Современная польская пьеса

Рена Калиновская — актриса, 45 лет.

Виктор }

Северин } братья.

Балладина — экономка.

Действие происходит в наши дни в небольшом доме, заброшенном в лесной глуши. Осень.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Уютный интерьер дома. Жилая комната и одновременно спальня Северина. В глубине ниша с тахтой. На одной из стен большой завешенный портрет. Входит В и к т о р.

С е в е р (завязывая папку). Вот и кончил.

В и к т о р. Ты мне ничего не говорил о своей новой пьесе.

С е в е р. Мне казалось, что тебя это не интересует.

В и к т о р. О чем она?

С е в е р. О будущем.

В и к т о р. Наверно, очень мрачная. Как называется?

С е в е р. «Космогония».

В и к т о р. «Космогония»? С чего вдруг? Разве ее надо создавать заново?

С е в е р. Нет. Собственно говоря, нет… это, скорее, о том, что наши трупы должны будут принять участие в обращении небесных тел…

В и к т о р. До самого конца света?

С е в е р. Когда кончится этот свет, возникнет новый.

В и к т о р. Это даже оптимистично, только слишком долго придется ждать.

С е в е р. Я утешаюсь вечным круговоротом вещей. Разве это не отличное утешение?

В и к т о р. Конечно, утешение. Особенно для тех, кто очень отдалился от дел сегодняшнего дня. Временами я задумываюсь…

С е в е р. Только временами? Жаль, что не задумываешься чаще…

В и к т о р. Естественно, что только временами. Впрочем, как будто я тебя не знаю. Ты всегда тот же самый.

С е в е р. А ты хотел бы, чтобы я изменился?

В и к т о р. И как можно больше. Ведь ты ведешь ужасную жизнь. Здесь глухо, глухо. Дом полон воспоминаний. Для меня, конечно, это отдых, но мне попросту страшно оставлять тебя здесь одного… Такая жизнь…

С е в е р. Однако ты еще называешь это жизнью.

В и к т о р. А ты?

С е в е р. Я уж это жизнью не называю. И оттого мне, быть может, легче переступать этот порог.

В и к т о р. Ах, какая чепуха. Право, я совсем, ну совсем тебя не понимаю.

С е в е р. А жаль. И я чувствую это. И не с сегодняшнего дня. Впрочем, я тебе плачу тем же. Я тоже не очень-то понимаю твою жизнь. Ты размениваешься на столько мелочей.

В и к т о р. Ну, знаешь ли! Из этих мелочей складываются очень большие дела. Очень серьезные. Конечно, во всем этом я только маленький винтик.

С е в е р. Ты считаешь твое строительство, твои проекты очень большими делами? Может быть, ты и прав. Но это тоже минет, исчезнет.

В и к т о р. Ты давно не был в городе, и очень жаль.

С е в е р. О, очень давно. Шесть лет. Мне бы хотелось увидеть все эти твои дома. О них так много пишут… и говорят. Пожалуй, я слишком много читаю газет.

В и к т о р. Это оттого, что у тебя нет общества.

С е в е р. Конечно. Однако также и от необходимости как-то раздражать самого себя. Ведь сообщения в газетах отвратительны. Но в них пишут и о тебе, что ты проектируешь красивые дома. Я горжусь тобой.

В и к т о р. Стало быть, вспоминаешь обо мне.

С е в е р. Мы всегда были такие разные. И так мало были вместе.

В и к т о р. В этом доме.

С е в е р. Невелика тебе радость от меня. Тебе надо жениться.

В и к т о р. У меня нет на это времени.

С е в е р. Ну, если находишь время приезжать сюда на пару недель… Мог бы это время посвящать жене.

В и к т о р. А тебе я совсем не нужен?

С е в е р. Пожалуй, нет. Но я страшно трезвею при тебе. Я всегда волнуюсь перед твоим приездом. А этот раз я волновался особенно.

В и к т о р. Почему именно этот раз?

С е в е р. Потому, что как-то все вместе. Пани Рена приезжает сегодня.

В и к т о р. Но ведь она приезжает каждый год.

С е в е р. На этот раз это особый приезд. Ты-то часто видишь ее в Кракове?

В и к т о р. Нет. Только иногда.

С е в е р. Сегодня она приезжает сюда в пятый раз.

В и к т о р. Ты подсчитываешь ее визиты.

С е в е р. Я подсчитываю годовщины смерти Инё.

В и к т о р. Ты не перестаешь быть поэтом.

С е в е р. Поэтом? Это ты поэт. Вы, архитекторы, воображаете себя обладателями тайн жизни. Уповаете, что можете спасти человечество и построить новую жизнь. Надеетесь перевоспитать общество. Я всегда поражаюсь пылкости твоих чувств. Нет, это ты настоящий поэт. А я графоман.

В и к т о р. Не плети. Ты кончил писать…

С е в е р. А, эту комедию…

В и к т о р. Комедию?

С е в е р. Конечно. Настоящую комедию. А что иначе? Два человека отправляются на Луну и там гибнут.

В и к т о р. Погибают на Луне?

С е в е р. Погибают, потому что им уже некуда вернуться. Запас кислорода кончается, а Земля в это время разлетается на куски. Не правда ли, очень забавная ситуация? Комедия — это и есть, когда некуда вернуться.

В и к т о р. Мне хотелось говорить с тобой серьезно, а ты со своей эсхатологической манией.

С е в е р. Я совсем об этом не думаю, о конце света.

В и к т о р. А пьеса?

С е в е р. Именно она и доказывает, что я не думаю об этом серьезно. Все это только комедия. Ну не удивляйся. Правда.

В и к т о р. С тобой невозможно говорить.

С е в е р. Почему же?

В и к т о р. Я боюсь за тебя.

С е в е р. И справедливо. Я и сам за себя боюсь. И не только теперь.

В и к т о р. Мне как-то не по себе при мысли, что пилюли у тебя. Всегда тебя одолевают какие-то дикие идеи.

С е в е р. Осталась только одна пилюля… Если я не ошибаюсь.

В и к т о р. А что ты сделал с той?

С е в е р. А ты уверен, что их было две?

В и к т о р. Не прикидывайся. Где они?

С е в е р. Поверь мне. Осталась только одна.

В и к т о р. А что стало со второй?

С е в е р. Вероятно, я ее выбросил.

В и к т о р. А почему одну спрятал?

С е в е р. Даже не знаю, спрятал ли. Не помню, где она.

В и к т о р. Они были в бюро у отца.

С е в е р. Может быть. Возможно, я ее найду, если понадобится. Мне не хотелось бы, чтобы со мной случилось, как с отцом. Ведь ему-то они совсем не пригодились. Он их не взял с собой, когда ушел на обход.

В и к т о р. Надеюсь, что и тебе они не понадобятся.

С е в е р. Ну конечно. Только приятно сознавать, что имеешь под рукой такой прекрасный способ уйти из этого обожаемого мира.

В и к т о р. Север, дай мне слово…

С е в е р. Даю тебе слово. Ну даю, даю! Даю тебе слово. Хотя, будто для того, кто пользуется такими пилюлями, что-то значит ваше глупое человеческое слово! Может, ты еще хочешь благородного шляхетского слова? Жаль, что мы не были шляхтичами.

В и к т о р. Ты меня пугаешь. И еще этот вечер с Реной.

С е в е р. Ты должен ему радоваться. Романтическое воспоминание. Ранняя юность. Предстоит такой интересный вечер. Осенняя ночь, кругом лес, темно, ветер. Сухие листья. Только я не зажег камина.

В и к т о р. Да, только огня в камине и не хватает. Интересно, отец зажигал камин?

С е в е р. Поезд приходит в десять пять. Сейчас полдесятого. В темноте проехать эти двадцать километров — надо не меньше чем полчаса. Тебе уже надо отправляться.

В и к т о р. Я не очень уверен, что она приедет.

С е в е р. Она всегда приезжает девятнадцатого октября… В годовщину.

В и к т о р. Но она не телеграфировала.

С е в е р. Это ничего не значит. Может быть, не было времени. Она всегда так занята.

В и к т о р. Я давно не видел ее на сцене.

С е в е р. Должно быть, теперь получает все меньше ролей.

В и к т о р. Она еще очень красива.

С е в е р. Еще…

В и к т о р. Могла бы играть и играть.

С е в е р. Меня не интересуют роли Рены. Лишь, может быть, только эта роль, которую она ежегодно играет здесь.

В и к т о р. Я никогда не был здесь во время ее визитов. Который уже раз?

С е в е р. Я говорил тебе, пятый.

В и к т о р. Да, шесть лет. Я был тогда в Швейцарии.

С е в е р. Да, ты был в Швейцарии. А я здесь был один. Я всегда бываю один, когда случается что-нибудь важное. Ведь то, что произошло, было важным?

В и к т о р. Смерть.

С е в е р. Важна только собственная смерть.

В и к т о р. Я был тогда почти мальчишкой. Он был немногим моложе меня.

С е в е р. Ну все-таки на несколько лет. Только он навсегда остался мальчиком, а ты вырос и стареешь.

В и к т о р. Ты осуждаешь меня за это?

С е в е р. Я мог бы ставить тебе это в вину, если бы сам оставался молодым. Но и я старею.

В и к т о р. Ты все время говоришь о старости. Ты становишься чудаком.

С е в е р. Может быть. У меня комплекс старости.

В и к т о р. А как, собственно, случилась эта… его смерть?

С е в е р. Обыкновенно. Пошел в лес и застрелился.

В и к т о р. Думаешь, это было самоубийство?

С е в е р. Ну нет. Зачем. Ружье само выстрелило. Бывают такие случаи на охоте.

В и к т о р. А мне не дает покоя мысль, что это было самоубийство.

С е в е р. Н-нет… для этого не было никаких причин.

В и к т о р. А разве можно знать, о чем думает такой юноша?

С е в е р. Да. Уже не помнятся детали. Время быстро стирает картины былого. Хотя я помню.

В и к т о р. Мать помнит.

С е в е р. Вот именно. Мать помнит. Друзья забывают.

В и к т о р. Я не был его другом.

С е в е р. Тогда скажем: друг забывает.

В и к т о р. Ты пресекаешь все наши разговоры. Никогда не хочешь со мной разговаривать.

С е в е р. О политике… Что ж это за разговор? Мы всегда во всем сходимся.

В и к т о р. Ты несносен со своей вечной иронией. Конечно, тебя раздражает приезд Рены. Уж подарил бы ты лучше ей портрет — и перестала бы приезжать. А у тебя бы из головы вон.

С е в е р. Пожалуй… Так было бы лучше всего. Но и так дело решится само собой. И очень скоро. Я отпишу ей этот портрет в завещании.

В и к т о р. А разве Кароль не сделал копии?

С е в е р. Ничего об этом не знаю. Впрочем Кароль ведь тогда был уже очень болен. Он заколдовал в этом портрете остатки жизни. Это, собственно, портрет двух умерших.

В и к т о р. Я всегда думаю, почему этот портрет — единственно ценная вещь в творчестве Кароля. Ведь все прочее — одни наброски и мало чего стоят.

С е в е р. Мне, собственно, этот портрет не нужен. Инё я и так всегда вижу перед собой.

В и к т о р. Вот именно. Поэтому тебе и странно, что Рена такое значение придает этому портрету. Мать должна помнить черты ребенка, даже если ее от его смерти отделяют сто лет.

С е в е р. А возможно, ты ошибаешься. В этом-то и трагедия — черты самых любимых людей стираются в памяти. Они стираются в моей памяти, а что ж говорить о такой актрисе…

В и к т о р. Ну, зачем ты так о ней. Ты не должен.

С е в е р. Я не очень ее люблю. Пора, тебе надо ехать. Опоздаешь на станцию.

В и к т о р. Э, как-нибудь успею.

С е в е р. И скажи Балладине, чтобы все приготовила. Надо ведь что-нибудь дать поесть пани Рене.

В и к т о р. Балладины нет. Она поехала в город.

С е в е р. Поехала? Как? На лошади? Зачем?

В и к т о р. Не знаю.

С е в е р. Не люблю, когда она ездит. Всегда возвращается в слишком хорошем настроении.

В и к т о р. У нее там какие-то свои кумушки.

С е в е р. Лишь бы не кумовья…

В и к т о р. Ты с ума сошел, Север. Старая баба…

С е в е р. Не о том речь.

В и к т о р. А о чем?

С е в е р. Ну, езжай, езжай, уже поздно.

В и к т о р. Через полчаса вернемся.

С е в е р. Счастливого пути.

В и к т о р. Но уж ты тут…

С е в е р. Ну ничего, ничего. Езжай.

В и к т о р. До свидания. (Выходит.)

С е в е р. Балладина… (Подходит к проигрывателю, ставит пластинку. Звучит адажио из последнего квинтета Шуберта до мажор. Некоторое время слушает, потом подходит к бюро, вынимает из ящичка маленькую коробочку, открывает ее и рассматривает содержимое.) Небытие…

Вдруг начинает лаять собака. Раздается какой-то шум. Север быстро прячет коробочку. Лай все громче и радостней. Входит В и к т о р.

В и к т о р. Пани Рена приехала более ранним поездом. На станции встретила Балладину. Они вместе приехали в бричке.

С е в е р. В бричке? Двадцать километров?

Входит Б а л л а д и н а, она слегка навеселе, церемонно открывает дверь и впускает Р е н у.

(Здоровается.) Боже мой. Такой путь в бричке! Вы, наверно, очень замерзли.

Р е н а (старается выглядеть чопорной и строгой, но, по сути дела, настроена весело. Она немолода, но еще сохранила черты былой красоты; не найдя естественного тона, все время держится как на сцене). Да, немного замерзла. Но зато приключение. Осень такая чудесная. Дорога…

Б а л л а д и н а. Как мы ехали! Бобек шел рысью, о-го-го как!

Р е н а. Пани прекрасно правит.

Б а л л а д и н а. Я с малолетства привычна к лошадям. Моя бабка знала все деревни и дворы от Бабьей Гуры аж до Кракова, Сандомира, Люблина и до Вислы и за Вислой. С плотогонами ходила по рекам, а с косарями на сенокосы… Нужда да скитания уму учат… так и меня.

С е в е р. Не слишком ли много этого ума? Надо накормить пани Рену.

Б а л л а д и н а. Сейчас, сейчас. У меня все приготовлено. А водки пани Рена выпьет?

С е в е р. Только бы посуду не побила!

В и к т о р. Я сам сейчас всем займусь. Пусть Балладина даст мне ключи.

Б а л л а д и н а. Ключи. Пану хотелось бы самому здесь хозяйничать. Только накрыть… и уж…

В и к т о р. Ну, так пошли.

Б а л л а д и н а и В и к т о р выходят.

Р е н а. Бабка-то выпила.

С е в е р. Шляется неизвестно зачем.

Р е н а. На сей раз не напрасно, ведь меня подвезла. И как ты выдерживаешь с ней.

С е в е р. Без нее было бы труднее.

Р е н а. Ну, покажись. Как ты выглядишь? Неважно. Делаешься все больше похож на своего отца.

С е в е р. Я отца совсем не помню.

Р е н а. Он был очень красив.

С е в е р. Ну, так я не очень на него похож… Как доехали? Не устали? Сразу же хотите обратно?

Р е н а. Должна. Но устала не очень. Только, как и всегда во время моих ежегодных визитов сюда, немного взволнована.

С е в е р. Я думаю, что это последний раз. Кажется, скоро вы сможете забрать портрет.

Р е н а. Забрать портрет? Ты отказываешься от него?

С е в е р. Похоже, да. Вероятно, он мне не понадобится.

Р е н а. Не понадобится портрет Инё?

С е в е р. Он мне вообще никогда не был нужен. Образ Инё и так всегда перед глазами. Мне не надо смотреть на портрет.

Р е н а. Смилуйся, Север, что ты говоришь? Ты никогда не был таким. Ты дичаешь в своем одиночестве.

С е в е р. Дичаю. И дичаю, я бы сказал, по программе. Мир мне не нужен, этот безумный мир, где после мрака наступает свет, а после света — мрак. И никто не знает, для чего все это.

Р е н а. Философия.

С е в е р. Уж не думаете ли вы, что если бы я верил в реальность этого мира, то сидел бы тут наедине с собой?

Р е н а. Не веришь?

С е в е р. По глупости в какой-то мере, очевидно, верю. Если бы не верил совсем, не писал бы. А сегодня я кончил мою последнюю пьесу.

Р е н а. Что ты говоришь? Какую такую пьесу?

С е в е р. Я расскажу вам потом.

Р е н а. И есть роли?

С е в е р (иронически). Только две. И обе не для вас.

Р е н а. Но я об этом не думала.

С е в е р. Так вам только кажется. Пьесу-то я написал, и это, вероятно, доказательство того, что я действительно существую… Но зачем? Для кого?

Р е н а. Может быть, для себя.

С е в е р. Для себя тоже нет.

Входит Б а л л а д и н а.

Б а л л а д и н а. Прошу вас. Закусите.

С е в е р. Так пойдемте к столу. Прошу вас.

Музыка — правда, немного приглушенная — продолжалась до этой минуты. Север выключает проигрыватель. В это время Р е н а выходит в другую комнату. Север направляется за ней, но в дверях сталкивается с Балладиной.

С е в е р. Что ты говорила пани Рене?

Б а л л а д и н а. Я? Ничего.

С е в е р. Напьешься, а потом болтаешь без толку.

Б а л л а д и н а. Без толку или с толком.

С е в е р. Зачем ездила в город? Что ты туда шляешься?

Б а л л а д и н а. Не бойся, сынок. Не такая я глупая. Все в порядочке. В полном порядочке. Не о таких вещах молчала, когда меня немцы пытали. А ведь была молодой девкой.

С е в е р. Я тебя разорву в клочья. (Выходит.)

Балладина делает вид, что прибирается на бюро. Разглядывает бумаги. Это продолжается некоторое время. Входит В и к т о р.

В и к т о р. Замерзла, Балладина?

Б а л л а д и н а. Какое там! Морозу-то еще нет. Я бы сказала, даже тепло.

В и к т о р. Гнала коня, так что весь в пене. Зачем так спешила?

Б а л л а д и н а. Хотела полюбовницу скорее довезти.

В и к т о р. Всегда напьешься в городе и глупости плетешь.

Б а л л а д и н а. Не такие уж глупости. Захоти я болтать глупости…

В и к т о р. Да ты в себе ли?

Б а л л а д и н а. Что ты, что ты? Золотой мой панич!

В и к т о р. Скажи мне, что с ним происходит?

Б а л л а д и н а. А что? Он всегда чудит.

В и к т о р. Не так, как сегодня. Я чего-то боюсь.

Б а л л а д и н а. Ничего не бойся, сынок. Уж ежели я не боюсь…

В и к т о р. Ты его мучишь. Что за власть у тебя над ним?

Б а л л а д и н а. Какая власть? Бог с тобой!

В и к т о р. Ты знаешь больше, чем говоришь.

Б а л л а д и н а. Тоже мне, невидаль! Каждый человек знает больше, чем говорит.

В и к т о р. А иногда больше говорит, чем знает. Как ты. Ничего не знаешь, а плетешь.

Б а л л а д и н а. Мой Викторек, сейчас-то я говорю разумеючи. А чего я не знаю? Не знаю, что ты за пани Реной гоняешься, как мартовский кот? Не знаю, что тут Северин натворил такого, о чем ты понятия не имеешь. Но я, старая Балладина, держу язык за зубами и — тсс. Ну хватит, старая… поболтала, а то еще полюбовница обидится…

В и к т о р. Почему ты называешь пани Рену полюбовницей?

Б а л л а д и н а. А разве ж она не полюбовница. Наша полюбовница. И твоего папеньки любовница, и моего Викторека полю…

В и к т о р. Замолчи.

Б а л л а д и н а. Ты должен меня уважать, Викторек. Если бы я этот дом двадцать лет не блюла, то нашему Северку негде было бы голову приклонить. А он в Варшаве или Кракове жить не будет. В Новую Гуту не поедет. Такая жизнь не для него. Он родился барином.

В и к т о р. Никто из нас не был барином.

Б а л л а д и н а. Разберешь тут! У вас такие барские замашки. Папенька тоже был, царствие ему небесное, — не подступишься.

В и к т о р. А ты подступалась к отцу?

Б а л л а д и н а. Я? Бог с тобой! А что мне было до твоего отца?

В и к т о р. Только что дом приглянулся.

Б а л л а д и н а. А что? Дом что надо. До городка, правда, далековато.

В и к т о р. До города и до водки.

Б а л л а д и н а. И до водки. А что мне осталось? Хлопцы уж на меня не оглядываются. Давно уж перестали.

В и к т о р. А оглядывались?

Б а л л а д и н а. Раньше, бывало, как по улице идешь, юбка так ходуном и ходит. Бусы на сиськах красные.

В и к т о р. Баба ты…

Б а л л а д и н а. Еще как оглядывались. Только папенька не очень-то ласков был. Всегда меня прогонял. Предпочитал тех, из города.

В и к т о р. Перестань.

Б а л л а д и н а. Сколько на свете живу, а не видала, чтобы кто ревновал к покойнику отцу.

В и к т о р. Брось плести.

Б а л л а д и н а. Ну а что, разве нет? Пан не ревнует? Я хоть эту нашу кралю не очень-то люблю, а признать должна, красива была, холера. Красивая. Когда было лет двадцать. О-го-го!

В и к т о р. Это уж давние времена.

Б а л л а д и н а. Для вас давние, очень давние. Но есть еще люди, которые войну помнят.

В и к т о р. Опять плетешь. Я-то ведь помню.

Б а л л а д и н а. Но как помнишь? Как щенок? Что ты помнишь? Как каждую минуту то в душегубку, то на виселицу… А как тогда жили! Как люди любили, как бились, как предавали, как губили… Это была жизнь… А вы, как те черви, в земле копошитесь… холера.

В и к т о р. Перестань выдумывать.

Б а л л а д и н а. А пан лесничий, отец ваш, вот это был человек! Было с кем поговорить, а как рыкнет на кого-нибудь…

В и к т о р. Опять глупости болтаешь.

Б а л л а д и н а. Ты лучше возвращайся в город. Тут не для тебя. Строй себе свои дома. Снова огребешь какую-нибудь премию и нам ничего не пришлешь. А ведь у Севера ни гроша. Я сама оплачиваю счета.

В и к т о р. Видать, есть с чего. А у него уж ничего нет?

Б а л л а д и н а. Ни-че-го. Ничего из него уже нельзя вытянуть.

В и к т о р. У него еще есть этот дом.

Б а л л а д и н а. Фью! Записан.

В и к т о р. Кому? Тебе?

Б а л л а д и н а. А кому же?

В и к т о р. Так, может, тебя назвать полюбовницей?

Б а л л а д и н а (поет и танцует).

В и к т о р. Перестань, старая шлюха!

Б а л л а д и н а. Я тебе говорю серьезно. Возвращайся туда, откуда приехал. Нечего тебе тут делать. У нас с Северком свои дела. И не суй в них свой нос. А то без него останешься.

В и к т о р. Угрожаешь?

Б а л л а д и н а. Ничего не угрожаю. Сам будешь жалеть. Понимаешь? А полюбовницей я ее называю, потому как была полюбовницей твоего папеньки.

В и к т о р. Откуда знаешь?

Б а л л а д и н а. Воробышки мне начирикали… (Поет.)

Пригляделась бы тебе какая девушка.

В и к т о р. Не твое дело.

Б а л л а д и н а. Нет, мое. Может, тогда бы от нас отцепился. Хуже всего такой глупый, как ты. Строит дома и не имеет никакого соображения. Даже не знает, кто любил его собственного папеньку.

В и к т о р. Все плетешь.

Б а л л а д и н а. Так ты, наверно, не знаешь, чьим сыном был Инё?

В и к т о р. Ну, пани Рены.

Б а л л а д и н а. И чьим?

В и к т о р. У пани Рены был какой-то там муж.

Б а л л а д и н а. Вот простофиля. Ведь Инё-то ваш брат.

В и к т о р. Врешь.

Б а л л а д и н а. Ну так как? По одним бы рукам я узнала. У вас у всех одинаковые руки. Такие же, как у вашего папеньки.

В и к т о р. Ты любила моего отца?

Б а л л а д и н а. Еще как! Иначе бы я тут не выдержала.

В и к т о р. Все выдумываешь, проклятая.

Б а л л а д и н а. А вот папенька таких слов не любил. Всегда говорил — Балладинка. Это был человек, не то что вы оба или трое, потому что Инё тоже был не лучше. Ненормальные, и все тут.

В и к т о р. Я-то нормальный.

Б а л л а д и н а. Ненормальный! Только такой, что сразу не видно. Ненормальный внутри.

В и к т о р. Шла бы ты…

Б а л л а д и н а. Это я тебе говорю. Удирай, пока цел.

В и к т о р. Пока цел?

Р е н а и С е в е р входят из другой комнаты.

Р е н а (Виктору). Отвезешь меня, Викторек, в четыре утра?

В и к т о р. Хорошо. А сейчас немного вздремну. Разбудите меня.

В и к т о р и Б а л л а д и н а выходят.

С е в е р. Ну, так, как видите, действие пьесы происходит на Луне.

Р е н а. Странные у тебя мысли.

С е в е р. Не такие уж странные. Это пьеса об одиночестве.

Р е н а. Доволен, что кончил? Только в таком покое, как тут, в полном покое можно было написать ее. Иногда я завидую этому дому. Этот дом… Сколько раз я здесь бываю, столько раз вспоминаю, как первый раз пришла сюда. Меня прислали к твоему отцу.

С е в е р. С того времени столько воды утекло в Ниде. Если бы не Балладина, у меня этого дома не было бы. Она пережила всех жильцов, которые тут за эти двадцать лет… Нет, не двадцать, без малого пятнадцать. И из отцовских вещей осталось только это бюро. И больше ничего.

Р е н а. О, твой отец был необыкновенный человек. Он действовал, я бы сказала, магически. Излучал какие-то особые флюиды.

С е в е р. Я не очень-то верю в эти флюиды.

Р е н а. Я тоже — нет. Но он был необыкновенный.

С е в е р. Я не помню отца. Но вот уже шесть лет я стараюсь представить его себе. Он провел здесь самые важные годы своей жизни. Здесь умерла мать. Отсюда его забрали немцы.

Р е н а. Вот именно этого я не могу понять, как все случилось. Когда я пришла сюда первый раз, пешком из Кельц, я принесла отцу две таблетки, или как их там назвать. Такие две пробирочки с цианистым калием. Знаешь, тогда такие были.

С е в е р. К сожалению, не знаю.

Р е н а. Я всегда задумываюсь, почему он не покончил с собой.

С е в е р. Очевидно, у него их не было при себе, когда его забрали немцы.

Р е н а. Их всегда надо было носить при себе. Таков был приказ.

С е в е р. Я даже наверняка могу сказать, что этих таблеток при нем не было. Немцы схватили его в лесу. А таблетки? Я нашел их в потайном ящичке его бюро.

Р е н а. О боже! Правда? Тогда все это казалось таким обычным, а теперь ужасает. Мгновенно действующий яд. Ты выбросил?

С е в е р. Одну выбросил. А вторая у меня.

Р е н а. Зачем?

С е в е р. Не знаю, но держу ее. Сохраняю как память об отце. Никакой другой у меня нет. Жильцы, которые перебывали здесь за эти двадцать лет, не оставили ничего. Ни одной книжки из библиотеки. А теперь я вдруг узнаю, что это также память и о вас. Вы принесли этот яд. И как видите, он не понадобился. Отец и так никого не выдал.

Р е н а. Он был героем. Если бы ты его знал.

С е в е р. Мы не герои. Мы жалкие люди.

Р е н а. Что за мысли у тебя. Ты писатель.

С е в е р. Вы говорите это с оттенком сомнения в голосе. Я не писатель. Если бы я был писателем, то вы не заговорили бы о другом, когда я захотел рассказать о моей драме. Это нисколько не интересует вас.

Р е н а. Боже мой, какой ты придира. Как будто для тебя действительно важно мое мнение о твоей пьесе?

С е в е р. Очень важно. Ведь вы знаете, что никто другой мне о ней ничего не скажет. Я не смогу ее никому показать, все думают, что я обыкновенный графоман.

Р е н а. Ну, Северин!

С е в е р. Я и есть графоман. Я прекрасно это знаю. Все то, что я пишу, никому не нужно. И вообще, кому нужна теперь литература — в этом страшном мире, в котором мы живем?

Р е н а. Может быть, именно в этом страшном мире искусство нужнее, чем когда бы то ни было.

С е в е р. Какое искусство? Эти абсурдные нигилистические теории, нелепо воплощенные в безобразных образах. Искусство потеряло теперь свою единственно объяснимую цель. Оно не защищает нас от страха!

Р е н а. Я знаю иные цели искусства.

С е в е р. Пани Рена, не повторяйте все эти возвышенные банальности, каких было столько наговорено за двадцать лет. Пусть пани не говорит мне о формировании нового мира с помощью искусства. Новый великолепный мир отлично обходится без искусства. Я бы сказал даже, что искусство ему мешает, тормозит его движение, оно какое-то такое… но разве я знаю, какое есть и каким должно быть искусство? Я ничего не знаю. Самое страшное — это море мрака, окружающее нас со всех сторон.

Р е н а. Тебе во вред это сидение в деревне, это бесконечное одиночество, общество пьяной Балладины. Все, чем ты живешь, — только иллюзия! Это не подлинная жизнь!

С е в е р. А пани Рена думает, что настоящая жизнь — это-то, что делает она? То, что пани играет? А зачем пани играет? Для кого играет?

Р е н а. Для людей.

С е в е р. А не задумывается пани, зачем она играет для людей? Зачем им «искусство» пани? Оно им не нужно. Все это только какая-то старая привычка, рутина. Кому нужна ваша игра?

Р е н а. Ты хотел рассказать мне содержание твоей драмы. Как она называется?

С е в е р. Называется — «Космогония».

Р е н а. «Космогония»? Почему?

С е в е р. Так… без особой связи. Как «Пармская обитель», как «Красные щиты», как «Порнография» Гомбровича. Но есть некоторая причина, почему она так называется. Как я уже говорил вам, действие происходит на Луне.

Р е н а. И что?

С е в е р. Космонавты. Остались вдвоем на Луне, он и она. Запас кислорода кончается. И им некуда вернуться, Земля в это время пережила атомную катастрофу.

Р е н а. Какая недобрая идея.

С е в е р. Обычная. И они постепенно умирают, включаются в обращение Луны вокруг мертвой Земли. Становятся частицей космоса, новой космогонии.

Р е н а. Это нереально.

С е в е р. Ну а мы? Земля в своем бессмысленном обращении нагромождает точно так же наш прах и включает его в вечный круговорот… и, может быть, в вечное возвращение.

Р е н а. Но это Земля. Тут какие-то законы.

С е в е р. Какие? Законы, причин и целей которых мы не знаем. Для нас — это что-то бессмысленное и бесцельное. Воды залили Флоренцию. Американцы бомбардируют Вьетнам. Зачем? Что это, собственно, значит? Что значила последняя война? Что значили лагеря? Почему мой отец погиб в страшных муках? Не задумывалась ли пани о том, как все это страшно — именно потому, что лишено всякого смысла?

Р е н а. Какой-то смысл в этом есть.

С е в е р. Вероятно, есть. Но мы о нем ничего не знаем. Мы осуждены здесь на ужасное одиночество. Мы ничего не можем понять. Людей разделяет мрак. Об этом пани знает из своей знаменитой роли.

Р е н а. Не все мои роли имеют принципиальное значение.

С е в е р. Согласен, но та — имеет.

Р е н а. Это прекрасная пьеса. И мудрая.

С е в е р. Вот именно. А моя ничего не стоит. Я знаю. Графоманская стряпня. Но в моей пьесе есть одна мысль. Абсолютное отчаяние, откровенное отчаяние. Впрочем, отчаяние — нормальное состояние человека.

Р е н а. Это что-то уж из литературы.

С е в е р. Что-то из литературы, а что-то и из жизни.

Р е н а. Север, так нельзя.

С е в е р. И одна-единственная истина этой жизни — преходщесть бытия. Этот дом стоит долго, дольше, чем жизни, которые в нем прошли, но и он развалится. Все стареет.

Р е н а. Ты не должен мне об этом говорить.

С е в е р. Если бы Инё был жив, ему было бы теперь двадцать пять лет. Он женился бы, постарел. Вся его красота ушла бы. Я не мог допустить в мыслях, что он постареет, а у него уже появлялись холостяцкие привычки, он привык ставить на ночь на столик у кровати чашку крепкого чаю. И как он беспокоился об этом чае.

Р е н а. Какая мелочь…

С е в е р. Из таких мелочей развиваются страшные характеры.

Р е н а. Абсолютно нельзя предвидеть, как разовьются человеческие характеры. И развиваются ли они вообще?

С е в е р. Нет-нет. Этого невозможно было выдержать. Чудный мальчик, ваш сын, с каждым днем становился все более заурядным, обыкновенным, все менее интересным. С ним творилось что-то такое, что я действительно начал опасаться за его будущее. Нет, дело не в том, каким он бы стал гражданином, за это я не опасался. Я знал, что он будет самым хорошим, самым старательным, но именно эта аккуратность, это отсутствие импровизации, я бы сказал, тривиальность, которая, как тень, все больше прикрывала его, изменяла даже его прекрасные черты, чистый контур заволакивала тонким налетом жира, еще даже не жира, а некоторого загрубения… И то же самое было внутренне. Он становился каким-то толстокожим, менее восприимчивым ко всему — к искусству, к миру. Он делался прирученным — ведь это самая отвратительная разновидность: прирученный человек. Искорки бунта гасли в нем, приступы страха перед миром случались все реже. Он так старательно учился. Он не становился более острым и непримиримым, каким бы я хотел его видеть. Это было страшно. Смерть прервала этот отвратительный процесс. Мертвые не стареют — это одно из самых больших таинств бытия. Это также одно из самых больших сокровищ жизни. Умер и навсегда остался таким, как на портрете.

Р е н а. И потому этот портрет — самое большое сокровище, которое останавливает и сохраняет мгновение того, что может уйти.

С е в е р. Того, что исчезает в ходе бытия. Этот процесс ничто не в силах задержать. Не станет вас, не станет меня, и этот портрет утратит всякое значение, он будет ничем, картиной, которая одному нравится, а другому нет. Старомодной картиной, и только. Как множество подобных портретов, рассеянных по музеям и домам. И все же хорошо, что Инё уже не стареет.

Р е н а. Не говори так. Ты его брат.

С е в е р. Что-о?

Р е н а. Ты живешь вне мира и ни в чем не разбираешься. Говорю тебе, Инё был твоим братом.

С е в е р. Езус Мария!

Р е н а. Когда я пришла сюда первый раз, пешком из Кельц, твой отец был молодым человеком, а я молоденькой девушкой. Я тебе сказала уже сегодня и всегда говорила, твой отец был обаятельным человеком. Вы на него не похожи, я всегда это повторяю. Только руки у всех вас троих красивые, как у отца. Ты даже не можешь представить себе, как тогда было. Жили одним мигом. Каждую минуту грозила смерть, такая же страшная, какая его забрала. Могло ли что-нибудь удержать меня, я не могла не стать его любовницей. Не было никаких причин отказать ему в любви. Я любила. Любила его. Теперь это немодно у вас, молодых. Теперь не говорят о любви. Возможно, мы были тем последним поколением, которое к этому ужасному, банальному слову относилось серьезно, придавало ему какое-то значение, думало, что слово это накладывает какие-то обязательства. Что, смешно?

С е в е р. Очень смешно.

Р е н а. Ну вот видишь, мне даже немного стыдно говорить тебе обо всем этом. Я до такой степени это таила… и ты до сегодняшнего дня не знал, что Инё был твоим братом. Он родился в Кракове, уже после смерти твоего отца.

С е в е р. Но ведь у вас был какой-то муж?

Р е н а. Он был в лагере, а потом уехал в Англию. Он и теперь там.

С е в е р. Так вы остались одна с Инё.

Р е н а. Да, одна с Инё. Он был для меня всем. Я видела, как он рос, и не замечала, как стареет. Он был для меня молодым и становился все прекраснее.

С е в е р. Вот видите, для вас это, конечно, большое несчастье, что Инё нет в живых, но вы должны сжиться с мыслью о большой победе, которую он одержал над смертью, над старостью. Он существует для вас, для меня всегда одинаковый, всегда такой, каким мы хотим его видеть.

Р е н а. Не утешай меня. И представь себе, как он выглядит сейчас. Что стало с его телом, с его костями, его глазами, его бровями. Вообрази себе его в гробу, в земле, в сырости, в мерзости. Мы себе ходим по свету, я играю в театре разные пьесы, волную людей фальшивыми страстями, ты пишешь пьесы или стихи, уж я не знаю что, Виктор строит дома и гордится застроенными городами. А он лежит в земле и гниет.

С е в е р. Уже не гниет.

Р е н а. Потому что сгнил. Превратился в прах, в землю, в небытие. И вместе со всей Землей кружится во вселенной.

С е в е р. В небытие. Именно это я и называю космогонией.

Р е н а. В этом нет ни на каплю, ни на грош утешения. Это страшно.

С е в е р. Вот именно. Никакого утешения. В том-то все и заключается, что в этом страшном мире мы совершенно одиноки. И притом вокруг столько лжи. Сегодня я взял в руки газету. Дети Трухильо, законные и незаконные, — а этот кровавый диктатор наплодил их больше десятка — возбуждают процесс, раздирают между собой миллионы, миллиарды, которые этот зверь вырвал из чрева нищих. Зачем им эти деньги? Они живут в Мадриде, в Женеве. Как там выглядит эта жизнь? И на страже всего этого закон, правопорядок. Погоня за деньгами. А к чему они ведут? К преступлению и крови. И здесь… Балладина носится с какими-то глупыми доносами на меня. Нет, даже не доносами, а сплетничает самым глупым образом. Наверно, и вам наплела дорогой?

Р е н а. Она была изрядно пьяна.

С е в е р. Пользуется всяким случаем, чтобы умчаться в город, на вокзал, пьет с кем попало и болтает, болтает. А эта болтовня создает какую-то отравленную атмосферу.

Р е н а. Она что-то плела, что у тебя тяжелый грех на совести.

С е в е р. У каждого из нас тяжелые грехи на совести. А у вас, женщин, самый тяжелый: рожаете детей, которые должны мучиться, должны стареть, должны умирать. Скажите, разве для Инё не лучше, что его нет в живых?

Р е н а. Ты доведешь меня до безумия.

С е в е р. А пани — меня. Вот это сенсация: Инё был моим братом! Поэтому-то я и любил его как брата.

Р е н а. Смилуйся, Северин. Ведь есть же другие люди, которые иначе реагируют на весь мир.

С е в е р. Да, весь мир полон других людей. И это, собственно, хуже всего.

Р е н а. Например, Виктор.

С е в е р. Конечно же, Виктор. Всю жизнь мне ставят его в пример. Виктор другой человек. Он даже не знает, что он проиграл.

Р е н а. Он человек активный, известный, повсеместно любимый. Он знает, чего хочет, и знает, зачем живет.

С е в е р. Знает, зачем живет. Быть может.

Р е н а. Живет для людей.

С е в е р. Конечно. И хорошо, что так. У него была совсем другая жизнь. У него была большая любовь. Этакая ваша, романтическая любовь.

Р е н а. Да? Я не знала об этом.

С е в е р. А я столько раз намекал вам на это.

Р е н а. Очевидно, я не понимала этих намеков. Когда это было?

С е в е р. Давно было. А может быть, не было давно.

С е в е р. Что ты плетешь?

С е в е р. Сколько вам лет?

Р е н а. Что за вопрос.

С е в е р. Инё было бы сейчас уже двадцать пять. Он умер шесть лет назад, тогда было девятнадцать. Мне тридцать три. Виктор на три года старше меня. Между вами не такая уж большая разница.

Р е н а. Что это значит?

С е в е р. А разве пани не встречала его в театре? Разве он не приходил на каждую премьеру? А если не посылал цветов, так стеснялся или не имел денег; либо не знал, что в таких случаях посылают цветы. Глупый варварский обычай. Не знал, как выразить чувство, и не выразил. Затаил в себе, да так глубоко, что, может, и сам об этом не знает. Но он был так взволнован, когда узнал, что пани сюда приезжает. Не сумел даже этого скрыть. Так уж глупо устроено, что сыновья очень часто разделяют вкусы своих отцов. Как Збигнев и Воевода в «Мазепе». Пани когда-нибудь играла Амелию?

Р е н а. Зачем ты издеваешься надо мной?

С е в е р. Я? Издеваюсь? Скорее, над собой. Как бы мне хотелось испытать что-нибудь такое в жизни, как Виктор. Как бы мне хотелось любить вас, пани Рена, но я вас не люблю. К тому же еще я был причиной самого большого несчастья в вашей жизни. Но вы мне это простите, потому что вы любили моего отца.

Р е н а. Любила.

С е в е р. Как в романе?

Р е н а. Как в романе.

С е в е р. А не хотела бы пани полюбить… Виктора?

Р е н а. Смилуйся. Это было бы все равно что полюбить собственного сына.

С е в е р. Впрочем, все ясно. И все эти выражения: люблю, не люблю, — это страшно отдает романтической стариной. А любит пани романтизм? Любит пани нашу романтическую поэзию?

Р е н а. Знаешь, я обижена на тебя за то, что ты мне сказал.

С е в е р. Что?

Р е н а. Сказал о Викторе. Ты испортил мои отношения с ним. Я довольно часто вижу его в Кракове. Он сидит в своей Новой Гуте, работает, приходит ко мне, чтобы отдохнуть, поговорить. По приезде из-за границы он сразу же бывает у меня. А теперь ты все испортил.

С е в е р. Боже милостивый! Краков! Новая Гута! Как все это странно звучит в моем доме, нелепо выглядит в этой обстановке. Ведь ни о чем таком я не знаю тут, сижу один и думаю о таких вещах, как небытие, вечность, спасение. Откуда мне знать о том, как Виктор приходит к пани, как он поверяет ей свои строительные дела и планы, как рассказывает о виденном за границей… За границей… Что за допотопное выражение. Все находится за границей человеческого познания.

Р е н а. Север, смилуйся.

С е в е р. И в то же время я одарен образным воображением. Жизнь окружает нас рядом полупрозрачных завес, мешающих нам видеть действительность. Только события, которые представляются нам чем-то ужасным, прорывают эти завесы. Только революции дают нам реальное видение мира. А я вижу всегда ярко. Вижу эти двести пятьдесят тысяч молодых вьетнамцев, погибающих ежегодно. Вижу эти десятки тысяч детей, которые гибнут в приютах с голоду. Вижу больницы, где спешат ампутировать, где делают смертельные инъекции безнадежно больным. Вижу толпы шатающихся по улицам детей. Вижу пылающие тела в напалме. Я не знаю, как согласовать, дорогая пани Рена, это полное отсутствие интереса к делам мира, оторванность от жизни с образным воображением, рисующим мне все эти сегодняшние мерзости.

Р е н а. А вчерашние?

С е в е р. Ну, с этим должны справиться вы, ваше поколение.

Р е н а. Ты читаешь слишком много газет.

С е в е р. Может быть, но ведь газеты сегодняшнего дня, если их читать с пониманием, являются сводками с фронта конца мира.

Р е н а. Что у тебя есть в жизни, Север?

С е в е р. Ничего.

Входит Б а л л а д и н а.

Б а л л а д и н а. Может быть, пани подать чаю?

Р е н а. Спасибо, нет. Не надо.

Б а л л а д и н а. Что ж вы так тут сидите и толкуете?

С е в е р. А тебе что до этого?

Б а л л а д и н а. Больше, чем ты себе воображаешь. И больше, чем воображает ясновельможная пани. Так чай не нужен? Ведь уже ночь.

С е в е р. Спасибо, Балладина.

Б а л л а д и н а. Поздняя ночь. (Уходит.)

Минута молчания.

Р е н а. Оставь меня теперь, Северин.

С е в е р. Я только включу вам музыку. (Снова ставит квинтет до мажор Шуберта.)

Музыка играет очень тихо.

Р е н а. Подойди ко мне.

С е в е р. Как пани прикажет.

Р е н а (целует его в лоб). Приходи ко мне через час.

С е в е р. Хорошо. (Выходит.)

Рена приближается к картине и отодвигает занавеску.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На сцене совершенно темно. Лают собаки. Входит Б а л л а д и н а, неся подсвечник с горящими свечами. Ставит его. Зажигает еще две свечи на бюро. Р е н а сидит в кресле перед завешенным портретом. Несколько ослеплена неожиданным светом, заслоняет лицо рукой.

Б а л л а д и н а. Ох уж эта наша электростанция. Всегда в этот час выключает свет. Я принесла несколько свечей. Сейчас принесу пани горячего вина. Я подогрела его на спиртовке. Огонь в печке тоже погас.

Р е н а. Который час?

Б а л л а д и н а. Сейчас поздняя ночь. Не знаю точно, сколько. Должно быть, около трех. Петухи уже пели. (Выходит и возвращается с чашкой вина.)

Р е н а. Благодарю.

Б а л л а д и н а. Пусть пани выпьет.

Р е н а. Благодарю, я немного замерзла.

Б а л л а д и н а. Холодно, еще не топили.

Р е н а. Благодарю. Кажется, я немного вздремнула.

Б а л л а д и н а. Тут ночью в темном доме, да еще осенью, страшновато.

Р е н а. Страшно? Почему?

Б а л л а д и н а. Мне всегда страшно. Тихо, так тихо, только порой какие-то звуки.

Р е н а. Что за звуки?

Б а л л а д и н а. Так, какие-то голоса.

Р е н а. Здесь было очень тихо. И очень хорошо. Пара часов тишины. И этот портрет.

Б а л л а д и н а. И пани не слышала никаких шагов?

Р е н а. Нет. Было так тихо-тихо. А мальчики спят?

Б а л л а д и н а. Север не спит. Был на прогулке, а теперь сидит в той комнате и пьет такое же вино. Так пани не слышала шагов?

Р е н а. Ну нет же.

Б а л л а д и н а. А мне, как только Север заснет и в доме никого другого нет, слышатся.

Р е н а. Что вы говорите.

Б а л л а д и н а. Потому, что мы его так быстро схоронили.

Р е н а. Кого?

Б а л л а д и н а. Кого же, как не Инё. Когда пани приехала, так гроб был уже закрыт. Мы никого больше не ждали. Тот доктор, что его осматривал, так тоже очень спешил, а милиционер был пьяный.

Р е н а. Какой милиционер?

Б а л л а д и н а. Ну, ведь это же была неожиданная смерть. Надо было, чтобы доктор дал свидетельство и милиция. Милиционер немножко удивлялся, что крови было так мало. А откуда же я могу знать, почему крови было мало? Инё был парень, как все другие, и крови должно было быть у него много. Пуля попала кажись сюда (показывает) — спереди, под горло.

Р е н а. Вы мне уже столько раз это рассказывали.

Б а л л а д и н а. А Север что рассказывал пани?

Р е н а. Север не говорит со мной об этом.

Б а л л а д и н а. Так пусть пани его спросит. Он пани расскажет.

Р е н а. Мне не очень интересно.

Б а л л а д и н а. Пани не интересно, как умер ее собственный ребенок? Что за бессердечные люди.

Р е н а. Знаю, знаю, вы уж столько раз говорили мне об этом. А я себе даже представить не могу. Впрочем, вы и сами не знаете точно, как было. Каждый раз рассказываете иначе.

Б а л л а д и н а. Точно, точно, что иначе. Никого при том не было. Ружье выстрелило, и конец. Лесник нашел его уж глубокой ночью. Ну, и сразу же его похоронили. Покойника нельзя так сразу же класть в землю.

Р е н а. Моя дорогая, а как было во время войны?

Б а л л а д и н а. Я сама не знаю, чьи шаги тут слыхать. Может, это пан покойник приходит сюда? Он столько тут оставил добра. И дети тут остались, а потом все здесь пошло наперекосяк.

Р е н а. Дети-то не сбились с пути.

Б а л л а д и н а. Да-а. Но такая уж жизнь. Север сидит здесь, как глупый, носа из дома не кажет. Иногда сдается, что его что-то грызет. Так грызет, будто крыса в печенке.

Р е н а. Такой уж у него характер.

Б а л л а д и н а. Что верно, то верно, такой характер. Но плохой характер. И совесть его мучит.

Р е н а. Снова вы говорите мне о его совести.

Б а л л а д и н а. Верно. Ведь это как бы мой ребенок. Я очень за него мучаюсь. Как бы чего себе не сделал…

Р е н а. Вы думаете о самоубийстве?

Б а л л а д и н а. Он к нашему Инё был так привязан.

Р е н а. Почему вы говорите «нашему Инё»?

Б а л л а д и н а. Он тут часто бывал, иногда целыми месяцами. И пан Кароль приезжал, этот портрет с него писал. Так я привыкла. Он был как бы здешний. Вот я и называю «наш Инё».

Р е н а. А, понимаю.

Б а л л а д и н а. Ну, уж совсем вашим он тоже не был. Он больше здесь жил, чем у пани. Он очень любил этот дом. Ну, и пана Северина тоже. Но это был очень чудной парень.

Р е н а. Почему?

Б а л л а д и н а. За девками бегал. Такой был щенок, а сколько их было.

Р е н а. Где? Здесь?

Б а л л а д и н а. Нет, бегал. То в город, то в Кельцы, то в Краков. Неспокойный был. Ну что ж, молод был, понятно. Теперь бы ему было двадцать пять лет. (Вздыхает.)

Р е н а. Не могу себе представить, как бы он теперь выглядел.

Б а л л а д и н а. И я тоже. Он всегда представляется мне таким молодым. Северу тяжело без него.

Р е н а. Северу следовало бы куда-нибудь уехать.

Б а л л а д и н а. А зачем ему уезжать? Пусть сидит. К тому же у него нет денег на такие поездки.

Р е н а. Я могла бы одолжить.

Б а л л а д и н а. Пани? А с какой стати. Пани никогда им не интересовалась.

Р е н а. Тебе так только кажется.

Б а л л а д и н а. Пани никем не интересовалась. Ведь пани родного сына присылала сюда на целые месяцы, и не очень-то пани волновало, что он здесь делал. Пани не была хорошей матерью.

Р е н а. Я работала.

Б а л л а д и н а. Тоже мне работа.

Р е н а. А что вы думаете? Что театр — это не работа? Это очень тяжелый труд, пани Балладина. У меня попросту не было времени заниматься Инё, я должна была зарабатывать на его жизнь. На воспитание, на образование.

Б а л л а д и н а. И он умер у пани.

Р е н а. Как вы странно говорите.

Б а л л а д и н а. А пани странно поступала.

Р е н а. Когда?

Б а л л а д и н а. Всегда. С того момента, когда пани пришла сюда пешком из Кельц. Пани всегда делала то, что ей нравилось. То, что было выгодно.

Р е н а. Я мешала вам?

Б а л л а д и н а. Мне не в чем было мешать.

Р е н а. Пан лесничий оставался равнодушным.

Б а л л а д и н а. Это такая старая история. Может быть, не будем об этом говорить?

Р е н а. Вы же выдали немцам лесничего.

Б а л л а д и н а. Как пани смеет!

Р е н а. Это такая старая история. Может быть, не будем говорить об этом?

Б а л л а д и н а. Как это пани в голову пришло!

Р е н а. Вот именно. Как это мне в голову пришло? Месть — это слишком незначительная причина.

Б а л л а д и н а. Я не мстительна, пани полюбовница, не мстительна.

Р е н а. Не называй меня полюбовницей.

Б а л л а д и н а. Потому, что он тебя так называл? Это тоже старая история.

Р е н а. Пожалуйста, замолчи!

Б а л л а д и н а. О, я молчу. Если бы я хотела говорить… А вдруг не захочу молчать? Вдруг захочу все, все рассказать. Пани будет жалеть.

Р е н а. Скажи мне, ты его выдала?

Б а л л а д и н а. Да. Выдала. Я сказала немцам, когда меня спросили, только то, что он ходит в лес. И в каком часу.

Р е н а. Зачем?

Б а л л а д и н а. Затем, что не хотела, чтобы его взяли дома. Его бы взяли и так и так. А я не хотела, чтобы его брали дома, потому что у него здесь был спрятан яд. Он бы отравился. А так, может быть, мог бы и спастись.

Р е н а. Велика разница!

Б а л л а д и н а. Разница большая, спастись или не спастись. А если бы его здесь забрали, так ясно, что… Ты же сама принесла ему этот яд. Я не хотела, чтобы он отравился твоим ядом.

Р е н а. Что за щепетильность.

Б а л л а д и н а. Я выдала его, хотя ходила за ним как пес. Ты его так не стерегла, ты сюда наезжала, как на огонек. И эти немцы, что приходили сюда за тобой. Ты его погубила. На свое и на мое несчастье. Это ты виновата. Понимаешь?

Р е н а. Не понимаю. Глупости говоришь.

Входит С е в е р и н.

С е в е р (навеселе). Бранитесь?

Б а л л а д и н а. Разве бы я посмела… с ясновельможной пани. (Уходит.)

С е в е р. Кое-что об этом и я знаю.

Р е н а. Она принесла мне горячего вина, у меня закружилась голова. Скоро надо ехать.

С е в е р. Я не сказал еще всего пани. Я сегодня должен очень многое сказать.

Р е н а. Почему именно сегодня?

С е в е р. Потому, что пришло время. Такая удивительная пора.

Р е н а. Может быть, не сегодня. Сейчас мне надо ехать. Я так устала. А вечером я играю.

С е в е р. Если пани один раз и не сыграет, ничего особенного не произойдет. Не будет никакой дыры в небе. И вообще не будет никакой дыры в небе, будем мы существовать или нет. Но сейчас уж такая непроглядная ночь, что мне кажется, будто я стою перед лицом вечности.

Р е н а. Мой дорогой, каждая ночь и каждый день такие же. Мы всегда стоим перед лицом вечности.

С е в е р. Но мне кажется, что вечность — это немой свидетель. Ничто нам не ответит на все наши заботы. Потому, что они ничто перед лицом вечности.

Р е н а. Ты тоже пил горячее вино?

С е в е р. Я пил холодное вино. Разве ты не видишь, что каждое мое слово ледяное. Хотя я хотел бы, чтобы они пылали.

Р е н а. В тебе слишком мало внутреннего огня.

С е в е р. Например, в этой моей новой пьесе. Мне хотелось бы, чтобы все было горячим, палящим, чтобы все, что я скажу, было призывом к… к чему? О каком горении может быть речь, когда я говорю об умершей Земле и гаснущей Луне. Какие тут могут быть чувства!

Р е н а. Горячим может быть даже чувство жажды смерти.

С е в е р. О да. Вероятно. Может быть таким горячим, что даже осуществится.

Р е н а. Осуществится наверняка, рано или поздно.

С е в е р. А пани даже не заинтересовалась моей пьесой. «Космогония». А это, может быть, даже очень интересно.

Р е н а. Я считаю ее идею очень странной.

С е в е р. Я думал, что прочитаю пани свою пьесу. Что пани будет слушать ее в эту долгую осеннюю ночь. А пани даже не очень слушала, когда я пытался рассказать ее содержание. Впрочем, ни одно поэтическое произведение нельзя рассказать.

Р е н а. Может быть, именно поэтому я и не старалась вникнуть? Дай мне ее, я прочитаю.

С е в е р. Вы говорите это из вежливости. Жаль. Я и так знаю, что моя писанина не многого стоит.

Р е н а. Что делает Виктор?

С е в е р. Спит, как невинное дитя.

Р е н а. А ты что делал?

С е в е р. Гулял по лесу. Осенний лес ночью производит очень странное впечатление. Эта смесь буков, елей, пихт. Буки даже ночью желтые. Медные деревья. Я думал об отце, о деде. Что для них значил этот лес? И могилы в лесу. Для всех минувших поколений этот лес был убежищем, домом. Он заботился о всех них. А для меня — это лишь источник эстетических переживаний. А вы не считаете, что все эстетические переживания бесконечно мизерны перед лицом настоящей жизни?

Р е н а. А что ты называешь настоящей жизнью?

С е в е р. Вы жили когда-то настоящей жизнью. Когда шли пешком из Кельц, именно через эти леса. Это и была, вероятно, настоящая жизнь. А вы боялись?

Р е н а. Страх был тогда какой-то иной категорией жизни. Он был будничным. Не знаю, можно ли было это назвать страхом.

С е в е р. Вы были влюблены в отца?

Р е н а. Может, лучше не говорить сегодня об этом?

С е в е р. Инё был частицей этой любви.

Р е н а. Я слышала здесь когда-то, что на отца донесла немцам Балладина.

С е в е р. Я об этом не слышал. Но вполне возможно. Единственный мотив действий Балладины — желание обладать этим домом. Она хочет его иметь. И, собственно говоря, уже имеет.

Р е н а. Как это?

С е в е р. Я составил фиктивную купчую. Я не могу ей его завещать… После моей смерти окажется, что дом — уже ее собственность.

Р е н а. А Виктор?

С е в е р. У него столько домов.

Р е н а. Мне совершенно непонятно твое отношение к нему.

С е в е р. Почему? Все ясно. (Пауза.) А как вы провели этот час раздумий?

Р е н а. Как обычно. Это для меня самый важный час в году. Я думаю обо всем. Передо мной проходит вся моя жизнь, и я предъявляю счет своей совести.

С е в е р. А черты Инё не изменились за этот год? Остались такими же, как на портрете?

Р е н а. Знаешь, каждый раз он видится мне иным. Так, как будто бы он меняется. Меняюсь-то, конечно, я. Но каждый раз, как я открываю этот портрет, он является для меня неожиданностью. Целый год я представляю себе его совершенно другим. Гораздо красивей. То, о чем так неотступно думаешь в течение целого года, всегда грозит какой-либо неожиданностью. Видно, со мной творится что-то неладное, потому что сегодня портрет показался каким-то страшным. Обычно бывал таким нежным.

С е в е р. Я никогда не смотрю на этот портрет.

Р е н а. Ты же знаешь, какая у меня жизнь. Вся в воспоминаниях. Роли я получаю без особых трудностей, но приходят они ко мне и уходят, как-то не оставляя глубокого следа. Естественно, у меня еще бывают минуты горения, но случается это так редко. Виктор восхищался моей последней ролью — но меня она не удовлетворила. У меня другие мысли. И знаешь, временами я сомневаюсь вообще в ценности актерского искусства. Такое подражание жизни ведь никогда не может быть настоящей жизнью. Это только перемена масок. Все, чем была моя индивидуальность, осталось здесь. В этом доме — точнее, в этом лесу.

С е в е р. Как вы узнали, что отец погиб?

Р е н а. Я узнала об этом только после войны. И то вначале я еще надеялась, как это всегда бывает, что он жив, что существует.

С е в е р. Балладина, кажется, знает, где его могила. Без креста. Такой обыкновенный холмик. Я никогда там не был. Это довольно далеко. Я не выбрался. Да и зачем?

Р е н а. Действительно, зачем?

С е в е р. Пусть себе там лежит на далеком кладбище. Там, куда ездит только Балладина. Я не знал моего отца. Меня с ним ничего не связывает. Он оставил мне только этот дом — и разные другие страшные призраки. Зачем мне туда ходить? Я и на могилу Инё никогда не хожу, хотя это недалеко.

Р е н а. Я привезла цветы. Они должны быть где-то в бричке. Я забыла о них. Мало-помалу мы забываем о наших умерших. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов». А мы живые.

С е в е р. Мы живые? Что вы говорите? Я не причисляю себя к живым, к существующим — я существую только в вечности моего отчаяния. А мое отчаяние касается всего, что я сделал, и всего, чего не сделал. Это значит больше: ничего не сделал, не стал никем, и из этого проистекает мое отчаяние. И вообще что значит человек сам по себе? Мы ничего не значим, мы вьемся как снежинки на ветру, как хлопья мартовского снега. Или как снежинки, тающие на лету. И что это значит?

Р е н а. А потом погас свет, и я осталась только со своими мыслями. Я очень редко имею возможность оставаться наедине со своими мыслями.

С е в е р. А я слишком часто. Я всегда наедине со своими мыслями. И поверьте мне: это невеселые мысли.

Р е н а. Верю. Все, что ты говоришь, ужасающе.

С е в е р. А я не сказал вам еще и десятой части всего. О чем мои мысли.

Р е н а. Вы от меня что-то скрываете?

С е в е р. Мы скрываем от пани самое важное.

Р е н а. Что Балладина выдала отца немцам?

С е в е р. О, это такая старая история.

Р е н а. Но ты знаешь об этом.

С е в е р. Знаю.

Р е н а. И продаешь ей дом.

С е в е р. И продаю ей дом, и отдаю ей все деньги, и меня охватывает чудовищный страх каждый раз, когда она едет в город, и я делаю все, что она только хочет. Я радуюсь, что она позволяет еще приезжать сюда вам и не выгоняет Виктора, и не порвала в клочья этот портрет. Она может все.

Р е н а. Боже милостивый, почему?

С е в е р. Потому, что она все знает.

Р е н а. О чем она знает?

Север открывает потайной ящичек в бюро и вынимает коробочку, открывает ее и показывает Рене.

Здесь были две пилюли.

С е в е р. Одна куда-то делась.

Р е н а. Куда?

С е в е р. Не знаю.

Р е н а. Может быть, они потеряли свою силу?

С е в е р. Еще шесть лет тому назад они действовали мгновенно.

Р е н а. Как это?

С е в е р. Та действовала. Сейчас попробуем эту.

Р е н а. Север, ты с ума сошел.

С е в е р. Не пугайтесь. Я не испробую ее на вас.

Р е н а. Выбрось немедленно. (Хочет отобрать у него коробочку.)

С е в е р. Я испытал ее на вашем сыне.

Р е н а. Как это? Ты сумасшедший.

С е в е р. А разве вы не догадались, что я отравил Инё?

Р е н а. Боже милостивый!

С е в е р. Я убил его!

Рена, оцепенев, сидит в кресле.

(Рассказывает ей, сперва очень спокойно.) Мне хотелось, чтобы он навсегда остался таким, как на этом портрете. Я обдумал все трезво, совершенно трезво. Прежде всего я нашел пилюли, которые все эти годы лежали в бюро отца, в этом чудном тайничке, украшенном резьбой. Потом я пригласил Кароля, чтобы он написал портрет. Кароль согласился и с жаром работал. Я ждал только конца его работы. Я нервничал, потому что позирование продолжалось очень долго, отчасти по вине Инё. Мне хотелось, чтобы все произошло как можно скорее. Уж чему должно случиться, да свершится. Я не хотел ждать. Решение мое было непреклонным. Я не хотел, чтобы появился другой, старый Инё. Я хотел одарить его вечной молодостью. Наконец портрет был закончен. Это тянулось долго также потому, что Кароль уже хворал. Может быть, он догадывался о чем-нибудь? Ведь я его очень торопил. А у него уж не было сил. Но последним усилием воли он закончил свой шедевр. Пани рассматривает его каждый год и не догадывается, каково происхождение этого портрета. Почему он был написан.

Р е н а. Я боюсь.

С е в е р. Я хочу, чтобы вы все знали. Как все произошло. Хотя это не было убийством самим по себе.

Р е н а. Север…

С е в е р. Ничего вам не поможет. Вы должны выслушать до конца.

Р е н а. Я позову кого-нибудь.

С е в е р. Я не советую. Виктор спит. А Балладина…

Р е н а. Что — Балладина?

С е в е р. Балладина наверняка подслушивает под дверью. Так вот, когда портрет был готов, я уговорил Инё пойти на охоту. Он договорился с лесником и должен был прийти на урочище. Все было продумано. Мы сидели за завтраком. В четыре утра, в эту пору еще совсем темно. Так, как теперь. Петухи пели, но было темно. Псы лаяли. И с тех пор всегда лают именно в эту пору. Я не могу спать из-за этого лая. Я дал ему кусок хлеба с сыром, с белым сыром, — собственно говоря, творогом. Пилюля была в твороге. Она подействовала мгновенно. Он упал тут же, у этого стола, потому что именно здесь мы ели. Именно на этом самом месте, где сидите вы. Нам нужно было быстро его вынести. У него была страшная гримаса на лице, и он пахнул миндалем. Мы взяли его…

Р е н а. Кто — мы?

С е в е р. Как это — кто? Я и Балладина. Виктор был тогда в Швейцарии.

Р е н а. Виктор об этом знает?

С е в е р. Нет.

Р е н а. О боже!

С е в е р. Мы отнесли его на то урочище. Я и Балладина. Балладина стала моей сообщницей. Она знала, что я убил человека. Она не преследовала меня, но я знаю каждую минуту, что она об этом помнит. Как она могла забыть? Да и я мог ли? С этого момента я мог только думать самостоятельно, за каждым моим шагом следила Балладина. Впрочем, и я за ней тоже следил, я опасался, что, несмотря ни на что, желание выговориться будет сильнее всего. Я боялся, что она расскажет. И, собственно говоря, я оказался прав, потому что сегодня, когда Балладина везла вас в бричке, она проболталась — сказала, что у меня тяжелый грех на совести. Больше ничего не надо было говорить. Если бы вы еще немножко подумали, то уж догадались бы. И был бы я у вас в руках, как у Балладины. Только пани не хотела знать. Пани боялась этой правды.

Р е н а. Ничего удивительного.

С е в е р. Вам было бы легче без этой правды. Хотя кто знает, возможно, мысль, что это сделал я, именно я, может служить каким-то утешением. Мысль о том, что в этом акте была некая гармония, что была какая-то цель, что Инё не погиб так страшно бессмысленно. Ранил себя выстрелом на охоте! Смертельно ранил себя! Это так ординарно. В то же время мысль, что убил его друг, и убил, потому что хотел, чтобы он жил вечно, и только благодаря этому Инё живет вечно юный, вечно веселый, вечно привязанный к пани, не знающий иной женщины, не оставивший ничего на этом свете, не разменявший своего существования на мелкую монету, ушедший на зеленые холмы, на вечную охоту, как это пишут в детских книгах об индейцах, — разве это не утешение?

Р е н а. Ну, а дальше?

С е в е р. Мы его вынесли сразу же на урочище. В то самое место, о котором он сговаривался с лесником. Мы положили его, и я выстрелил ему в шею, спереди, как это бывает, когда ружье выстреливает само. После этого выстрела у него даже немного изменилось выражение лица. Но было темно. Лесники примчались напуганные, ведь никому и в голову не пришло, что дело могло обстоять иначе. Мы сразу же положили его в гроб. Гроб был уже приготовлен; до того, как приехали врач и милиционер, — все было готово. Им и в голову не пришло, что что-то тут не так. Раз я сказал, что пуля вошла ему в горло, раз лесники это подтвердили. Удивлялись только, что крови было мало. И действительно крови было мало. Мы очень быстро похоронили его. Пани приехала, когда гроб уже был закрыт.

Р е н а. Ты мне не показал его.

С е в е р. А зачем? Разве у вас не было портрета? Портрет, даже немного идеализированный. Кароль всегда восхищался красотой Инё.

Р е н а. Ты попросту ревновал его к Каролю.

С е в е р. Пани Рена, не надо так говорить. И прежде всего не надо так думать. Я вполне нормальный мужчина. У меня в жизни было много женщин. Я чувствовал к ним некоторое отвращение, это правда, но не более. Я любил Инё значительно больше и глубже, чем можно просто любить. А вы сейчас с этим сексом. Это так тривиально. Он был для меня олицетворением красоты жизни, самым прекрасным на свете, чем-то таким, что не могло существовать в том, что нас окружает. Он не имел права жить.

Р е н а. Ты забрал у него это право. Ты — преступник.

С е в е р. Да, я преступник. Но это мое преступление должно было спасти что-то более значительное, чем мы все.

Р е н а. Мрачная софистика.

С е в е р. Радостная софистика, гимн счастью.

Р е н а. Я только наполовину верю твоим словам. Ведь если бы дело обстояло, как ты говоришь, ты бы задумался, кому ты это говоришь. Говоришь матери, которая любила это свое единственное дитя, дитя твоего отца. Как ты можешь представлять мне весь этот ужас как сверхчеловеческий акт, как титаническое усилие. Ведь ты пошел по линии наименьшего сопротивления; уступил своему чудовищному капризу, а предлог нашел какой попало. В мое время убивали людей без повода, и тебе захотелось убить без повода. Ты обманываешь не только меня, но и самого себя.

С е в е р. О, простите. Тут нет никакого обмана. Я видел тогда, шесть лет тому назад, и цель и повод. Я видел их как на ладони. Может быть, потом это видение замутилось под влиянием этой старухи, под влиянием Балладины, но сегодня, кода я это рассказываю, то снова вижу все с такой ясностью, как линии на китайском рисунке, как на рисунке тушью. Все сходится в одной цели, и все имеет только одно-единственное значение.

Р е н а. И тебя не терзают никакие сомнения?

С е в е р. Решиться было очень трудно. Но это был сознательный акт. Было доброе дело.

Р е н а. Но оно не принесло тебе никакой пользы.

С е в е р. А знаешь, действительно. Я думал, что потрясение будет чем-то мощным, оплодотворяющим, что воспоминание об этой истории отразится мощным эхом во всем моем творчестве. А наступило разочарование: пустота, холодная пустота, внутренняя испепеленность, нет ничего хуже которой. Может быть, скажешь, что все, что я сделал, было напрасно?

Р е н а. А что же я должна тебе сказать? Что же, я должна тебя поздравить? Или радоваться вместе с тобой этому страшному делу, о котором ты рассказываешь мне тоном судейского чиновника? Ты стал засохшим листом, который хочет перезимовать внутри живого организма. Ты хочешь жить моим страданием.

С е в е р. Я не хочу жить. Не воображай только, что я хочу жить. Жизнь мне не нужна, мир, ваш страшный мир мне не нужен. Но если я уйду, покину вас, то заберу с собой твердое убеждение, что содеянное мною было совершено абсолютно сознательно. Я должен был так поступить.

Р е н а. Ты сгораешь в собственной злобе. Ты избегаешь ответственности. Ты всегда бежал от ответственности. Ты всегда был фабрикантом собственных призраков. И ты ничто.

С е в е р. Нет, я что-то. Именно я сумел взять на себя ответственность.

Р е н а. Как ты можешь так говорить?

С е в е р. Ответственность мыслящего человека.

Р е н а. Ты еще и идеализируешь.

С е в е р. А как же иначе? Как же иначе можно понять мой поступок? Только как желание совершить акт, спасти Инё от всего, что нам приносит эта жестокая жизнь, спасти его от обыденности.

Р е н а. Спасение? Это была гибель.

С е в е р. Моя гибель. Поймите, что спасение, которое я ему принес, было моей гибелью. Ведь вы понимаете, что я не мог потом жить как пташка или как цветок. Что это было еще страшнее, чем прежнее одиночество. Здесь ночью очень тихо. Балладина говорит, что всегда слышит тут шаги, его шаги. Конечно, это вздор, но разве я не слышал здесь его шагов? Или вы полагаете, у меня не было минут сомнения, что я не думал порой, что все это было не нужно, что я не спас его ни от чего, потому что вообще нет никакого спасения? Ни для него, ни для меня.

Р е н а. Ты безумный.

С е в е р. Конечно, я безумный. Но, может быть, вы думаете, что от этого жизнь моя стала легче? Безумие ничего не облегчает. А сознание собственного безумия выдержать невозможно. Ну, и страх.

Р е н а. Ты боялся?

С е в е р. Конечно, боялся. Я не боялся того, что Балладина донесет на меня. А у нее всегда было большое желание сделать это. Ведь я же единственное препятствие, мешающее ей владеть домом. Только тогда аннулировали бы контракт, как заключенный с сумасшедшим. Она не могла на меня донести. Нет, я не боялся доноса. Я страшно боялся только, что не сумею объяснить… Как объяснить людям, что Инё не должен жить? Никто этого не понял бы. Пани говорит, что я безумный, но безумный и сумасшедший — это большая разница. Да, я безумен, но я не сумасшедший. Мысль о том, что Инё не должен жить, не была мыслью сумасшедшего. Эта мысль родилась у истоков бытия. Все бытие основано на этой мысли. Если бытие должно быть чем-то, что существует вне человека, то Инё не мог жить. Он был иллюстрацией того, что бытие — нечто самостоятельное, и великое, и существующее, независимо от того, будем ли жить я или Инё. Немцы, когда расстреливали моего отца и тысячи других людей, когда бессмысленно проливали кровь, именно они считали, что нет бытия вне человека и что они, уничтожая человека, уничтожают самое бытие. А я, уничтожая Инё, спасал бытие. Великое, святое бытие. Я доказывал, что существование является реальностью и что человек существует для того, чтобы спасти бытие, чтобы подтвердить бытие. И, собственно говоря, Инё был Христом, а бытие — богом-отцом. И если все это истина, если мы существуем для такого идеального бытия, то что же в таком случае это страшное существование здесь на Земле, на Луне, что же в таком случае это ужасающее слияние с космогонией, соединение своего праха с чем-то, что будет распадаться и снова объединяться, ни на мгновение не переставая быть атомом земной жизни. А существование Инё было доказательством существования жизни внеатомной, внеземной, идеальной, платонической. Наверняка это было его спасением.

Р е н а. Все это абсурд, что ты здесь говоришь. Ты убил моего сына.

С е в е р. И моего брата. Ты думала когда-нибудь, Рена, что я его любил потому, что чувствовал в нем брата, чувствовал создание, которое повторяет мое существование, отражает его как зеркало. Но я разбил это зеркало. Рена, подумай, это было очень страшно — но и очень мужественно.

Р е н а. Твой отец иначе понимал мужество.

С е в е р. А откуда ты знаешь? А может быть, именно так. Ведь перед ним тоже стояла проблема утверждения существования вне бытия. Он убивал. Зачем убивал? Должна же быть какая-то философия в этих убийствах.

Р е н а. Он убивал врагов.

С е в е р. Это слишком примитивно, дорогая. Ведь тот враг тоже был человеком. Он убивал человека.

Р е н а. Ты не имеешь права так говорить.

С е в е р. И я тоже убил человека. Чтобы его спасти.

Р е н а. Все это только увертки перед собственным страхом.

С е в е р. Все, что мы делаем в жизни, — это увертка перед страхом.

Р е н а. Я боюсь тебя.

С е в е р. А я боюсь тебя. И боюсь за тебя. Потому что ты никогда меня не поймешь.

Р е н а. Хватит, я звоню в милицию.

С е в е р. О, как низко ты пала. Ты обыкновенная актрисулька!

Р е н а. Север!

С е в е р. До свидания. (Быстро вкладывает пилюлю в рот и разгрызает ее. Сразу же падает на тахту в глубине ниши.)

Р е н а. Север, что ты делаешь?

Север умирает.

(Бежит к двери и кричит.) Виктор! Виктор! На помощь!

В и к т о р (вбегает, неодетый, видно, что со сна.) Что случилось?

Р е н а. Смотри!

В и к т о р. Что это?

Р е н а. Цианистый калий твоего отца.

В и к т о р. Твой цианистый калий?

Р е н а. Как ты можешь так говорить.

В и к т о р. Отравился. Север!

Р е н а. Закрой ему глаза.

В и к т о р (задергивает штору, отделяющую нишу с тахтой от комнаты. Садится). Я бы выпил чего-нибудь.

Р е н а (подает ему чашку). Здесь есть вино. Я не допила.

В и к т о р. Спасибо. (Пьет. Начинает говорить совершенно спокойно.) Самоубийство мне всегда представляется выражением наивысшей человеческой гордыни. Вынесением приговора там, где нет права его выносить. И притом — это всегда бегство.

Р е н а. Северу было от чего бежать.

В и к т о р. Вся его жизнь была одним произволом. Он никогда ни с чем не считался. Как ему казалось, так и должно было быть.

Р е н а. Ты знаешь, что он отравил Инё?

В и к т о р (по-прежнему очень спокойно). Не знал, но не удивляюсь. Это только подтверждает мои слова. Он считал себя уполномоченным — кем? чем? — выносить приговор.

Р е н а. Он был поэтом.

В и к т о р. Разве это означает, что он должен быть превыше всего?! Мир создан для людей. Иначе он не удержится.

Р е н а. Жизнь, как он ее понимал, была действительно чем-то, что невозможно выдержать. Это вечный ужас, вечный страх. Я не говорю сейчас о страхе перед Балладиной. Ужас перед всем, что означает жизненное поведение самое обыденное, самое обычное. Страх перед тем, что можно совершить, если нет уже ничего сдерживающего. Этот шаг, который он сделал, убив Инё, и перевел его через страшный порог туда, где уже все дозволено. А что он мог еще совершить в этом маленьком домике, затерянном среди лесов. Какая пропасть между бесполезным существованием в этом одиночестве и страшными снами, которые его одолевали каждую ночь. Я не хотела слушать эту его «Космогонию», хотя он желал мне ее прочитать. Но какие слова могли выразить то, что он чувствовал и думал на самом деле. Ведь со временем он должен был прийти к убеждению, что убийство Инё было бессмысленным. Оно не решало ничего и не освобождало его от страшного кошмара. Все проходит — и даже воспоминание об этом преступлении стиралось. А уж увековечить существование Инё было совершенно немыслимо.

В и к т о р. Почему я никогда не мог объяснить ему, как я понимаю жизнь?

Р е н а. А ты пробовал это сделать?

В и к т о р. Пробовал. Может, немного неискренне. Но он и так бы не понял. Жизнь, такую, какой я ее понимаю, такую простую. Ведь надо только расправить плечи и брать ее, вдыхать ее в себя.

Р е н а. Это не так просто.

В и к т о р. Но можно. А как же иначе? Моя жизнь ведь не из легких, я также одинок. У меня нет даже такого маленького домишки, где я мог бы сказать: я у себя. У меня в жизни также не было любви. Женщина, которую я любил, даже никогда об этом не знала.

Р е н а. А ты ее уже не любишь?

В и к т о р. Нет. Вероятно, не люблю. В этой любви все было так бесплодно, так тщетно, так невозможно.

Р е н а. Это оттого, что она была намного старше тебя?

В и к т о р. Нет. Пожалуй, не поэтому. Все было невозможно, потому что мы не могли. Мы не могли, не умели ничего создавать.

Р е н а. Кроме домов для других людей.

В и к т о р. Кроме чужих характеров и кроме масок, надеваемых каждый вечер на лицо. Нет, Рена, эта неспособность была в нас самих.

Р е н а. И поэтому ты никогда мне об этом не говорил?

В и к т о р. Никогда об этом не говорил, потому что не надо было говорить. Этот разговор не привел бы ни к чему. Мы были обречены на одиночество.

Р е н а. Я в этом не так уверена.

В и к т о р. Мы не могли существовать иначе, чем существуем. Мы жили, моя Рена…

Р е н а. И хотим жить.

В и к т о р. Естественно. И хотим жить. Не хотим такой жизни, которую избрал Северин.

Р е н а. Для него жизнь была одним кошмарным сном.

В и к т о р. Но он не сделал ни одного шага, чтобы пробудиться от этого сна. Убийство Инё было еще большим погружением в этот сон.

Р е н а. А мы-то сделали хоть один шаг, хоть одно усилие, чтобы разбудить его? Растолковать ему хотя бы один из его кошмарных снов?

В и к т о р. Ты несправедливо упрекаешь нас. Люди, которые строят новые миры, не могут постичь того, что делается среди людей, оставшихся в старом мире. Он попросту не понимал, что не понимает, и не мог мыслить иначе. Он не мог выйти из этого заколдованного круга.

Р е н а. Но ведь это мы обрекли его на заключение в этом кругу. Это мы обвели его меловым кругом, за границы которого он не мог выйти. Это мы оставили его здесь без всякой помощи. Может быть, мы сделали это не умышленно, а может быть, хотели, чтобы он погиб?

В и к т о р. Если и хотели, то подсознательно.

Р е н а. Он был здесь один. С тенью Инё, заколдованной в этом портрете, и с тенью Кароля, большое искусство которого тоже заколдовано в этом портрете. Все это были эстетические переживания вне жизни и времени. Таким вещам в наше время не было места.

В и к т о р. О, как же ты ошибаешься. А разве этот страх жизни не существует в любом месте и в любое время!

Р е н а. Мы далеко зайдем в таких рассуждениях. Они не очень соответствуют данному моменту. (Берет подсвечник с горящими свечами.)

В и к т о р. Что ты хочешь сделать?

Р е н а. Уничтожить этот мир. По меньшей мере хотя бы уничтожить этот дом. (Идет с подсвечником к шторе.)

В и к т о р. Рена, что ты делаешь!

Р е н а. Сжигаю следы преступления. (Прикладывает свечу к шторе.)

Штора загорается. Виктор срывает ее. Рена бросает подсвечник на пол.

За окнами ранний, осенний совершенно синий рассвет. На тахте лежит Север, уже в погребальной позе. У изголовья две горящие свечи. Перед кроватью стоит Б а л л а д и н а.

Б а л л а д и н а (делает шаг вперед). Вы страшные, вы новые, вы добились своего.

Р е н а. Это ты добилась своего.

Б а л л а д и н а. Победила ваша ложь.

Р е н а. Лгала ты.

Б а л л а д и н а. Потому, что все вы верили лжи.

Р е н а. А ты была слугой дьявола.

Б а л л а д и н а. Я не выдавала лесничего немцам.

Р е н а. У тебя нет доказательств.

Б а л л а д и н а. Я любила его.

Р е н а. Больше, чем я?

Б а л л а д и н а. Нет меры для любви.

Р е н а. Ты погубила Севера.

Б а л л а д и н а. Это вы его погубили.

Р е н а. Каким образом?

Б а л л а д и н а. Ты прислала сюда того сопляка.

Р е н а. Я не знала, что так кончится.

Б а л л а д и н а. Перед лицом справедливости никто не может оправдаться незнанием.

Р е н а. Кто тебя этому научил?

Б а л л а д и н а. Он.

Р е н а. Это ты подговорила его на убийство.

Б а л л а д и н а. Я охраняла его.

Р е н а. И ничего не помогло.

Б а л л а д и н а. Если бы не ваш приезд — он жил бы еще.

Р е н а. Разве мог бы он жить с такими мыслями?

Б а л л а д и н а. Вы же не знаете, какие у него были мысли.

Р е н а. Ты также не можешь этого понять.

Б а л л а д и н а. Я не понимала его мыслей. Я не знаю, зачем он отравил этого сопляка. Но я видела его муку. Я любила и ненавидела его так же, как и его отца. Может быть, это моя ненависть сгубила их обоих. Но моя любовь хотела их спасти. Он боялся меня. Я видела это в каждом его взгляде, в каждом его движении. Он боялся меня, и я имела над ним власть, какой не имел над ним никто. А что, мне это мешало? Я эксплуатировала его, потому что мне так нравилось. Я пугала его, потому что мне так нравилось. Он боялся каждой моей поездки в город, боялся, что придется ответить за то, что сделал. Каждый должен отвечать. И вам придется отвечать за то, что вы сделали. И Виктор и пани знали, что у него под рукой этот страшный яд, что он каждую минуту может им воспользоваться. Вы знали и ждали только этого, потому что вам удобнее без него. Пани Рена хотела поджечь дом. Я слышала все. Она хотела стереть следы преступления. Какого преступления, его или своего? А знаете ли вы, какие тут бывали дни, когда мы сидели вдвоем и он думал только о том, что сделал, и сделал неизвестно зачем? И никогда ничего не говорил, не вспоминал, не ходил на его могилу, не положил там никогда даже ни одного полевого цветка. Ночью не спал, днем пил. Посылал меня за водкой то в город, то еще куда. Я видела страх в его глазах, когда он посылал меня. Это была не жизнь, это была мука, какой я вам не пожелаю. Терзания совести не минуют и вас. Я одна с ним тут была все годы, с ним, и с той могилой, в которую мы так торопливо похоронили Инё. Торопливо, чтобы никто не догадался, никто не сообразил. Впрочем, это было и невозможно. Никто, кроме вас, не знал, что у Севера есть яд.

Рена, по мере того как говорит Балладина, пятится от нее и садится в кресло по левую сторону сцены. Виктор стоит напротив, на правой стороне сцены.

О мой Северек, убили тебя, убили злые люди! (Рыдая, падает на тахту рядом с Севером.)

В и к т о р. Не бойся, Рена. Это не имеет ни малейшего значения, то, что болтает эта баба. У нас чистая совесть, мы не хотели смерти Севера. Мы знали, что он не может жить так, как жил, что рано или поздно это должно было кончиться, что он должен превратиться в прах, который вместе с Землей будет кружиться вокруг Солнца, так же как прах его героев на Луне вращается вокруг Земли. И что от этого праха не останется никаких следов. Он не создал ничего, не свершил ничего, только два раза воспользовался ядом. Разве это такая уж необыкновенная жизнь? И напрасно ты хотела сжечь этот дом, уничтожить следы его существования. Это само исчезнет, растворится, этого не будет, а твой поступок был бы новым преступлением, новым пожаром, добавленным к стольким ненужным пожарам. Возможно, Балладина любила моего отца, возможно, она не выдала его немцам, но для нас слово любить не имеет большого значения. Любовь миновала, как минует пожар, война, буря. И мне также кажется, что то, что вело меня через всю жизнь, то, что я называл любовью к тебе, — это только какая-то мрачная иллюзия. Даже, может быть, это я выдумал сам, чтобы не связывать себя, чтобы всегда быть свободным и в мыслях моих и в действиях. Уйдем, уйдем отсюда и забудем об этой последней романтической ночи в нашей жизни. Мертвых мы не воскресим. Позволим мертвым погребать своих мертвецов. Мы вернемся к нашей нормальной жизни, где такие события, как события сегодняшней ночи, у людей не случаются. Все это было сказкой, сном, неповторимым испытанием. Он сделал этот один маленький шаг. Он не мог вынести вида стареющего юноши. То есть он попросту не мог вынести вида жизни. А нас оставил, чтобы мы смотрели на происходящее и стояли на посту, на глупом, бессмысленном, не имеющем никакого значения. Чтобы смотрели на муравейник и на часы. Смотрели на муравьев, внешне беспорядочно толкущихся в своем муравейнике, и на часы, как передвигаются их стрелки, как неумолимо они передвигаются и днем и ночью. О, это очень легко — поставить себя судьей мира и его поворотов, очень легко прибегнуть к смертоносным пилюлям, очень легко устраниться от всякой ответственности и за себя и за других и лежать вот так, со сложенными руками. А мы такие, как есть. Не будем идеальными, не будем никого восхищать, будем попросту жить. А это очень тяжелая задача, моя Рена, — жить! (Становится на колени перед Реной.)

Рена кладет руку на его голову.

Мы будем и дальше строить нашу личную, одинокую, но нормальную жизнь. Так, Рена?

В то время как Виктор говорил, Балладина поднялась с тахты, подошла к бюро и начала шарить в его ящиках.

Б а л л а д и н а (нашла какую-то бумагу и начинает читать при слабом огне свечей и свете за окнами). «Сего дня… в канцелярию явились лично мне известные гражданин Северин…»

З а н а в е с.

Перевод М. Демакиной.