (Направляясь к умывальнику, говорит Софье.) Сестра, поищите где-нибудь сестру Янину. Я принял больного, а ее не могу найти.

С о ф ь я. Хорошо, пан доктор.

Т а д е у ш. Пусть она даст больному пантопон с атропином. И грелку на правое подреберье.

С о ф ь я (в дверях). Печеночные колики?

Т а д е у ш (улыбнувшись). Совершенно верно.

С о ф ь я уходит.

(Продолжает мыть руки. Он в отличном настроении.) Рвется к медицине. Способная девушка.

А н н а (холодно). Да?

Т а д е у ш. И даже очень. (Повернувшись к Анне.) А ты до сих пор была у Махцевича?

А н н а. Откуда ты знаешь?

Т а д е у ш. Клысева мне сказала.

А н н а. Ах, Клысева…

Т а д е у ш. Чудесный старик! Я его в самом деле искренне полюбил.

А н н а (рассеянно). Кого? Ах, да. Он тебя тоже очень любит. Но если бы ты его знал раньше! Какой это был очаровательный человек! Знаток женщин, ценитель искусства… А теперь я едва узнаю его… Понимаю, он пережил большую трагедию, но так измениться… Это правда, что он пьет по ночам?..

Т а д е у ш (помрачнев). Не знаю.

А н н а. Тетка мне говорила. А квартира его — настоящий музей. (С отвращением.) Это ужасно! Жить только памятью о мертвом. Ты слыхал об этой истории?

Т а д е у ш (медленно вешает полотенце. Не глядя на Анну). Слыхал.

А н н а. Он обожал своего сына. А мальчик так глупо погиб… Взяли его после защиты диплома в армию… И где-то на опушке леса. Он даже не был коммунистом.

Тадеуш стоит у окна, повернувшись спиной к комнате.

Я думала, что они убивали только партийных.

Т а д е у ш. Анна!

А н н а. Что такое?

Тадеуш не отвечает.

А н н а (после небольшой паузы). Ты слишком впечатлителен. Ты-то ведь не имел отношения к такого рода делам. Ты ведь не стрелял.

Т а д е у ш (резко). Перестань! Как ты иногда не понимаешь…

А н н а. Я понимаю одно: ты слишком чувствителен. (Поднявшись, подходит к Тадеушу, кладет ему голову на плечо. Иным тоном.) Ну довольно, довольно, Тадик! Прости меня. (После паузы.) Трудное у тебя дежурство?

Т а д е у ш (не поворачивая головы). Так себе.

А н н а. Оказывается, тебя вызывали к больному. И ты все время был занят?

Т а д е у ш (так же). Да… пожалуй…

А н н а. А у тебя… нашлась минута подумать о моей просьбе?

Тадеуш сурово взглянул на Анну, затем снова отвернулся к окну.

Знаешь… Махцевич так любезен… В этом отношении он не изменился… Он обещал заменить тебя на часок. (Поспешно.) Я ему сказала, что сильная метель… и я хотела бы, чтобы ты проводил меня.

Т а д е у ш. Мы решили больше не касаться этой темы, Анна.

А н н а. Я не обещала.

Тадеуш сжал губы.

(Отходит от него.) Нет, все-таки поговорим об этом. Сейчас это просто необходимо — я вижу, в каком состоянии твои нервы.

Т а д е у ш. Уверяю тебя, они в превосходном состоянии, пока ты не дергаешь меня.

А н н а. О! Я относилась к тебе как к капризному ребенку. Я сдалась еще в Варшаве, когда ты отказался хлопотать о своем деле в высших инстанциях. И что же? В результате ты, по милости какого-то пана Броша, торчишь в провинциальной больнице… Ты! Хирург, которому еще два года назад прочили кафедру в варшавской клинике!

Т а д е у ш (саркастично). Ах вот в чем дело!

А н н а. Речь идет о твоем будущем! О нашем с тобой будущем! Свой старый долг ты оплатил с лихвой. Теперь ты имеешь право на нормальную жизнь…

Тадеуш стремительно поворачивается к ней.

Знаю, ты не любишь об этом говорить. Кто знает? Может быть, тетка права? Может, тебе и это запретили? Все несправедливо. Два года жизни отняли у тебя только за то, что ты оказывал врачебную помощь. И когда? Сразу после войны. В то время, когда тысячи патриотов…

Т а д е у ш (кричит). Довольно! (Пауза.) Прошу тебя, Анна. Уйди!

А н н а (онемела на мгновение. Сощурив глаза, враждебно). Вот как?

Т а д е у ш (овладел собой, отходит от окна, пытается говорить сердечным, убеждающим тоном). Послушай, Аня! Зачем ты так упорно меня мучаешь?.. И себя мучаешь?.. Почему ты не позволяешь нам обоим забыть? Ведь все хорошо теперь. Наконец-то хорошо! Неужели ты не понимаешь? Я снова стал обыкновенным человеком среди обыкновенных людей… Могу улыбаться им, могу смотреть им в глаза, не опасаясь, что в глубине их зрачков прочту недоверие, смущение или еще что-нибудь такое, что в продолжение многих месяцев заставляло меня отводить глаза. У меня работа… больница. Я снова стал врачом… Только врачом — ничего больше. Я нужен… (Лицо его светлеет.) Знаешь? Вот сегодня, например… У меня такая радость… (Обрывает.) Нет, ты этого все равно не поймешь. Но поверь мне: я чувствую себя выздоравливающим. После длительной болезни я снова возвращаюсь к здоровью, к жизни…

А н н а. И тебе этого достаточно?

Т а д е у ш (горячо). Вполне! Ни о чем больше не хочу знать. (Помрачнев.) Но если бы даже… Знай, что и тогда я к нему не пошел бы… (С некоторые замешательством.) Не умею я разговаривать с такими людьми… Не понимаю их… Нехорошая была бы встреча… Мы не нашли бы общего языка… И симпатии друг к другу мы не почувствовали бы…

А н н а. Какая чушь!

Т а д е у ш (сразу остыл. Сдержанно). Для тебя, быть может, и чушь… Но тем не менее это так.

А н н а (вскакивает со стула). Хорошо! В таком случае я сама к нему пойду.

Тадеуш поражен.

(Схватила сумочку.) Да! Пойду! Я, к счастью, лишена твоего глупого упрямства. (Быстро идет к дверям.)

Т а д е у ш. Анна! Анна! (Выбегает из-за письменного стола.) Остановись, Анна! Я запрещаю тебе!

В дверях появляется Б р о ш, сорокалетний лысеющий блондин. А н н а быстро проходит мимо него.

(Не обращая внимания на Броша.) Анна! (Выбегает за невестой в холл.)

Брош, стоя на пороге, наблюдает. Вынимает из кармана папиросу. На его лице липкая, неприятная улыбка. Из холла доносятся голоса Анны и Тадеуша. Однако слов нельзя разобрать. Длится это недолго. Голоса умолкают. Хлопает дверь. Тадеуш возвращается.

Б р о ш (все с той же улыбкой). Небольшая размолвка между женихом и невестой?

Тадеуш, взглянув на Броша, как на неодушевленный предмет, направляется к письменному столу.

(Поспешно.) Впрочем, извините. Я человек тактичный. В чужие дела не вмешиваюсь.

Т а д е у ш (сидя за письменным столом, сухо). Чем могу служить?

Б р о ш (поднял руку, словно защищаясь). Ничем, доктор, ничем! Я просто так зашел к вам… Проведать на дежурстве.

Т а д е у ш (сухо). Спасибо.

Б р о ш. Не за что. Это почти обязанность… После конференции я еще немного поработал… Понимаете, надо же что-нибудь в честь второго съезда…

В дверях операционной появляется С о ф ь я.

Добрый вечер, сестра. (Тадеушу.) Дежурите с нашей Зосей? О, в таком случае у вас будет спокойное дежурство. Прекрасный работник. Ее можно хвалить в глаза — такую похвалами не испортишь. Как же! Передовик! Года два тому назад она была на слете в Варшаве. Ведь так, сестра?

С о ф ь я. Была.

Б р о ш. Великолепное зрелище, наверно. И вообще — Варшава! А вы, доктор, видели слет?

Т а д е у ш. Нет.

Б р о ш. Ах, правда! Простите, я совсем забыл! Ну что же. Пора идти домой. Жить-поживать. Спокойной ночи, доктор.

Тадеуш наклоняет голову.

Спокойной ночи, сестра. (Уходит.)

Длительное молчание. Только теперь отчетливо слышны звуки гармоники, давно уже доносившиеся с верхнего этажа; кто-то ловко, с переливами, играет «Прифронтовой вальс».

С о ф ь я. Я хотела спросить вас: когда мы начнем обход?

Т а д е у ш. Обход? Минут через пятнадцать примерно. Я немного устал.

С о ф ь я (взглядом указывает на потолок). Это наш горе-музыкант всегда выбирает такое время. Может, унять его?

Т а д е у ш (развязывает завязки халата. Утомленно). Пусть играет… До обхода…

Снова молчание.

С о ф ь я. Может, потушить свет? У вас отдохнут глаза.

Т а д е у ш. Хорошо, сестра. Потушите.

Софья подходит к выключателю. В тот момент, когда она собирается его повернуть, в окно ударяет сноп света. Одновременно доносится рокот автомобиля. Слышен лязг тормозов. Гармоника затихает на половине такта. Софья подбегает к окну.

(Поворачивает голову в ту же сторону.) Кого-то привезли?

С о ф ь я. Да.

Тадеуш, поднимается со стула. Становится позади Софьи. Оба смотрят на улицу. Слышен гул голосов. Затем раздаются грузные шаги людей, несущих, видимо, что-то тяжелое. С о ф ь я бежит к двери, выбегает в холл. Тадеуш торопливо завязывает тесемки халата. Прислушиваясь, идет к двери.

Голос Броша: «Осторожно! Осторожно! Сюда! Налево!» Стук открываемых поблизости дверей. Шарканье ног. Т а д е у ш, понимает, куда понесли больного, и уходит в перевязочную. Почти в ту же секунду в дежурку влетает из коридора В е л ь г о ш, широкоплечий человек лет тридцати, в кожаной куртке и в сапогах. За ним в дверь проскользнул Б р о ш.

В е л ь г о ш (запыхавшись). Где доктор?

Б р о ш (быстро оглядывается). Подождите-ка. Может быть, уже там. (Подходит к двери перевязочной, приоткрывает ее и снова закрывает.) Он там!

В е л ь г о ш. Осматривает?

Б р о ш. Да. Успокойтесь, товарищ! Присядьте.

Из вестибюля вбегает К л ы с е в а.

Клысева, сбегайте за доктором Махцевичем! Живо, живо! Без разговоров!

К л ы с е в а исчезает.

Садитесь-ка, товарищ!

В е л ь г о ш (падает на стул). Ах, черт побери!

Б р о ш. Скажите, когда же это случилось? Ведь на конференции он был еще совершенно здоров!

В е л ь г о ш. Был! Ух! Дайте отдышаться. Вез я его, понимаете, на квартиру. Домбек в больнице, пришлось мне… Уже в автомобиле у него начались боли… (Показывает.) Где-то тут… А потом вдруг началось, словно черти его… По лестнице он еще кое-как поднялся, а уж дома… Есть тут где-нибудь телефон?

Б р о ш. У меня в кабинете. Пожалуйста.

В е л ь г о ш. Сейчас!.. Надо позвонить в Центральный Комитет… сообщить… Ах, черт возьми! Такой случай!..

Б р о ш. Да!

В е л ь г о ш. А может, ничего опасного? А? Как вы думаете?

Брош пожимает плечами.

Я свою руку дал бы отрезать… Это такой человек, должен вам сказать! Кто у вас сегодня дежурит? Галинский? Махцевич?

Б р о ш. Галинский болен, а Махцевич… Со всего района съехались… Пришлось установить особое дежурство хирурга…

В е л ь г о ш (нетерпеливо). Так кто же?

Б р о ш. Осинский дежурит.

В е л ь г о ш (нахмурился). Осинский? (Машет рукой.) Все равно! Только бы не нашел чего-нибудь скверного.

Б р о ш. Еще бы!

Быстро входит Т а д е у ш.

В е л ь г о ш (вскакивает со стула). Ну что, доктор? Говорите!

Т а д е у ш (направляется к шкафчику). Счастье, что вовремя привезли больного.

В е л ь г о ш (побледнев). То есть?

Т а д е у ш (ищет что-то в шкафчике). Острый приступ аппендицита. Может быть, даже прободение. Нужна немедленная операция. (Закрывает шкафчик; с ампулой в руках возвращается в перевязочную.)

Вельгош и Брош молча смотрят друг на друга.

В е л ь г о ш (изменившимся голосом). Слышали?

Б р о ш. Слышал. Действительно, незадача.

В е л ь г о ш. Это больше чем незадача. (Опустив голову, шагает по комнате, напряженно о чем-то размышляя. Проходя мимо неплотно закрытой двери в перевязочную, заглядывает в нее и видит нечто такое, что смягчает выражение его лица. Подзывает жестом.) Доктор!

Входит М а х ц е в и ч.

(Предупреждая приветствия.) Привет, привет! Послушайте, доктор! Хирург сказал, что нужна немедленная операция.

М а х ц е в и ч. Значит, в самом деле нужна.

В е л ь г о ш. И он, стало быть, сразу будет резать?

М а х ц е в и ч (снисходительно улыбаясь). Ну, не сразу. Еще должен пройти шок, в котором находится больной. Затем будут готовить его к операции.

Б р о ш (сообразив, быстро подхватывает). И еще мытье рук… наркоз… Может около часа пройти, не правда ли?

М а х ц е в и ч. Немножко меньше, немножко больше.

Брош вопросительно смотрит на Вельгоша.

В е л ь г о ш (что-то решив). Так!

Входит Т а д е у ш.

(Брошу.) Можно вас на минуточку, товарищ!

В е л ь г о ш и Б р о ш уходят.

М а х ц е в и ч (дружески). Ну что там, коллега?

Т а д е у ш (моет руки). Сильное защитное напряжение мускулов. Разлитое… Наверно, все-таки прободение…

М а х ц е в и ч. И я так думаю. Хотите, помогу вам при наркозе?

Т а д е у ш. Буду вам очень благодарен. В таких случаях я всегда предпочитаю врача, чем сестру.

М а х ц е в и ч. Значит, договорились. Схожу только выпью кофе и сейчас же спущусь. А может, и вам прислать чашечку? Это хорошо подкрепляет.

Тадеуш, благодарно улыбается.

М а х ц е в и ч (сердечно похлопав Тадеуша по плечу). Вот и отлично. Сейчас Клысева вам принесет. Ну, коллега, желаю успеха. Впрочем, увидимся в операционной. (Уходит.)

Входит С о ф ь я.

Т а д е у ш. Сестра, вы распорядились перенести больного в операционную?

С о ф ь я. Да.

Т а д е у ш. Сделайте ему укол, сестра. Ту ампулу, что я вам дал.

Софья идет к двери.

В комнату вбегает Я н и н а.

Я н и н а. Это правда, что привезли?..

Т а д е у ш (обрывает). Правда! Вы, сестра, приготовьте все в своем отделении, а затем мойте руки. Поможете давать наркоз. (Софье.) Сестра Софья!

Возвращается В е л ь г о ш.

(Софье.) Все для вскрытия брюшной полости.

Софья убегает.

В е л ь г о ш. Минуточку, доктор!

Т а д е у ш (нетерпеливо). Сейчас! (Янине.) Наркоз — эфирная маска.

Я н и н а уходит.

(Вытирает руки.) Теперь слушаю.

В е л ь г о ш (не глядя на Тадеуша). Видите ли, доктор… Мы пока воздержимся от операции.

Т а д е у ш (застыл с полотенцем в руках). То есть как это — воздержимся?

В е л ь г о ш (так же). Очень просто.

Т а д е у ш (быстро, как человек, который уловил какую-то мысль и ищет ее подтверждения). А! Понимаю. Так поступает большинство родных, близких… Думают, что, может, само пройдет… Но это не так. В данном случае оперативное вмешательство неизбежно. Впрочем, для беспокойства нет оснований… Если только…

В е л ь г о ш. Мы не понимаем друг друга… (С замешательством, видно, что ему трудно вести этот разговор.) Товарищ Брош сейчас посылает машину в Бруйск.

Т а д е у ш. В Бруйск?

Вельгош молчит.

(Глухо.) Вы были правы. Я действительно не совсем понимаю…

В е л ь г о ш (помедлив). Это довольно трудно объяснить… но если необходимо… (Поднимает глаза на Тадеуша.) Лучше будет, если этого пациента не вы будете оперировать.

Т а д е у ш. Не я?

Некоторое время они смотрят друг на друга.

(Медленно отводит взор, говорит деревянным голосом.) Ах вот что…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Холл больницы, за которым видна уходящая в глубину остальная часть здания.

Боковые стены, выложены деревянной панелью. Слева две двери: одна на улицу, другая в канцелярию. Дверь справа ведет в комнату дежурного врача, в которой происходило первое действие.

Пол покрыт ковром. Посередине, немного ближе к канцелярии, круглый столик с газетами и несколько стульев. Два стоящих друг против друга кресла в глубине образуют как бы границу, где кончается холл и начинается дальнейшая часть здания. Эта часть отделена от холла широкой ступенькой, расположена несколько выше и образует что-то вроде ниши, почти всю заднюю стену которой занимает матовое стекло операционной. Слева и справа — два начальных отрезка уходящих в стороны, коридоров.

Когда поднимается занавес, из-за неплотно прикрытой двери канцелярии доносится взволнованный голос Броша.

В кресле слева сидит В е л ь г о ш. Он нервно курит папиросу. Голос Броша: «Алло! Алло!.. Что?.. С Варшавой закончено! Уже давно закончено! Теперь дайте Бруйск!.. Что? Бруйск!»

Вельгош, поднявшись с кресла, подходит к двери. Слушает. Опять раздается голос Броша: «Сколько раз вам повторять? Коргут. Доктор Коргут. По буквам: Кристина, Ольга… Да-да! Коргут!.. Что?.. (Пауза.) Хорошо. Только скорей. Жду».

Стукнула положенная на рычаг телефонная трубка. Вельгош, отойдя от двери, шагает по холлу. В двери канцелярии появляется Б р о ш.

Б р о ш. На линии полная неразбериха… Но скоро, наверно, дадут.

В е л ь г о ш. Чертова вьюга!

Б р о ш. Думается, из-за нее! Возможно. Однако нервничать нет оснований. В крайнем случае шофер сам ему все объяснит.

В е л ь г о ш (остановился). А вы уверены, что он его застанет?

Б р о ш. В такую погоду? Ну, знаете!

Вельгош опять зашагал.

Да и водитель ваш — парень сообразительный. Уж он-то его разыщет.

В е л ь г о ш (как бы про себя). Тридцать четыре километра!

Б р о ш (понял, подхватил). Всего, стало быть, шестьдесят восемь. Но дорога прекрасная. Ваша машина обернется в какой-нибудь час.

Вельгош, молча шагает по холлу.

Во всяком случае, товарищ, вы приняли правильное решение. Безусловно правильное. Удивляюсь, как мне самому это сразу не пришло в голову. Конечно, эта спешка и волнение.

В е л ь г о ш (перебивает). Домбек сказал, что спустится?

Б р о ш. Домбек? Да.

Вельгош снова шагает.

Я правильно сделал, что известил его?

В е л ь г о ш (хмуро). Ну конечно.

Б р о ш. Он должен скоро быть. (После паузы.) Опять же, что касается Осинского…

В е л ь г о ш (раздраженно). Довольно об этом.

Б р о ш. Почему? Это, конечно, неприятное дело, но не думаю, чтобы следовало опасаться разговора о нем.

В е л ь г о ш (нетерпеливо). Не сейчас, товарищ! Не сейчас!

Б р о ш. Как хотите… Кстати, вы мне даже не сказали, как он себя вел.

Вельгош, не понимая, смотрит на Броша.

Ну Осинский! Когда вы ему сообщили о своем решении…

В е л ь г о ш (брюзгливо). Я уже говорил вам.

Б р о ш. Лишь в общих чертах. Неужели, в самом деле, вы ничего не можете добавить? Он не возражал, не требовал объяснений?

В е л ь г о ш (обрывает его). Оставьте эту тему! Разговор был не из приятных.

Б р о ш. Для него — безусловно.

В е л ь г о ш. Не только для него.

Б р о ш (легко). Ну, знаете ли, товарищ! Незачем, по-моему, так близко принимать это к сердцу. Человек с таким прошлым… Осинский, видите ли, всегда был для меня проблемой. Вы должны признать, что не так уж приятно работать под одной крышей с подобным субъектом. Но после смерти старика Грабовского мы оказались в безвыходном положении. Больница осталась без хирурга! Не только больница, весь город! В нашу дыру никто не стремился… А Осинский, что ни говорите, — хороший специалист… Кроме того, у него было направление из Министерства здравоохранения. Да, товарищ! Было! Он даже показывал его Домбеку.

В е л ь г о ш (остановился. Раздраженно). Зачем вы все это мне говорите?

Б р о ш (равнодушно). Просто так. Я хочу, чтобы вам все было ясно.

В е л ь г о ш (нетерпеливо пожимает плечами). Лучше попытайтесь еще раз позвонить. И взгляните в операционную… Выясните, как он себя чувствует.

Б р о ш. Но вы же знаете, что он спит после укола. Если бы что-нибудь изменилось, сестра сообщила бы. (Замечает на лице Вельгоша гримасу нетерпения. Торопливо.) Конечно, если вы желаете, можно проверить. (Идет в глубь здания.)

В е л ь г о ш. И выясните также: не понадобится ли переливание крови. На всякий случай — у меня группа «0».

Б р о ш (останавливается). Вот это уже лишнее, товарищ! Наша больница имеет достаточный запас консервированной крови, и…

В е л ь г о ш (грубо обрывает его). Да идите же, идите!

Б р о ш уходит в операционную. Вельгош некоторое время стоит задумавшись. Затем подходит к входной двери. Приоткрывает ее. Врывается завывание метели. Слышны быстрые шаги. Справа из коридора входит Д о м б е к.

В е л ь г о ш (захлопнув дверь, с облегчением). Наконец-то! Насилу вас дождался. (Идет навстречу.) Вы уже все знаете? Да?

Д о м б е к (спускается в холл). Знаю.

В е л ь г о ш (взяв Домбека под руку, ведет его к столу). Вот несчастье! А? Еще эта собачья погода! Однако вы не волнуйтесь. Главное сделано. В Варшаву сообщено по телефону, машина послана. Только вот разговора с Бруйском нам пока еще не дали…

Д о м б е к (повторяет). Не дали…

В е л ь г о ш. Да, но… (Замолчал, заметив пристальный взгляд Домбека.)

Д о м б е к. Слушайте, Вельгош! Это ваше решение?

Вельгош смотрит на него не понимая.

Ваше или Цека?

В е л ь г о ш (растерянно). Ясно, что мое. В Цека я не сообщал о подробностях.

Д о м б е к (как бы про себя). Жаль! (Опять взглянул на Вельгоша.) А вы хорошо это продумали?

Вельгош не отвечает. Стоя неподвижно, смотрит на Домбека.

Ну вот это свое решение. Вы уверены, что оно правильное?

В е л ь г о ш (изменившимся голосом). А вы, значит… У вас на этот счет есть сомнение?

Д о м б е к. Сомнение? (Спокойно.) Я считаю, что вы должны немедленно отменить свое распоряжение.

Вельгош остолбенел.

Да, Вельгош. Немедленно. Пока не поздно.

В е л ь г о ш. Знаете, Домбек…

Д о м б е к. Что?

В е л ь г о ш (глухо). Ничего. Только… Не думал я, что вы станете на такую точку зрения.

Д о м б е к. Должен вам сказать, что ваша точка зрения меня еще больше удивила. (Вспылив.) Что вас толкнуло на этот шаг, Вельгош? Почему вы запретили Осинскому оперировать?

В е л ь г о ш (глухо). Ж вы об этом спрашиваете?

Д о м б е к. Вынужден. Потому что не понимаю. Если бы кто-нибудь другой… Но вы? Вы?! Человек с ясной головой, без предубеждений, дельный работник! Вы, наверно, сами не можете объяснить причину своего поступка.

В е л ь г о ш (глядя в сторону). Вы думаете?

Д о м б е к. Конечно. Объяснить можно только продуманный шаг. Имеющий основания.

В е л ь г о ш. А мое решение, по-вашему, не имело оснований?

Д о м б е к. Никаких! (Горячо.) Почему вы нанесли человеку такое оскорбление? Я ведь знаю ваше отношение к подобным делам. Помню, как вы проклинали всех этих глупцов, перестраховщиков… А сейчас… В такую минуту… Вы нанесли Осинскому такой удар, какой никто до сих пор ему не наносил.

В е л ь г о ш (глухо). Вы все об Осинском!..

Д о м б е к. А о ком же говорить? О нашем товарище, жизнь которого вы собираетесь подвергнуть ненужному риску? Из-за чего? Из-за необоснованного предубеждения? Вы не должны брать на себя такую ответственность! Слышите, Вельгош! Не должны!

В это время на пороге дежурки появляется Т а д е у ш. Под мышкой у него папка с историями болезней, в руке — аппарат для измерения давления крови. Домбек и Вельгош смотрят на него. Настороженное молчание.

Т а д е у ш (приближается к столику. Спокойно, может быть, даже слишком спокойно). Хорошо, что я вас застал… Небольшая формальность… (Кладет на кресло аппарат и опускает руку в карман.) В связи с… с принятым вами решением… я, понятно, не могу нести ответственности за больного… И поэтому… (Подает Домбеку бумагу.) Вот, пожалуйста…

Д о м б е к (не берет бумагу). Что это?

Т а д е у ш (сухо). Здесь ясно написано. Расписка в том, что вы не согласны на операцию.

Д о м б е к (мягко). Может быть, доктор, вы немного подождете с этим?

Т а д е у ш. Зачем? Все ведь уже решено? (Переводит взгляд с одного на другого, как бы ожидая ответа.)

Молчание.

(Снова протягивает бумагу.) Прошу вас. (С горькой усмешкой.) Если вы могли принять решение, то следует также…

В е л ь г о ш (резко перебивает). Давайте! (Размашисто подписывает бумагу.) В порядке?

Т а д е у ш (берет бумагу; в нем словно что-то надломилось. Глухо). Да, в порядке. (При полном молчании поднимается на ступеньку, зовет, обращаясь направо.) Сестра Янина! Обход! (Не ожидая появления сестры, уходит налево.)

Из коридора выбегает сестра Я н и н а. Окинув любопытным взглядом холл, догоняет Тадеуша. Оба скрываются в левой, части здания.

Д о м б е к (после длительной паузы). Почему вы так поступили?

В е л ь г о ш (взглянув на Домбека, совершенно иным, чем прежде, спокойным голосом). Почему? Потому, Домбек, что прав все-таки я.

Д о м б е к. Упрямство?

В е л ь г о ш. Нет. Сознание собственной правоты. (Уверенно.) Не отдам я нашего товарища в руки человека, который полон ненависти…

Д о м б е к. Вельгош, поймите!

В е л ь г о ш (останавливает его движением руки). Оставьте, Домбек. Вы знаете, как глубоко я вас уважаю… как доверяю вашему мнению… Но в данном случае я не изменю решения! И никто меня не заставит… (Подчеркнуто.) За нашего товарища отвечаю я! И решение принял я правильное и обоснованное.

Слышны быстрые шаги. Из левого коридора появляется М а х ц е в и ч. Он крайне возбужден.

М а х ц е в и ч. Господа! Что случилось? Это правда, что отменили операцию?

В е л ь г о ш (не сразу, решительно). Правда.

М а х ц е в и ч. Это же чистое безумие! Оперативное вмешательство тут необходимо! Эту болезнь нельзя иначе лечить.

В е л ь г о ш (спокойно). Операция будет произведена. Только… оперировать будет не доктор Осинский…

М а х ц е в и ч. А кто? Святой дух?

В е л ь г о ш (так же спокойно). Четверть часа тому назад мы послали машину в Бруйск.

М а х ц е в и ч (переводит изумленный взгляд с одного собеседника на другого; подходит к столику. С трудом сдерживает свое возмущение). Простите, господа… Я далек от того, чтобы дискредитировать коллегу… Но доктор Осинский как хирург не хуже… наоборот…

В е л ь г о ш. Бывают случаи, когда приходится считаться не только с квалификацией специалиста…

М а х ц е в и ч. Что?

Д о м б е к (решительно). Извините, доктор. (Брошу.) Телефон там?

Б р о ш. Пожалуйста. Я к вашим услугам.

Д о м б е к (останавливает Броша движением руки). Пойдемте, Вельгош. Попробуем дозвониться.

В е л ь г о ш (холодно). Хотите звонить в Варшаву?

Д о м б е к. Если нет другого выхода… Кто-то должен решить этот вопрос. Спорить сейчас не время.

В е л ь г о ш (сухо). Хорошо. Пойдемте. (Уходит в канцелярию. За ним — Домбек.)

Молчание.

М а х ц е в и ч (переводит удивленный взгляд с двери канцелярии на Броша). Пан Брош! Что здесь происходит? Эти люди сошли с ума?

Б р о ш. Все правильно, доктор. Совершенно правильно.

М а х ц е в и ч. Правильно? Вы считаете правильным приглашение другого врача, когда под рукой такой хирург, как Осинский? Этого нельзя понять!

Б р о ш. Непонятно только тому, кто не посвящен в суть дела. Товарищи ничего вам не говорили?

М а х ц е в и ч. О чем?

Б р о ш (присаживается на край стола). Гм… Скверная история. Неприятная. До сих пор все это оставалось между нами… Думали, что так будет лучше. Но если уж обстоятельства так сложились…

М а х ц е в и ч (с досадой и нетерпением). Ну?

Б р о ш (не смущаясь, продолжает). Нет больше надобности соблюдать тайну. (Посмотрев на канцелярию.) Тем более что могут возникнуть расхождения во мнениях — и ваша точка зрения…

М а х ц е в и ч (в бешенстве). Говорите же наконец так, чтобы можно было что-нибудь понять.

Б р о ш (смотрит на Махцевича и вдруг заговорил иным тоном). Знаете ли вы, доктор, кто этот пациент?

М а х ц е в и ч. Знаю. Ну и что?

Б р о ш. Известно ли вам прошлое доктора Осинского? Что он делал, например, последние два года?

М а х ц е в и ч. Работал в какой-то провинциальной больнице. Не задавайте детских вопросов. Вам это так же хорошо известно, как и мне.

Б р о ш. Нет, доктор. В том-то и дело, что это не так. Последние два года доктор Осинский нигде не работал. Последние два года… Осинский сидел в тюрьме.

Махцевич отшатнулся.

Да, доктор! В тюрьме! И по очень некрасивому делу. Политическому!

Из коридора входит Т а д е у ш. Увидел их. С первого взгляда понял, о чем идет речь. Остановился в нерешительности.

(Поспешно.) Вы к кому-нибудь из нас, доктор?

Т а д е у ш (овладел собой). Нет. (Подходит к креслу, наклоняется, чтобы взять аппарат для измерения давления.)

М а х ц е в и ч (с ужасом в голосе). Коллега Осинский!

Тадеуш, застыл на мгновение. Взглянул на Махцевича и отвел глаза. Берет в руки аппарат.

Б р о ш (торопливо). Мы как раз беседовали с доктором о вашем деле. Это неприятно, мучительно… Вам известно наше к вам отношение. Вероятно, вы помните, что после того, что произошло, мы впервые протянули вам руку… а потом…

М а х ц е в и ч. Перестаньте! (Подходит к Осинскому.) Коллега Осинский! Почему вы мне раньше этого не сказали?

Тадеуш молчит, опустив глаза.

Б р о ш (с прежней назойливостью). Я вполне понимаю доктора Осинского. Ему, попросту говоря, хотелось забыть… И чтобы другие забыли… А между тем… (Тадеушу.) В данном случае мы, к сожалению, совершенно бессильны… Тут решают другие факторы. Но, поверьте мне, в сущности, все к лучшему.

Тадеуш бросает на Броша тяжелый взгляд.

Да, доктор. К лучшему. Я понимаю, что это значит для врача… Но, знаете ли… с операцией всякое бывает… Вдруг что-нибудь не удалось бы… А ведь могло бы случиться? И тогда…

Т а д е у ш (сухо). Простите меня, пожалуйста.

Б р о ш. Но, доктор…

Т а д е у ш (отстранив Броша, проходит мимо него. Оборачивается). К сожалению, я не разделяю вашей точки зрения. (Хочет уйти. Задерживает взгляд на Махцевиче. Серьезно, мягко.) Это было не недоверие, дорогой… дорогой мой доктор… (Идет к коридору.)

М а х ц е в и ч. Коллега! (Идет за Тадеушем.) Коллега Осинский.

Т а д е у ш, не отвечая, уходит.

Б р о ш (наблюдавший за ним). Минуточку, доктор! Я бы посоветовал вам подумать, прежде чем действовать. Вам еще неизвестны некоторые подробности, а потому… (Изменив тон.) Осинский раздражен. Ничего удивительного! В таком душевном состоянии трудно рассуждать логично. Но я думаю так, как ему сказал. В конце концов — так лучше. И для него лучше и для больницы.

М а х ц е в и ч. Лучше? Вы считаете, что для врача такое… может быть лучше?

Б р о ш (прерывает его). Да, считаю! Мы с вами часто расходимся во взглядах, на многое смотрим по-разному, но в данном случае, полагаю, мы должны действовать согласованно. (Подчеркнуто.) Его в самом деле не следует допускать к этой операции. Вдруг что-нибудь случится?.. Ну, вы понимаете? Какой-нибудь недосмотр… Тогда сразу — прокуратура, допросы, расследование. И Осинскому это было бы не так уж полезно, а для больницы… (Машет рукой. Категорически.) На таком деле легко сломать себе шею.

М а х ц е в и ч. В моем возрасте уже не занимаются спортом, пан Брош. Мне сломать шею — не угрожает. (Решительно направляется к канцелярии.)

Брош хочет что-то сказать, но в это время входит В е л ь г о ш.

(Решительно.) Господа!

В е л ь г о ш (потерявший свое прежнее самообладание). Сейчас! (Брошу.) Товарищ Брош!..

М а х ц е в и ч. Нет! Сначала вы должны выслушать меня. Если не как старшего по возрасту, то как главного врача больницы. Вы находитесь на моей территории. Здесь я еще имею право голоса. Я уже все знаю, господа!

В дверях появляется Д о м б е к.

Случай действительно неприятный, волнующий… Но какое это имеет отношение к операции? Кто дал вам право смешивать политику с медициной? Нет! Подумать только!.. Что за чудовищные мысли приходят вам в голову; Чего вы боялись? Что Осинский умышленно плохо сделает операцию? Что он убьет вашего товарища?

В е л ь г о ш (с трудом сдерживаясь). Успокойтесь, доктор!

М а х ц е в и ч (кричит). Нет, вы ответьте! Он убьет его?

В е л ь г о ш. Глупости!

М а х ц е в и ч. Так что же тогда? Что?

В е л ь г о ш (разозлившись). Скажите, доктор! Для вас безразлично, кто тот человек, которого вы лечите?

М а х ц е в и ч. Безусловно! Он только больной. И ничего больше.

В е л ь г о ш. А помните, как когда-то давно заболел ваш сын?

Махцевич вздрогнул.

Вы прибежали к нам, в воинскую часть, за врачом. Я не мог этого понять. Как? Вы, превосходный врач, пришли за молодым щенком, только что кончившим курс! А что вы мне ответили? «Ни один врач не лечит своих родных и близких… Он не может быть полностью объективен… У него может дрогнуть рука…». Было так? Или не было?

М а х ц е в и ч (опустив глаза). Это совсем другое дело.

В е л ь г о ш. Нет, доктор! Вы сами знаете, что это то же самое. Если врач видит в пациенте определенного человека, то рука у него может дрогнуть не только от любви…

М а х ц е в и ч. Какое же отношение имеет Осинский к вашему больному?

В е л ь г о ш. Не к нему лично… А к тому делу, которое он собой олицетворяет.

Махцевич, ошеломленный, молчит. Воспользовавшись этим, Вельгош снова поворачивается к Брошу; он хочет что-то сказать, но Махцевич опережает его.

М а х ц е в и ч (упрямо). Это несправедливое предположение. Демагогия! Этим меня никто не убедит. Факты говорят другое. Осинский — врач! Помимо всего и прежде всего — врач! И знает врачебную этику. А врачебная этика не различает политических красок и оттенков. Она велит помогать больному. Да, господа! Каждому больному, кем бы он ни был.

Б р о ш (быстро). Позвольте, позвольте, товарищ! Кем бы он ни был? О, доктор! Осторожней с подобной этикой! Возможно, именно этим доктор Осинский оправдывал на суде свои симпатии к бандам.

М а х ц е в и ч (вздрогнул). К каким бандам?

Б р о ш. К обыкновенным. Лесным. (Поясняя.) Я еще не успел рассказать доктору Махцевичу. (Махцевичу.) Осинский сидел за связь с бандами.

М а х ц е в и ч (схватывает Броша за отвороты пиджака). Вы лжете!

Б р о ш. Доктор!..

М а х ц е в и ч (отпускает Броша, в смятении всматривается в лица присутствующих). …Господа! Это невозможно! Это, вероятно, какая-то ошибка. Осинский был в Варшаве… в клинике… Я видел справки…

Б р о ш. С сорок седьмого до пятидесятого года? Так? А что он делал до этого? Да, доктор! Сотрудничал с бандами. Именно как врач. Могу представить доказательства.

Д о м б е к (молча следивший за происходящим, резко). Это лишнее.

Б р о ш. Почему же? Я считаю, что для главного врача положение должно быть совершенно ясным.

Д о м б е к. Доктор!

М а х ц е в и ч (сгорбившись, идет в глубь холла). Нет-нет! Пожалуйста, оставьте меня… (В полной тишине поднимается на ступеньку. Оборачивается.) Я этого не знал, господа… Не знал… (Уходит в левый коридор.)

Долгое молчание.

Д о м б е к (медленно поворачивается к Брошу). Зачем вы ему это сказали?

Б р о ш. Ну, знаете, товарищ! По-моему, это сразу прояснило положение. Истину все равно не удалось бы скрыть, а у него должна быть своя точка зрения. Ему следовало знать об этом.

Д о м б е к. Это было лишнее. Настолько лишнее, что просто гнусно! (Поворачивается к Брошу спиной.) Уж лучше не говорите об этом.

В е л ь г о ш (Брошу, резко, не глядя на него). Идите вы наконец в кабинет. Там вас уже десять минут ждет снятая трубка.

Б р о ш (возмущенно). Простите, но прежде я должен…

В е л ь г о ш (вспылив). Прежде всего вы должны соединиться с Бруйском. Это сейчас самое важное. На линии почта. Не разъединяйтесь с ней, пока не дадут междугороднюю.

Б р о ш. Что-нибудь случилось?

В е л ь г о ш. Да, случилось! (В бешенстве.) Прошу вас не задавать вопросов! Звоните, бейте тревогу — вы должны любым способом соединиться с Бруйском!

Б р о ш уходит.

Вельгош, потеряв способность владеть собой, со злостью захлопнул за ним дверь. Исподлобья взглянув на Домбека, шагает по холлу.

Д о м б е к. Та-ак! Ну как? Довольны!

Вельгош поежился.

Вот первые результаты вашего решения.

В е л ь г о ш (брюзгливо). Это совсем другое дело.

Д о м б е к. Нет, Вельгош! То самое! И нельзя углублять его. (Изменив тон.) Ну что ж! Нам нужно вернуться к нашему разговору. Я думал; что удастся все уладить как-нибудь иначе, но, коль скоро создалось такое положение…

Вельгош в нетерпении машет рукой.

Я говорю не о Махцевиче. Я говорю о телефоне… Мы предоставлены самим себе. И сами должны решать.

В е л ь г о ш (все время шагает по холлу, скрывает резкостью свое волнение). Я уже решил!

Д о м б е к (спокойно). Не будьте упрямы! (Показывает на канцелярию.) Там всего несколько минут назад вы разговаривали со мной вполне разумно. Сознаюсь… Я слишком поспешно осудил ваше поведение. С вашей точки зрения вы имели основание принять такое решение, но… Вы все строите на том, что Осинский враждебно относится ко всему, что у нас делается… Чуть ли не с ненавистью… А если вы ошибаетесь? Если все это совсем не так?

В е л ь г о ш (пожимает плечами). Не так? Бросьте! Я вам уже говорил…

Д о м б е к. Слишком мало доказательств, чтобы меня убедить. То, что он помогал когда-то бандам…

В е л ь г о ш (стремительно). Хорошо! К черту банды! Это было восемь лет назад. Но потом, Домбек! Потом! Тюрьма! Два года тюрьмы! После того как уже спокойно, казалось бы, работал? Думаете, не засела заноза у такого субъекта? Не считает он себя обиженным? И за решеткой он размышлял о любви к народной власти? Не ангелами они выходят из тюрьмы! (Останавливает его жестом.) Знаю, что вы мне скажете. Уже говорили. Выходят люди, которым надо помочь. И мы помогали! Помогали, пока было возможно.

Д о м б е к. Кто — мы? Мы — Домбек и Вельгош? Или мы — все наше общество?

В е л ь г о ш (так же стремительно). Вот в чем главная суть! Может ли относиться сочувственно к тому, что у нас делается… к нашим людям… человек, с которым все это произошло? Знаете ли вы историю Осинского за последние месяцы? Знаете, что с ним вытворяли? Хотел вернуться в клинику — не приняли; пробовал зацепиться в «Скорой помощи» — выгнали! Отовсюду выгоняли, как только знакомились с анкетой. Били парня, били…

Д о м б е к (ухватившись за эти слова). А теперь и мы его по темени! Еще больней! Еще чувствительней! Одумайтесь, Вельгош!

В е л ь г о ш (жестко). Это не наша вина. Мы сталкиваемся уже с последствиями. (С отчаянием.) Поймите, Домбек! Дело тут не в той или иной точке зрения! Речь идет о жизни человека!

Д о м б е к. Ошибаетесь! Речь идет о жизни двух людей.

В е л ь г о ш (неохотно). Преувеличиваете.

Д о м б е к. Разве? По-вашему, после такого удара Осинский сможет еще оправиться? Ранить смертельно — это значит убить!

В е л ь г о ш (неуверенно). Какая же это смертельная рана? Останется… Будет и дальше работать…

Д о м б е к. После всего? Вы сами не верите в то, что говорите!

Вельгош молчит.

(Подчеркнуто.) О жизни двух людей идет речь, Вельгош.

В е л ь г о ш. Ну и пусть так! Для меня важен только один.

Д о м б е к. А другой?

Вельгош, не отвечая, ходит по холлу.

Между прочим, почему вы так наивно рассуждаете? Будто не знаете, кто для меня тот человек? Он для меня гораздо больше, чем партийный товарищ! Почти брат! Неужели вы думаете, я подверг бы опасности его жизнь, если бы не был уверен, что вы ошибаетесь!

В е л ь г о ш (горячо). Уверенность? Какая же у вас может быть уверенность, Домбек? Вы побывали в шкуре этого парня? Осмотрели его изнутри?

Д о м б е к (серьезно). У нас есть такая возможность, Вельгош.

Вельгош, запнувшись, изумленно смотрит на Домбека.

Наши глаза, уши и сердце.

Вельгош пожимает плечами.

Не пожимайте плечами. Это не только красивые слова. Я вовсе не утверждаю, что мы должны прижимать к груди всех тех, что вышли из тюрьмы. Но мы должны обладать умением видеть их, слышать, что они говорят, понимать их чувства. Тогда эти люди перестанут быть для нас только анкетами с пометками о понесенном наказании. Они для нас станут людьми, которые часто хотят вернуться…

Вельгош шагает по холлу.

(Мягко.) Вы долго пробыли в районе, Вельгош, вам не приходилось сталкиваться с Осинским… Вы не могли наблюдать. А я был здесь, я говорил с ним… с людьми, которые его окружают. И я знаю, что он хочет быть с нами. Слышите? У меня есть доказательства!

В е л ь г о ш (останавливается возле Домбека. Резко). Слушайте, Домбек! Я говорил с вами логично. Объяснял вам… Но если это на вас не действует, скажу вам иначе… Вот отсюда, из нутра… (Кричит.) Нет у меня доверия к субъекту, только что вышедшему из тюрьмы! Нет! Понимаете? Обыкновенного, простого доверия…

Д о м б е к (спокойно). Понимаю. Но кажется мне, что еще мало у нас доверия к самим себе… к тому, что у нас делается… А у этих людей тоже есть глаза и сердце… Они тоже видят и чувствуют.

В е л ь г о ш (саркастически). Чувствуют! Он как раз чувствовал!

Д о м б е к. Я говорю совсем о другом… О том, что гораздо важнее… шире по своему значению… (Берет Вельгоша за руку.)

Они стоят лицом к лицу.

Мы тоже когда-то выходили из тюрем. Но, покидая камеры, мы возвращались в мрак, в несправедливость, в ад общественных бедствий. И это нас утверждало в сознании нашей правоты… Мы знали, что нельзя складывать оружие, что будем и должны бороться и впредь. И они это знали — те, кто нас сажал за решетку. Поэтому они накладывали на нас клеймо полицейских картотек, старались изолировать нас от общества, окружить роем шпиков… Не давали возможности жить! (Отпускает руку Вельгоша.) Сейчас совсем другое! Мы строим новую, справедливую жизнь, знаем, что правда на нашей стороне. И если мы действительно понимаем красоту всего, что у нас делается, если верим в величие наших дней, то не можем мы сомневаться в силе нашей правды… в ее убедительности, должны дать возможность таким Осинским самим дойти до нее, должны доверять их глазам и сердцу. Это наше право так поступать… наша обязанность! Ибо главная наша ставка — это ставка на человека.

Вельгош, стоя спиной к Домбеку, молчит.

(После паузы, мягко.) Одумайтесь, Вельгош! Вы ведь знаете, плохого я вам никогда не советовал… Доверьтесь моему опыту… моему знанию людей… Кроме того — взгляните на это с другой стороны. Вы видели, что делается на улице. Междугородняя связь прервана… Неизвестно, выехал ли доктор… Вообще — был ли он дома… А тут ждет больной… тяжело больной… человек, который…

В дверях операционной появляется С о ф ь я. Оба обернулись к ней.

С о ф ь я. Доктора здесь не было?

В е л ь г о ш. А что случилось?

С о ф ь я. Ничего… Только… Я одна с больным… Может, ему нужно сделать еще укол… Поддержать сердце… Я ведь не знаю.

Домбек взглянул на Вельгоша.

В е л ь г о ш (стремительно распахивает дверь в канцелярию). Ну, что там с Бруйском?

Голос Броша: «Соединяюсь, товарищ…»

(Бежит в канцелярию.) Все еще соединяетесь!..

Дверь захлопнулась, дальнейшие его слова не слышны. Домбек намеревается идти за Вельгошем.

С о ф ь я (неуверенно). Товарищ Домбек!

Домбек останавливается, смотрит на нее.

С о ф ь я (так же). Что все это значит, товарищ? Только что приходил в операционную товарищ Брош… Сказал, что операции не будет, так как… доктор Осинский не может оперировать такого человека…

Домбек молчит.

(Увереннее). Я хотела бы знать, товарищ… Если любишь кого-нибудь… если ему доверяешь…

Д о м б е к (взглядывает на Софью). Если любишь кого-нибудь и веришь ему — не следует слишком поспешно лишать его своего доверия.

С о ф ь я. Но…

Д о м б е к (устало). Не спрашивай меня, Зося, больше ни о чем. Ладно?

С о ф ь я стоит некоторое время в нерешительности, опустив глаза, затем уходит в операционную. Домбек ждет, пока Софья уйдет. Подходит к двери канцелярии. Берется за дверную ручку. Задумался. Решил. Повернувшись, идет в глубь здания. Быстрые шаги. Справа вбегает П е ж х а л а, почти падает на Домбека.

П е ж х а л а. Домбек!.. Ну как? Скажите! Он лучше себя чувствует? Доктор уже здесь?

Д о м б е к. Незачем было тебе приходить сюда, Вацек.

П е ж х а л а. Ну вот еще! Разве можно усидеть в палате, когда привезли такого человека? А тут еще эта история! Вы тоже хороши, Домбек! Никому ни слова…

Д о м б е к. А тебе это нужно было?

Пежхала удивленно смотрит на него.

(Устало.) Иди в палату, Вацек. Нечего тебе здесь делать. (Уходит в левую часть здания.)

П е ж х а л а. Домбек, товарищ Домбек!..

Не отвечая, Д о м б е к уходит. Пежхала остается один. Не знает, что ему делать. Оглядывается. Взгляд его останавливается на двери в операционную. Пежхала размышляет; затем, еще раз торопливо оглянувшись, на цыпочках подкрадывается к ней. Смотрит в замочную скважину. Слышны шаги. Пежхала отскакивает от двери. Смотрит налево в коридор. На лице его недовольство, смешанное со смущением. Медленно, как бы нехотя, сходит со ступеньки. Останавливается возле столика. Входят Т а д е у ш, за ним Я н и н а. Пежхала не глядит в их сторону, кажется, он всецело занят своей повязкой.

Т а д е у ш (останавливается у двери в операционную). Прошу вас, сестра, замените сестру Софью. Мы пойдем в хирургическую.

Я н и н а уходит в операционную. Тадеуш невидящим взором обводит холл. Пежхала продолжает возиться со своей повязкой, переступает с ноги на ногу. Смущение его увеличивается.

(Вдруг отдает себе отчет, что в холле находится Пежхала. Рассеянно.) А, пан Пежхала!.. Вы, наверно, ищете меня? В самом деле… мы с вами хотели поговорить о лесопильном… Но… знаете… тут произошли некоторые события… придется отложить разговор… Может быть, на завтра… послезавтра…

П е ж х а л а (все еще занят своей повязкой, небрежно). Ладно… Ничего срочного… С этим нечего спешить. Дело серьезное, надо обсудить в коллективе…

Тадеуш пристально смотрит на Пежхалу.

(С возрастающим смущением.) Нет у нас на это денег… И вообще…

Т а д е у ш (чужим голосом). Мне кажется, о деньгах я ничего не говорил…

П е ж х а л а (неискренне). Э, доктор! Как же это? Эксплуатировать вас? Капитализм у нас, что ли?

Т а д е у ш (не глядя на Софью, появившуюся в дверях. Глухо). Пойдемте, сестра. (Идет направо.)

П е ж х а л а (не сдержавшись, догоняет Тадеуша). А если хотите, я вам прямо скажу. Общественная работа — это почет. Не каждый имеет право на такую работу.

Из канцелярии выходит В е л ь г о ш. Услышав последние слова, Т а д е у ш до боли сжал челюсти; ни на кого не глядя, уходит в правый коридор. За ним, с глазами, полными ужаса, — С о ф ь я.

В е л ь г о ш (внешне спокойно). О чем вы тут говорили?

П е ж х а л а (заметив Вельгоша, бросается к нему). Товарищ Вельгош!.. Ну…

В е л ь г о ш (кричит с беспричинным, казалось бы, раздражением). О чем вы здесь говорили с доктором?

П е ж х а л а (останавливается, удивленно). Тут такое дело… о лесопилке… (Хочет переменить тему.) Но…

В е л ь г о ш. Какое дело?

П е ж х а л а (нехотя, медленно). Он хотел у нас… Ну, вроде амбулаторный прием открыть… и… (Неуверенно смотрит на Вельгоша.) А вас-то это разве интересует?..

Вельгош, не отвечая, проходит мимо Пежхалы, словно он перестал для него существовать.

(Беспомощно.) Товарищ!..

Вельгош стоит, повернувшись к нему спиной.

(Помрачнел.) Почему вы отвернулись? Вам, может, не понравилось, как я с ним разговаривал? Вы хотели бы, чтобы я позолотил пилюлю? Так, как вы с Домбеком? (Приближается к Вельгошу.) Почему вы сразу не открыли карты, — что он, дрянь этакая, в тюрьме сидел? Думаете, кто-нибудь из нас принял бы одолжение от такого субъекта? Пустили бы врага на завод? (Хватает Вельгоша за руку.) Что он делал, когда мы здесь строили все с самого начала? За кого стоял? С кем якшался? И вы думали, что…

В е л ь г о ш (резко повернувшись к нему, кричит). Замолчите наконец! (Увидел Домбека, который давно уже, незамеченный, стоит в глубине холла. Быстро идет к канцелярии.)

Д о м б е к. Подождите, Вельгош! (Озадаченному Пежхале.) Иди в свою палату, Вацек.

Пежхала, не двигаясь с места, в испуге смотрит на Вельгоша.

(Тоном, не допускающим возражения.) Сказано тебе — ступай! Здесь ты не нужен.

Пежхала, ошеломленный, послушно идет в глубь здания.

(Задерживает Вельгоша у дверей канцелярии. Ждет, пока уйдет Пежхала, который, продолжая оглядываться, скрывается в правом коридоре. В голосе его сдержанное возмущение.) Я был у Махцевича. Я думал, что пока… что он хотя бы заглянет в операционную… выслушает… прикажет сделать какой-нибудь укол… (Выразительно.) Махцевич этого не сделает. На Махцевича сейчас нельзя рассчитывать.

Вельгош намеревается уйти.

(Преграждая ему путь.) Вельгош! Одумайтесь! Подумайте еще раз!.. То, что вы делаете, это уже не проявление вашего долга… Это уже простое упрямство. Больше вам скажу. Я сам пошел бы сейчас к Осинскому… вопреки вам… вашей официальной ответственности… Но это должны сделать вы!.. От вас он должен это услышать… Он должен поверить, что не метель… телефон… и…

Появляется Б р о ш. Он бледен, возбужден.

В е л ь г о ш (кричит). Что там еще?

Б р о ш (как бы оправдываясь). Не знаю, товарищ… Ничего не понимаю… Вы, очевидно, как-то так положили трубку… Теперь даже с почтой нельзя соединиться…

В е л ь г о ш (кричит). Как это — нельзя? (Не дожидаясь ответа, отталкивает Броша и убегает в канцелярию.)

Б р о ш. Такая незадача…

Домбек молчит.

Из канцелярии доносится взволнованный голос Вельгоша: «Алло! Алло! Почта!.. Алло!..»

Действительно — положение!

Стук брошенной на рычаг трубки. Из канцелярии вбегает В е л ь г о ш. Натягивая кожаную куртку, направляется к входной двери.

Д о м б е к. Куда вы, Вельгош?

Вельгош, не отвечает. Он уже у выхода.

Вельгош!

В е л ь г о ш выбегает из холла. Скрывается в вое метели, дверь захлопнулась.

Б р о ш (после паузы). Вероятно, побежал на почту. Ничего с ним не случится. Всего несколько сот метров.

Домбек медленно возвращается к столу.

(Нервно.) Считаю, что поступил правильно. Надо же наконец точно выяснить… а иначе…

Домбек молчит, глядя на дверь комнаты дежурного.

Я в данном случае снимаю с себя всякую ответственность… Поступайте, товарищи, как считаете нужным… но следует ясно представить себе создавшееся положение… Как бы то ни было, прошло уже полчаса… Нельзя ждать бесконечно… А эта вьюга… телефонная связь…

Домбек сосредоточен, погружен в свои мысли.

(Неправильно понимает молчание Домбека.) Проговорились мы в разговоре с Махцевичем. Но сейчас это не имеет значения. Важно только одно — больной. Товарищ! Нельзя же допустить, чтобы в больнице… в районной больнице… он был лишен помощи!

Домбек отвернулся.

Я был всецело на стороне товарища Вельгоша. Я считал… (торопливо) и продолжаю считать, что такого больного не должен был оперировать человек с прошлым Осинского. Но… необходимость — мать компромисса.

Домбек молчит.

(Осторожно.) Товарищ Вельгош молод… горяч… Он может этого и не понять… Однако сейчас… Хотя ему-то было бы трудно говорить с Осинским… В то время как вы, например…

Домбек смотрит на Броша.

Вы, вероятно, понимаете…

Д о м б е к (спокойно). Понимаю.

Лицо Броша проясняется. Он собирается что-то сказать.

Пойдемте, товарищ. Попробуем еще раз. Может быть, нам удастся дозвониться… (Уходит в канцелярию.)

За ним — удивленный, сбитый с толку Б р о ш. Продолжительное время сцена пуста. Только громче, слышнее вой вьюги за сценой. Шаги. Из левой части здания входит Т а д е у ш. Останавливается. Окидывает взглядом холл. Кажется, что он испытывает чувство облегчения оттого, что в холле никого нет. Лицо Тадеуша меняется, с него слетела маска холодного самообладания, принятая им после разговора с Вельгошем. Теперь это только лицо крайне измученного, сломленного несчастьем человека. Медленно, устало он подходит к ступеньке, отделяющей холл. Из коридора появляется С о ф ь я.

Т а д е у ш (не глядя на нее). Спасибо за обход, сестра! (Спускается в холл. Почувствовав на себе взгляд девушки, оборачивается.)

С о ф ь я, опустив голову, не произнося ни слова, уходит в операционную. Тадеуш некоторое время стоит неподвижно. Невидящим взглядом он смотрит в одну точку, берет папиросу. Ищет по карманам спички. Нащупал в кармане бумагу. Вынимает ее. Это — подписанная Вельгошем расписка. Медленно, глядя куда-то в пространство, комкает в руке бумагу. Забывает о папиросе. Машинально кладет скомканный бумажный шарик в карман. Шаги. Он вздрагивает. Из правого коридора входит М а х ц е в и ч. Увидев Тадеуша, резко останавливается. Халат на нем расстегнут, волосы растрепаны. Он ничего не говорит, только пристально смотрит на Тадеуша.

(С облегчением.) Ах, это вы, пан доктор! (Тихо.) Спасибо, что пришли. Это хорошо с вашей стороны… благородно… Наверно, вы даже не понимаете… не отдаете себе отчета… что для меня значит ваш приход… Существует какая-то граница человеческой выдержки… (Взволнованно.) Бывают минуты, когда я уже не в состоянии… (Заметив выражение лица Махцевича, обрывает фразу на половине.)

М а х ц е в и ч (не двигаясь). Хорошо, что вы здесь, пан Осинский… я искал вас…

Тадеуш попятился.

Искал, чтобы взглянуть вам в глаза… вот так… как сейчас… И чтобы вы, как сейчас, вынуждены были отвести от меня свой взор… Я должен был увидеть вас, Осинский. Без этого я не пережил бы ночи, которая наступает… Меня задушили бы стены комнаты…

Т а д е у ш. Доктор!..

М а х ц е в и ч. Вы обманули меня… Так подло… цинично… Как вор вы прокрались в развалины, чтобы унести последний вдовий грош чувства… Как вы могли принимать мое расположение? Вы не должны были принимать его от меня… Вам нельзя было дышать одним воздухом со мной… Вы ведь знали! Знали!

Тадеуш стремительно поворачивается к дежурке.

Не уходите, пан Осинский! У нас с вами свои счеты. (Становится лицом к лицу с Осинским.) Я не хочу стрелять вам в спину… как это делали вы… как те, с которыми вы были… я должен в глаза… прямо — в глаза, в лицо…

Тадеуш, отвернувшись, старается из последних сил сдержать себя.

Я должен отнять у вас остаток того, что еще может быть покоем… отплатить вам за все… за прошлое и за нынешнее… За фальшь… за ложь… За глупую, обманутую старость…

Тадеуш решительно поворачивается к Махцевичу.

(Не дает ему говорить.) Знаете ли вы, что я сегодня боролся за вас! Да! Слышите? Я! Я боролся за ваше человеческое достоинство… за ваше право спасать человеческую жизнь. И истина оказалась на их стороне! У вас нет этого права! Вы избрали ту силу, которая противилась жизни! Вы выбрали смерть!

Т а д е у ш (кричит). Нет! Это ложь! (С отчаянием.) Умоляю вас… Зачем и вы?.. Разве мало они принесли мне унижения… отчаяния… А теперь — вы!

М а х ц е в и ч. Они мудры, пан Осинский! Они знают, что такое ненависть… Знают, что окровавленной рукой нельзя брать скальпель! И я с ними. С их жизнью, с их правом, с их справедливостью… Только сегодня я понял, как прочно я с ними… Но они судили вас только за те преступления. А я пришел судить вас за убийство.

Т а д е у ш. Судить? Опять судить? Весь сегодняшний день — кошмарная комедия суда… Можно ли всю жизнь судить человека за поступок, за который он уже отбыл наказание?

М а х ц е в и ч. Меня вы спрашиваете об этом? Меня? Есть право, которое выше человеческой справедливости. Бывают поступки, которые эта справедливость не может оплатить… И вы смеете спрашивать меня об этом праве? Вы, с пятном преступного прошлого, со всею тяжестью своей вины… (Кричит.) Это вы превратили меня в развалину… Вы толкнули меня в одиночество, как в пропасть… Вы… убийцы… ваши проклятые руки.

Т а д е у ш (страстно). Не «мы»! Я проклял эти руки еще более страшным проклятием, чем вы…

М а х ц е в и ч (как в бреду). Нет, вы их не прокляли… Зачем вы лжете? Продолжаете лгать? Этими своими руками вы им помогали…

Т а д е у ш (в отчаянии). А как же я должен был поступить, когда приходили ко мне раненые… окровавленные… люди, требующие у меня помощи…

М а х ц е в и ч (как выше). Не спрашивайте меня об этом… Не знаю… Может быть, следовало перевязать эти руки, а потом их схватить, удержать, чтобы они не могли больше совершать преступлений… Не спрашивайте меня об этом… И не пытайтесь оправдаться… Вы были для них не только врачом! Вы были с ними!

Т а д е у ш (вспылив). Хорошо! Другим я этого не скажу, но вам я должен сказать… вам сказать — я обязан… Именно это страшнее всего! То, что я был с ними! Но тогда я не понимал этого! Вы должны мне поверить — я не знал! Может быть, только подозревал… Поэтому и уехал… Бросил все… Не хотел думать… И только потом, когда в район ворвалась банда… когда я сидел среди них в камере… Когда услыхал, что они делали… как делали… (Кричит.) Знаете ли вы, что такое тюрьма? Четыре голые стены, между которыми мечется человек — наедине со своим отчаянием… Я кусал себе пальцы… бился головой о стену… считал дни… Лишь бы выйти… искупить… забыть… Тюрьма — не благодеяние! Тюрьма — это крайность, это зло. Мы, врачи, тоже иногда изолируем больную клетку, чтобы после выздоровления вернуть ее к жизни. А мне не разрешают вернуться к жизни!..

Махцевич отступает, все время отрицательно качая головой.

Вы одиноки! Я знаю! Но мне во сто крат страшнее, я во сто крат более одинок, чем вы. Вы в своем одиночестве не поймете моего! У вас есть свое прошлое, свои тени, к которым вы можете вернуться. Я же проклял свое прошлое, а настоящего у меня нет. Те, с которыми я хочу быть, отталкивают меня… Те, от которых хочу убежать, протягивают ко мне руки… делают из меня героя, мученика!.. (Кричит.) А я не мученик! Я — обыкновенный человек… Человек, который если и совершил ошибку, страдал и заслужил прощение, а теперь хочет жить! Просто жить — обыкновенно, биологически…

М а х ц е в и ч (словно отталкивая от себя жестом слова Тадеуша). Перестаньте! Я не хочу этого слушать!

Т а д е у ш. Нет! Вы должны выслушать!.. Вы пришли меня судить? Так судите! Со всей своей ненавистью, со всей своей болью! (Страстно.) Как можно с такой жестокостью отталкивать человека? Как можно убивать в нем все человеческое, травить его, как дикого зверя, избегать как прокаженного… непрестанно судить, непрестанно наказывать… Клеймить его каждым взглядом, каждым словом, каждым действием… Не давать ему вздохнуть… не давать возможности забыть, не позволить…

М а х ц е в и ч (заткнул уши). Довольно! Я не хочу этого слышать! Не могу я вам сочувствовать!..

Тадеуш вздрогнул.

(Тяжело дыша.) Но если бы даже я забыл… то они и ваша совесть не забудут!.. Эта совесть будет с вами повсюду… с каждым вашим шагом… как проклятие, как бешеная собака… Будет грызть, кусать, терзать… разрывать вашу душу на куски… И никогда не оставит вас в покое… (Отходит.) Никогда!.. (Уходит в левую часть здания.)

Д о м б е к (довольно долго стоявший у двери незамеченным). Доктор!

Тадеуш, сжав челюсти, поворачивается и, не взглянув на Домбека, направляется к дежурке.

(Быстро подходит к нему, взяв за руку, останавливает.) Доктор! Подождите минуту!

Т а д е у ш (обернувшись, резко). Что вам угодно? Вы тоже пришли меня судить?

Д о м б е к. Я пришел поговорить с вами.

Т а д е у ш. Нам не о чем разговаривать. (Вырывает руку.)

Д о м б е к (снова останавливает его). Вы ошибаетесь. Я пришел не оправдывать… не объяснять… Хочу, чтобы вы поняли, что произошло… чтобы вы поняли людей…

Т а д е у ш. Каких людей? И зачем это вам нужно? Для новой лжи?

Д о м б е к (серьезно). Я никогда не лгал вам, доктор.

Т а д е у ш. Лгали! Все вы лжете! Ложь весь этот мир, который вы создали, ваше правосудие… То правосудие, чье наказание не дает искупления!.. Правосудие, которое преследует до самой смерти…

Д о м б е к. Не правосудие, доктор! Вы заблуждаетесь… Я так и думал, поэтому и пришел… Вам, наверно, кажется, что все происшедшее здесь — продолжение ваших тяжелых испытаний… молчаливый заговор против человека, вышедшего из тюрьмы… А это не так… Это — сложные человеческие взаимоотношения. Существует общественная справедливость…

Т а д е у ш. Сколько же у вас справедливостей? Одна — та, которая сажает людей за решетку, другая — которая их выпускает, и, наконец, третья, которая потом не дает им жить?

Д о м б е к. Справедливостей столько же, сколько людей… Вы — как путник, идущий ночью по лесу. Ощущаете только те ветки, которые бьют вас по лицу… А в лесу еще много деревьев, и у деревьев есть корни… Люди у нас много пережили… много перестрадали… Жизнь научила их недоверию. Вы должны это понять… Ведь вы помогали когда-то бандитам…

Т а д е у ш. Бандитам? Это еще неизвестно. Может, и вы были тогда в их рядах.

Домбек смотрит на Тадеуша.

Что вы так смотрите на меня? Вы ведь знаете мое прошлое. Вероятно, выучили его наизусть. (Вызывающе.) Я был в Армии Краевой. После восстания уехал в провинцию. Там встретил людей, которые показались мне близкими… гораздо ближе… чем вы… Мне казалось, что они борются за Польшу, я считал, что правда на их стороне.

Д о м б е к (терпеливо). Это тогда. А сегодня?

Т а д е у ш (отвернулся; однако голос его звучит жестко). Я и сегодня так же думаю.

Д о м б е к (как бы с упреком). Ну почему вы так со мной разговариваете, доктор?

Т а д е у ш. Потому что правду нужно говорить прямо в глаза. Довольно мы обманывали друг друга. Сегодня все выяснилось — мы можем открыть карты.

Д о м б е к. Ничего сегодня не выяснилось, доктор. И открываете вы фальшивые карты.

Т а д е у ш. Вы в этом уверены? Люди вашего типа действуют безошибочно только в произведениях так называемой современной литературы. К чему вообще этот разговор? Все совершенно просто: вы считаете меня врагом, у меня нет оснований любить вас. Мы — квиты!

Д о м б е к. Никто, доктор, не считает вас врагом! Вы не должны так думать. Впрочем, сейчас говорите не вы… это говорит ваша обида… Я понимаю эту обиду и хотел бы хоть немного ее облегчить… По каким-то непонятным для вас причинам сегодня подвергли сомнению вашу высокую привилегию врача… Вам не разрешают спасти человека. Это причиняет вам боль…

Т а д е у ш. В конце концов, ваш товарищ был прав… Во время операции всякое может случиться… А с меня довольно ваших тюрем.

Д о м б е к (горячо). Оставьте этот тон, доктор! Поверьте, что я пришел к вам честно, как человек к человеку… Может, и мне не легко… Говорите со мной откровенно, искренне, как это было когда-то.

Т а д е у ш. Когда-то? А вы полагаете, что тогда я был искренен? Плохо вы знаете образ мышления таких людей, как я… Мы ведь должны вас обманывать… Мы часто вынуждены говорить так, как вам хотелось бы слышать, иначе машина вашего строя выбросит нас за борт… И чтобы вы дали нам возможность жить… нормально работать…

Д о м б е к. Не только об этом думали вы, доктор… Напрасно вы стараетесь меня обмануть… О чем-то большем вы думали! И в этом причина вашей обиды… Поэтому вам особенно больно… Вы думали о смысле своей работы, о мире, в котором хотели жить, в котором уже нашли свое место…

Т а д е у ш (перебивает). Что это? Вы пришли меня агитировать!

Домбек намеревается еще что-то сказать.

(Холодно.) Наши миры движутся по разным орбитам. Их пути никогда не пересекутся.

Д о м б е к (все горячее). Эти пути уже пересеклись, доктор! И вы знаете это так же хорошо, как и я! Вас интересуют дела этого мира… его люди… Нет! Нет! Ничего больше не говорите! Я знаю все… Хотя бы о лесопильном заводе…

Т а д е у ш (все так же холодно). О лесопильном? Боже мой! Как вы любите все истолковывать по-своему…

Д о м б е к. Не будете же вы отрицать…

Т а д е у ш. Ничего я не отрицаю. Дело необычайно простое. Если вам угодно, могу объяснить. Происхождением флегмон я интересовался еще в студенческие годы. Здесь, в этой дыре, в которую меня сунули, у меня не было возможности вести какую-либо другую исследовательскую работу… А люди… (С небрежным жестом.) Только Христос раздавал людям хлеб, а они в ответ кидали в него камни.

Домбек молчит.

(Берется за дверную ручку.) Что еще вы желали бы знать?

Д о м б е к. Говоря со мной, вы все время прибегаете к слову «нет». Я не верю ни одной вашей фразе, доктор! Я знаю, что все это не так… Нет в вас враждебности… Знаю, что все это только слова…

Т а д е у ш (лицо его исказилось). Ошибаетесь! Протянутая рука, которую все время отталкивают, может в конце концов сжаться в кулак! (Резко повернувшись, уходит.)

Домбек стоит возле захлопнувшейся двери. На пороге холла появляется В е л ь г о ш. Он весь в снегу. Тяжело дышит.

В е л ь г о ш. Вы здесь, Домбек? (Отряхивая плащ, подходит к столу; говорит запинаясь.) Был на почте. Где-то оборвались провода… Уже их чинят, но… Прошелся немного… Подумал о нашем разговоре… Может, не все обстоит так, как вы говорили, но раз так уж сложилось… Пусть будет по-вашему!.. Я согласен! Пусть оперирует Осинский!

Домбек молчит, не глядя на Вельгоша.

(Смотрит на него.) Вы слышите, Домбек?

Домбек отходит от него.

Ну? Что вы скажете?

Д о м б е к (повернувшись к Вельгошу спиной). Не знаю, Вельгош… Не знаю… Поступайте, как найдете нужным…

Вельгош онемел, смотрит на Домбека широко открытыми глазами.

Б р о ш (уже некоторое время стоит в дверях). Если так, то незачем откладывать. (Идет к дежурке.) Совершенно правильное решение. Мы уже говорили об этом с товарищем Домбеком. Сейчас попросим Осинского!

В е л ь г о ш. Подождите. (Взглядывает на Домбека, который все еще стоит повернувшись к нему спиной.)

Б р о ш (останавливается у двери). Что такое?

В е л ь г о ш (помолчав, медленно). Не говорите ему, что телефон, вьюга… Вообще ничего ему не говорите… (Неторопливо.) Ну идите же!

Б р о ш уходит.

В е л ь г о ш (в голосе его изумление). Домбек!

Домбек, не отвечая, отходит в угол холла.

В дверях дежурки появляется Т а д е у ш. За ним — Б р о ш.

Т а д е у ш. Слушаю. В чем дело?

В е л ь г о ш (не глядя на Тадеуша, говорит с трудом, запинаясь). Видите ли, доктор… Мы сейчас обсуждали… и так и этак… Впрочем, это не важно… Все произошло слишком быстро… Может быть, вас даже обидели… Если так, то простите… Человек, в конце концов, только человек! Он может и ошибиться. Однако сейчас нет времени для долгих разговоров… Если желаете, поговорим об этом после… А сейчас — забудьте все, идите в операционную… Оперируйте!

Тадеуш стоит не двигаясь, черты лица его безжизненны. Молчит.

(Подождав некоторое время, смотрит на него.) Доктор! Вы слышите?

Т а д е у ш (не сразу, усталым голосом, но спокойно). Нет, господа!.. Если уж вы решили… Лучше подождите приезда другого врача…

Вельгош ошеломлен. Домбек резко поднял голову. Брош словно окаменел. Т а д е у ш, повернувшись, уходит в дежурку и закрывает за собой дверь.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Холл больницы. Обстановка второго действия.

У двери канцелярии стоит К л ы с е в а. Нагнувшись, подслушивает.

С улицы быстро входит А н н а. Не заметив Клысеву, идет наискось через холл.

К л ы с е в а (отскакивает от двери. Тихо). Паненка!

А н н а. Где доктор? Оперирует?

Клысева машет рукой.

Еще нет? А где же он? У себя? (Хочет войти в дежурку.)

К л ы с е в а. Подите-ка сюда, паненка.

А н н а. Оставьте вы меня!

К л ы с е в а. Паненка, вы же еще ничего не знаете!

А н н а. Чего я не знаю?

Клысева снова машет рукой. Собирается что-то сказать, но в это время из операционной выходит С о ф ь я.

К л ы с е в а (подносит палец к губам. Затем жестом зовет за собой Анну). Идите же, паненка! (Уходит.)

За нею — удивленная А н н а. Обе скрываются в правой части здания.

Софья провожает взглядом обеих женщин. Стоит неподвижно. Она пришиблена, сломлена. Собственно, даже не знает, зачем она вышла из операционной.

Из канцелярии выбегает П е ж х а л а, в бешенстве захлопнув за собой дверь.

П е ж х а л а (смотрит с ненавистью). Ну ладно, пся крев! Они у меня еще получат!

С о ф ь я. Велели уйти?

П е ж х а л а (передразнивая). Велели! Обращаются с человеком, как со щенком…

С о ф ь я. Это не важно… но… О чем они там говорят?

П е ж х а л а. Что говорят? Глупости говорят. А Домбек и вовсе рта не раскрывает. Послушали бы меня, операция давно была бы сделана. Надо было за шиворот взять негодяя. Понимаешь? Привести, поставить — оперируй! А они его убедить хотят… Он будет ломаться, а они его упрашивать…

Софья молчит.

(Сжимает кулаки в бессильной ярости.) Вот дрянь! Нашел время отказываться! Отомстил, сукин сын!..

С о ф ь я (тихо). Ты думаешь, что… месть?

П е ж х а л а (сварливо). А что это, по-твоему? Вот он, твой доктор! Отзывчивый врач! Порядочный человек! Видишь, за кого ты стояла? Головой ручалась! За бандюгу!

С о ф ь я (с болью). Перестань! (Тихо.) Страшно все это… страшно!..

П е ж х а л а (не так понял). Конечно, страшно! Телефон — ни гу-гу! Что с тем, другим доктором — неизвестно… (Машет рукой.) И вообще… (Вдруг схватывает Софью за плечо.) Понимаешь, какое ужасное положение? Что тому угрожает (показывает на операционную) — это ты понимаешь?

С о ф ь я (тихо). А он… он знает?..

П е ж х а л а (отпускает Софью, недовольно). Нет еще… Они хотят ему сказать… Дурни!.. Он еще больше обрадуется. А сделать ему ничего не могут! Бумажка у него в кармане.

С о ф ь я. Какая бумажка?

П е ж х а л а. Расписка, что они не согласны на операцию. (Яростно.) Как все сложилось, черт возьми!

С о ф ь я (неуверенно). Вацек! А ты не думаешь, что…

П е ж х а л а. Что?

С о ф ь я (отводит взгляд). Ничего.

П е ж х а л а. Ну говори! Может, ты защищать его будешь? С тебя станет…

С о ф ь я. Не защищать… но…

П е ж х а л а. Что — но?

С о ф ь я (неуверенно). Если бы на тебя так… все сразу… Как на собаку… Если бы тебя позорили… запугивали…

П е ж х а л а. Перестань, Зоська! А то, даю слово, не сдержу себя… Кто его запугивал? Чем? Вот теперь ему здорово попадет. Несмотря на ту бумагу.

С о ф ь я. Как это — попадет?

П е ж х а л а. А вот увидишь. Брош не из тех, кто позволит наступать себе на ногу.

С о ф ь я. Но… (Услышав шаги в коридоре, смотрит в ту сторону. Потянула за собой Пежхалу.) Пойдем, Вацек. Прошу тебя. Пойдем!

Оба уходят налево.

Входит А н н а. Решительно направляется к дежурке.

К л ы с е в а (выглядывает из-за угла коридора). Паненка! Только, пожалуйста, не говорите, что это я…

А н н а. Хорошо, хорошо!

К л ы с е в а. И спокойнее с ним… паненка… Он сильно расстроен.

А н н а (у двери). Вот это, Клысева, вас уже не касается. (Повернулась к ней.) Уйдите, пожалуйста!

К л ы с е в а. Святая дева! (Исчезает в глубине здания.)

Из дежурки выходит Т а д е у ш. Видит Анну.

А н н а (решительно). Тадеуш!

Т а д е у ш. Ты как здесь очутилась?

А н н а (нетерпеливо). Вот, очутилась!

Т а д е у ш (бесстрастно). Ты ведь ушла.

А н н а. Какое это имеет значение?

Т а д е у ш (устало). Ты права, действительно не имеет.

А н н а. Тадеуш!

Т а д е у ш (так же). Может, это даже хорошо, что ты пришла…

А н н а. Конечно, хорошо. Что бы ты здесь делал один… предоставленный самому себе… Это счастье, что я сейчас с тобой. Без меня ты совершил бы какую-нибудь глупость… на это ты способен.

Т а д е у ш (не глядя на Анну, берет ее за руку). Пойдем, Аня! Зайди…

А н н а (вырывает руку). Оставь! Нет у меня сейчас времени… Ты должен немедленно пойти к ним. Сказать, что согласен. И оперировать!

Тадеуш молчит.

Ты с ума сошел! Тадеуш! Нельзя тебе отказываться от этой операции!

Тадеуш смотрит в сторону.

(Все настойчивее.) Этот поступок ты не простишь себе до конца жизни. Есть вещи поважнее, чем самолюбие!

Т а д е у ш (удрученно). Перестань!

А н н а. Я отлично тебя понимаю. Понимаю твои мотивы. Но на время все это надо спрятать в карман! Сейчас нельзя поддаваться капризам и обидам. (Схватывает Тадеуша за плечи.) Именно ты должен спасти этого человека.

Т а д е у ш. Оставь меня, Аня! Прошу тебя, оставь! Если ты действительно меня понимаешь, то пойми до конца… Не отнимай у меня хоть видимости спокойствия, которое я себе создал. Впервые в жизни я отказался от операции… Этого достаточно… Я не могу… я не сумею оперировать этого человека… Я…

А н н а (перебивает его; резко). Не болтай глупостей! Можешь ненавидеть всей душой — их всех вместе с ним… Но на один только час забудь, что перед тобой человек… Для тебя это только шанс!

Тадеуш взглянул на Анну.

Не понимаешь, какой шанс? Не понимаешь, что это означает — сделать операцию такому человеку? Ведь это сразу — Варшава, клиника!.. Боже! Как ты мог совершить такое безумие?

Тадеуш отступил, как от удара; продолжает пристально смотреть на Анну.

А н н а (в своем порыве не обращает внимания на выражение лица Тадеуша. Снова хватает его за плечи). Ты должен немедленно пойти к ним! Слышишь? Сказать, что передумал, что не отказываешься, что…

Т а д е у ш (тихо, сдавленным голосом). Пусти меня! (Вырывает руку.)

Анна поражена.

Тадеуш, не произнеся больше ни слова, поворачивается и идет к двери.

А н н а. Тадеуш!

Тадеуш почти у двери дежурки.

(Подбегает к нему.) Тадеуш, постой! (Взволнованно.) Я пришла сюда не для того, чтобы с тобой спорить… одно лишь скажу… Если ты сейчас перешагнешь порог этой комнаты… если не сделаешь того, что я требую…

Т а д е у ш (стоя к ней спиной). Уходи отсюда!

А н н а (стараясь овладеть собой, срывающимся голосом). Ты мне уже говорил это сегодня… В третий раз тебе не придется повторять… Но я хочу тебя предупредить… Если я сейчас уйду отсюда… С меня довольно! Терпение мое исчерпано!

Из правого коридора, незамеченная, появляется С о ф ь я. Услышав голос Анны, она останавливается.

Довольно, не стану связывать свою жизнь с глупцом, который делает все для того, чтобы себя погубить… Я ставлю тебе условие: либо ты немедленно пойдешь… и будешь оперировать… либо…

Т а д е у ш (кричит Анне в лицо). Уходи отсюда!

А н н а. Так? Хорошо. (Удерживает Тадеуша.) Но подожди! Ты должен еще кое-что услышать. Этого удовольствия я себя не лишу. Это давно накоплялось! Хорошо, что нарыв наконец лопнул! Два года я ждала тебя!.. Последние месяцы измучилась с тобой… думала, что станешь человеком… Но ты — ничтожество! (Кричит.) Ты погибший человек! Окончательно! Слышишь? Ты просто мусор… Без всякого будущего… Мусор, который пинают ногами!.. Каждый может тебя лягнуть… Ударить тебя в лицо… Таких, как ты, бьют по лицу… Ты…

Т а д е у ш, вырвавшись, захлопнул за собой дверь. Анна тяжело дышит.

С о ф ь я (выходит из тени. У нее пылает лицо, дрожат губы). Вы не должны были так с ним говорить.

Анна стремительно поворачивается к ней.

Так не говорят с человеком в несчастье… С человеком, которого надо спасти…

А н н а (к ней вернулся голос). А вам что здесь нужно, сестра? Кто дал вам право вмешиваться?

С о ф ь я. Есть у меня право… Потому что я человек… потому что мне больно… как больно сейчас всем в этой лечебнице! А вам не больно! Вам нет дела ни до того, кто там лежит, ни до того, с кем сейчас говорили… Никто вас не интересует, кроме самой себя… потому что вы злы… бездушны… вы низкий человек!

А н н а (кричит). Это неслыханно! Как вы смеете так говорить со мной! Думаете, я буду выслушивать дерзости от всякой потаскушки?..

С о ф ь я. Можете оскорблять… но оскорбить меня вам не удастся… Из ваших уст это не оскорбление. Потому что внутри у вас ничего нет… пустота… вы не человек!..

А н н а. Молчать! Теперь мне все ясно!.. Я не обращала внимания, когда мне говорили… Не могла поверить, что с таким ничтожеством… с подобной гусыней… Но если так… (Торопливо идет к двери.) Превосходно!.. Отлично все складывается… (Распахнув дверь, кричит в комнату дежурного.) Пожалуйста! У тебя есть защитница! Наконец-то нашел ты человека, который тебя понимает! Пожалуйста! Не стесняйтесь! Место свободно. Живите счастливо — обанкротившийся глупец и бесстыдная девка!.. Желаю вам счастья! (Повернувшись на каблуках, быстро уходит из холла.)

Т а д е у ш, остановившись в дверях, растерянно смотрит на Софью.

С о ф ь я (так же резко, как только что с Анной). Почему вы так смотрите? Надеюсь, вы не верите в глупости, которые она говорила? Я пришла не защищать вас. Не заслуживаете вы защиты. Вы трус! Обыкновенный трус!

Тадеуш вздрагивает.

С о ф ь я. Не желаете делать операцию, боясь ответственности за ее исход — при таком пациенте… Поэтому отказались!.. Поэтому не хотите спасти жизнь человека!..

Тадеуш хочет уйти.

А теперь предпочитаете удрать? Как трус, обыкновенный трус, боящийся правды… трус, у которого не хватает смелости взглянуть в глаза тому, кто в него верил…

Тадеуш останавливается.

Да! Я в вас верила! Верила в то, что вы мне говорили об этике… о призвании врача… А теперь вижу, что это была ложь!.. Вас тоже не интересует человек, который лежит в операционной! Вас волнует только собственная безопасность… Предпочитаете не рисковать…

Т а д е у ш (страстно). Нет, Зося! Это не так! Не хочу, чтобы ты так думала. Если ты верила мне когда-нибудь, должна и сейчас поверить!.. Мне не позволили спасти этого человека!.. Пойми! Когда-то я видел только больные ткани… больные руки, ноги, животы… органы тела, к которым я прикасался ножом… Потом стал задумываться над тем, что чувствует пациент?.. Боль?.. Какую боль? Не испытывает ли он страха?.. А теперь они велят мне еще больше видеть… Уже не больного, а понятие… Велят мне помнить, кем является тот больной, которого я должен оперировать. Кто я сам… Какие у нас с ним взаимоотношения…

С о ф ь я. Потому что нужно об этом помнить! Врач не может быть слепцом! Врач должен знать, кому он спасает жизнь… Почему спасает… Этот человек значит гораздо больше, чем вы… чем я… Этот человек не может умереть!.. А вы боитесь вступить в борьбу за его жизнь… И не только за его! За свою!.. Вы боитесь бороться за свое достоинство… за веру людей в чистоту вашего сердца… в чистоту ваших рук…

Т а д е у ш. Не может бороться тот, кто одинок! Одинокое дерева в поле, возможно, еще устоит перед бурей… А человек, если он одинок, всегда падает…

С о ф ь я. Вы не одиноки! С вами люди! Все те, кого вы не замечаете!.. С вами и Домбек, и Вельгош… С вами был бы и он (показывает на операционную), если бы он был в сознании, мог говорить…

Т а д е у ш (как в бреду). Это слова, Зося… только слова…

С о ф ь я (кричит). А я? Тоже только слова? Человеку достаточно иметь возле себя лишь одного человека, лишь чье-либо человеческое внимание, чтобы не чувствовать себя одиноким. У вас это есть… Идите! Оперируйте!

Тадеуш молчит, лишь по лицу его видно, что он переживает.

Знаю! Вы не решитесь! Вы обманываете и себя и меня! Скорее пожертвуете жизнью человека, чем преодолеете свой подлый страх!..

Т а д е у ш (лихорадочно). Неправда! Я не жертвую ничьей жизнью! Нет-нет, Зося! Не говори так! Я не должен оперировать этого человека! За меня это сделает кто-нибудь другой… Я не мог бы… не в состоянии сейчас взять нож в руки… Врач перед операцией должен быть совершенно спокоен… должен быть уверен в себе… А я бы чувствовал устремленный на себя взгляд этих людей… Этот взгляд сверлил бы мой мозг… парализовал бы мои руки…

С о ф ь я (словно старается заглушить слова Тадеуша). Вы лжете! Это только отговорки.

Т а д е у ш (продолжает, словно стараясь заглушить самого себя). Я не мог бы… не мог бы оперировать… Перестань, Зося… Ты мне многое сказала… Но это еще не все… Это не изменит того, что во мне уже произошло… Слова и взгляды, которые запали мне в душу… Этот человек не останется без медицинской помощи… А я сейчас принимаю решение… О своей жизни я вправе принять решение?..

С о ф ь я (кричит). Не только о своей! Зачем вы лжете? Зачем вы так подло лжете? (В отчаянии.) Вы отлично знаете, что телефонное сообщение прервано… что другой может и не приехать…

Тадеуш отшатнулся.

Да, вы это знаете! Но вас это не касается! У вас в кармане расписка… Вы можете чувствовать себя в безопасности!.. Вы трус! Трус! Трус!

Т а д е у ш (кричит). Не мучайте меня, сестра… Умоляю, не мучайте!..

Из канцелярии выходит Д о м б е к.

Т а д е у ш, не заметив его, убежал в дежурку и захлопнул за собой дверь.

Д о м б е к (не сразу). Что вы сказали доктору, Зося?

Софья молча отворачивается, идет в глубь здания.

Зося!

С о ф ь я. Я сказала ему то, во что сама не верю. (Уходит в операционную.)

Из канцелярии выходит В е л ь г о ш, за ним — Б р о ш.

Б р о ш. Уверяю вас, товарищ, это единственный выход. Больше нельзя раздумывать. Теперь надо действовать — и кончено.

Вельгош растерян, подавлен, избегает взгляда собеседников. Молчит.

Товарищ! Дорога каждая секунда!

Вельгош молчит.

(Стараясь сдержаться.) Простите меня, но я не думал, что вы такой нерешительный. Понимаю! Неприятно сознавать, что мы зависим от его милости. Но у нас нет другого выхода. Впрочем, если вам неудобно говорить с ним, это могу сделать я.

В е л ь г о ш (хмуро). Вы же знаете, что не в этом дело.

Б р о ш. А в чем же? (С возрастающим раздражением.) Уж не собираетесь ли вы возобновить дискуссию? Это уже было бы несерьезно, товарищ! Доверие к человеку, конечно, прекрасная вещь, но в данном случае смело можно обойтись и без него. Уверяю вас, Осинский будет так же хорошо оперировать по необходимости, как и по убеждению. Если, вместо того чтобы копаться в психологии, мы сразу сказали бы ему, как обстоит дело, он давно уже стоял бы у операционного стола.

Вельгош неуверенно взглядывает исподлобья на Домбека.

(Настойчиво.) Ну же, товарищ! Время бежит!

В е л ь г о ш (смущенно; в голосе несмелая просьба). Домбек! Скажите же что-нибудь! Вы все время молчите, как заколдованный.

Б р о ш. И товарищ Домбек не придумает ничего другого. Наварили пива — надо его пить. Конечно, не очень-то удобно сказать Осинскому противоположное тому, что говорили пятнадцать минут назад, но… Впрочем, можно ему сказать, что о затруднениях с доктором Коргутом мы узнали только сейчас. Уверяю вас, что в данной ситуации он не может отказаться. Кроме всего прочего он врач. Этого требует этика…

Д о м б е к. Ах, этика!

Б р о ш (агрессивно). А вы не согласны? Пожалуйста! Может, у вас есть лучшее решение вопроса?

Домбек молчит, повернувшись к Брошу спиной.

(Вельгошу, нетерпеливо.) Ну, товарищ? Чего же вы еще ждете? Мы потеряли много драгоценного времени.

Вельгош уставился в пол.

(Выйдя из себя.) Честное слово, я отказываюсь вас понимать. В конце концов, мы ведь не беззащитны. Если он будет упорствовать, мы найдем другой способ. Нужно помнить, кто такой Осинский. Человек с его прошлым не может противиться. Он прекрасно понимает, что, будь у него не одна, а десять ваших расписок… ведь когда хотят ударить собаку, то палка всегда найдется.

В е л ь г о ш (вздрогнул). Не говорите глупостей.

Б р о ш. Глупостей? Может быть, для вас это глупости. А для него — нет! (Возмущенно.) Впрочем, поступайте как хотите. Я свое сказал. Предупреждаю вас: если случится несчастье, я за него отвечать не буду.

Вельгош, пожимает плечами, отворачивается от Броша. Он по-прежнему не смотрит на присутствующих.

(После паузы, другим тоном.) Товарищ Домбек! Может быть, вы воздействуете на товарища Вельгоша? Скажите же что-нибудь. Надо же что-то предпринять.

Д о м б е к (решительно поворачивается к собеседникам). Хорошо! Я вам скажу! Мы проиграли! Проиграли по всей линии. И теперь уже не имеет значения, как вы поступите — так или этак. Оперировать этого больного он не будет. Он не может его оперировать. Мы отняли у него эту возможность. Никто другой — только мы. (Повышает голос.) Да, товарищи! Нам остается только ждать! Ждать, ждать. На Осинского уже нельзя рассчитывать. (С возрастающим волнением.) Но это ничего не меняет! (Брошу.) И не будет так, как вы только что говорили. Он останется здесь, он будет и дальше здесь работать вопреки нам, вопреки обстоятельствам, может быть, даже вопреки самому себе. Он не должен отвечать за то, в чем он не повинен. Это мы перед ним в неоплатном долгу. И мы будем выплачивать этот долг… Упорно, изо дня в день… Будем кропотливо завоевывать его доверие… Кирпич за кирпичом отстраивать то, что мы сегодня в нем разрушили. (Страстно.) Я не знаю, когда это будет… как это будет… но знаю, что так должно быть! Мы не имеем права на отдых… нельзя нам свободно дышать, пока этот человек снова не поверит! Пока не поверит в свое возвращение и пока снова к нам не вернется!

Молчание, прерываемое резким телефонным звонком. Впечатление столь сильное, что на мгновение все застыли в неподвижности.

Первым бросается в канцелярию В е л ь г о ш, за ним — Б р о ш. За ними, не сразу, — Д о м б е к. Он закрывает за собой дверь.

Пауза.

Из дежурки появляется Т а д е у ш. Он словно в лихорадке. Все написано на его лице: и перенесенная в последние минуты борьба, и мука перелома, и еще не принятое окончательно решение. Он выходит в холл. Еще борется с собой. Еще не решился. Смотрит на дверь в канцелярию, на окно операционной. Медленно, наискосок, пересекает холл. Идет все быстрее, все решительнее. Последнее расстояние он почти пробегает. Вбегает в операционную. Захлопнул за собой дверь.

Снова пауза.

Из канцелярии выходит Б р о ш.

Б р о ш. Клысева! Клысева! (Торопливо идет в глубь здания.) Клысева!

С правой стороны входит К л ы с е в а.

Немедленно зажечь свет у входа. Приготовить горячий чай. Быстро! Быстро! Без болтовни!

К л ы с е в а исчезает.

Из канцелярии выходят В е л ь г о ш и Д о м б е к.

Ну вот видите, товарищи! Напрасно мы волновались. Какое счастье, что позвонил телефон.

В е л ь г о ш (возбужденно). С кем вы говорили?

Б р о ш. С его женой… Если он выехал больше сорока минут назад, то вот-вот он должен быть здесь.

В е л ь г о ш. Только бы ничего не случилось… Впрочем!..

Б р о ш. Это уже не важно, товарищ! В худшем случае это еще несколько минут. Это уже не имеет значения.

Вельгош с трудом сдерживает свою радость.

Б р о ш. Ух, камень свалился с сердца! Говорю вам — камень.

В е л ь г о ш. Ну что, Домбек? (Замечает выражение лица Домбека.) Что вы так стоите? Наверно, и вам легче стало после этого звонка?

Д о м б е к (с хмурым, серьезным лицом). Конечно. И очень.

В е л ь г о ш (менее уверенно). Ну так что же?

Д о м б е к (смотрит на дверь дежурки). Ничего.

В е л ь г о ш (смущенно). Я знаю, о чем вы думаете… Но это устроится… Придет время, и мы его обсудим… Подумаем… Сейчас не это главное… Самое важное, что едет врач… (Смотрит на Домбека, в голосе его с трудом сдерживаемая радость.) Понимаете? Наконец-то едет!

Б р о ш. Позвольте, товарищ, я все же вернусь к этой теме. (Домбеку.) Тогда я вам не ответил, потому что головы ваши были заняты другим. Теперь же, когда положение прояснилось… Признаюсь, я не понимаю вашего отношения… а что касается меня, то я никогда не соглашусь, чтобы в моей больнице работал человек, разоблачивший себя как враг. (Замечает жест нетерпения у Вельгоша.) Да-да, товарищ! Это нужно прямо сказать. После того, что случилось, Осинскому здесь не место. Не говорю даже обо мне… Не говорю о персонале, о больных… Эту историю не удастся скрыть! О ней узнает весь город! И кто же будет обращаться за помощью к врачу, который в критический момент отказался от операции? И еще какому врачу-то? Бывшему заключенному!

Домбек молчит.

(Все настойчивее.) А атмосфера в больнице? Ну, хотя бы его взаимоотношения с Махцевичем? (Покачал головой.) Нет, товарищ! Надеюсь, вы согласитесь, что то, о чем вы говорили, совершенно нереально! Дело зашло слишком далеко!

Из левого коридора появляется М а х ц е в и ч. Видит их. Останавливается. Он пьян.

(Продолжает.) Все будет как полагается. Он отказался от операции — он понесет ответственность. И, по-моему, серьезную. (Заметив взгляды присутствующих, обращенные на кого-то за его спиной, оглядывается.)

М а х ц е в и ч (тихо). Значит, это правда?.. Нет, нет! Я только хотел узнать. Значит, он отказался? Действительно отказался?

Б р о ш. Самым настоящим образом, доктор. И если бы вы только знали, при каких обстоятельствах!

Махцевич смотрит на Броша.

Можно сказать, обрек человека на смерть!.. Но вы успокойтесь! К счастью, теперь это уже не имеет значения. Мы только что узнали. Доктор Коргут уже едет!

М а х ц е в и ч (растерянно). Ах, Коргут… Едет… Это хорошо, это очень хорошо… (Смотрит на дежурку.) А он отказался… (Уходит вглубь, останавливается в нерешительности. Мутным взором окидывает холл. Опять отворачивается.)

Б р о ш (остальным). Разве я был не прав?

В е л ь г о ш (сквозь зубы). Перестаньте!

М а х ц е в и ч (остановился). Нет, все это было правильно! Безусловно правильно… Иначе не могло быть… (Смотрит не двигаясь; пытается отвернуться, но не отрывает глаз от двери дежурки; тихо.) А он сейчас там… одинокий… пришибленный… И внутри у него — ничего… ничего… Нет! Так должно было быть! Следовало добавить и эту тяжесть!.. Последний камень… Он должен был упасть… (Обрывает. После паузы, глухо.) Отказался… (Поворачивается. Кажется, что теперь он уйдет. И вдруг он говорит шепотом, который звучит как крик отчаяния.) Господа! Мы убили человека!

Мертвая тишина. Нарастающий звук мотора. Все поворачивают головы. Шум машины. Брош бежит к двери, за ним — Вельгош.

Входит д о к т о р К о р г у т. Ему лет сорок с небольшим. Он в элегантной меховой шубе. В руке у него чемоданчик.

Б р о ш. Наконец-то! Мы просто не могли вас дождаться! Пойдемте, доктор, пойдемте! Все уже готово! (Быстро идет в глубь холла.) Сестра Софья! Сестра Софья!

В е л ь г о ш (берет у прибывшего чемоданчик). Какое счастье, что вы приехали! Мы уже потеряли надежду!

Б р о ш (стучит в окно операционной). Сестра Софья! (Возвращается в холл.)

К о р г у т (снимает шубу). А что у вас здесь произошло? У вас же есть Осинский…

Б р о ш. Этого больного Осинский не мог оперировать. (Не дает сказать Коргуту ни слова.) Ни о чем сейчас не спрашивайте, доктор. Потом вам все объясним. Раздевайтесь! Сейчас дадим вам горячего чаю. Больной уже в операционной!.. Сестра Софья!.. (Идет в глубь холла.) Куда она девалась?

Из операционной появляется С о ф ь я. Руки согнуты в локтях, подняты вверх. Брош хочет что-то сказать, но замечает «операционные» руки Софьи и застывает с открытым ртом. Взоры всех устремлены на девушку.

С о ф ь я (лицо ее светится большой внутренней радостью, пытается говорить спокойно). Доктор просит соблюдать тишину. Операция продолжается!

З а н а в е с.

Перевод П. Арго.