Современная польская пьеса

Директор театра.

Другой директор.

Лизелотта.

Лаура.

Рассыльный.

Юноша.

Автор.

Монтек.

Мать.

Дама.

Лесничий.

Дочь лесничего.

Анджей.

Анна.

Отец.

Капитан.

Врач.

Женщины и мальчики.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Кабинет директора театра «Малое Зеркало». Одновременно это его частный кабинет, потому что квартира находится при театре. Множество книг, кипы бумаг. Дверь одна, около двери — большая свежая афиша. Письменный стол, кресла. Д и р е к т о р, человек лет пятидесяти, сидит за письменным столом. Входит Л а у р а, женщина, не лишенная светскости и остатков былой красоты.

Л а у р а (вносит поднос с завтраком). Добрый день, пан директор, вот завтрак.

Д и р е к т о р. Добрый день, Лаура. Спасибо. Вижу, опять вы перестарались. Двух булочек и чашки кофе было бы вполне достаточно.

Л а у р а. Могу ли я допустить, чтобы вы существовали впроголодь? Это ужасно, что вы так мало едите. Мужчина должен питаться хорошо, в особенности если он работает столько, сколько работаете вы.

Д и р е к т о р. Поймите же наконец, вы меня закармливаете.

Л а у р а. Ну что вы! Вот вы любите кофе со сливками… А сливок себе не налили. (Наливает сливки в чашку директора.) Вы как малое дитя. За вами надо следить в оба.

Д и р е к т о р. А, сливки… спасибо. Правда, люблю. Где вы только достаете такие сливки? Они превосходны.

Л а у р а. Мне приятно, что они вам по вкусу. А вы было рассердились, сказали, что я вас закармливаю.

Д и р е к т о р. Я не сердился… Теперь, пожалуйста, сядьте и расскажите, какой вы видели сон. Наверняка вам что-нибудь да снилось. Ведь в дождливую погоду сны снятся чаще всего.

Л а у р а. Ой, верно! Мне снился сегодня интересный сон. (Подумав.) Белая вилла.

Д и р е к т о р. Вилла?

Л а у р а. Да, прекрасная вилла. Она стояла на покатом холме возле озера. От виллы к воде вела лестница. Небо было голубое. Вы сидели на террасе.

Д и р е к т о р. Я?

Л а у р а. Да, вы. Я принесла вам свежих цветов и поставила их в вазочку на столике. А вы смотрели куда-то вдаль и не заметили меня. Ни меня, ни цветов. (Помолчав.) Небо было голубое. (Помолчав.) Я проснулась с грустью в душе. Посмотрела в окно — дождь.

Д и р е к т о р (отставив чашку). Итак, вы говорите, вилла белая, а небо голубое. Да… это замечательные краски. Белизна, голубизна, цветы…

Л а у р а. Вам кажется, самое главное в этом сне — краски?

Д и р е к т о р. Заглянем в картотеку. (Ищет.) Лаура В. На основании того, что мы уже записали, можно кое-что… можно уже сделать некоторые выводы. Вот сон от одиннадцатого июля. В ночь на одиннадцатое июля вам снился кардинал, на коленях у кардинала сидел черный кот с зелеными глазами. Белая рука кардинала поглаживала кота. Пожалуйста… Вы, наверно, когда-нибудь рисовали или по крайней мере собирались рисовать? У вас никогда не было желания поступить в художественную школу?

Л а у р а. Нет. После трагической смерти моего отца, генерала, — он погиб во время революции — мне пришлось жить в таких тяжелых условиях, что об искусстве нечего было и думать.

Д и р е к т о р. Может быть, очень давно… пожалуйста, припомните. Может быть, в том далеком прошлом, когда вы были ребенком… тогда…

Л а у р а. Почему вы так подчеркнули — «в том далеком прошлом»?

Д и р е к т о р. Подчеркнул? Ах, что вы, нисколько… я не нарочно… вы просто очень впечатлительны… Это видно даже по вашим снам. Однако вернемся к делу… Не случалось ли вам в детстве при виде коробки с красками… знаете, такая детская коробочка… не овладевало ли вами желание рисовать?

Л а у р а. Да, у меня была такая коробочка. Я и в самом деле рисовала.

Д и р е к т о р. Вот видите. Обстоятельства помешали вам позже заняться живописью. Но эта склонность не умерла в вас. Эти невысказанные тайные стремления ищут осуществления во сне. Все это в общих чертах совпадает с теориями моего знаменитого коллеги, исследователя снов из Вены, с которыми, впрочем, я не во всем согласен.

Бьет девять.

О, уже девять. Покончим со снами, вернемся к театру. Сегодня генеральная. Скоро все соберутся здесь.

Л а у р а (вставая). Что бы вы хотели сегодня на обед?

Д и р е к т о р. Ах, все, что ни подадите, все будет хорошо.

Л а у р а. Вы любите к бульону французские клёцки или пирожки с мозгами?

Д и р е к т о р. Лучше пирожки. Впрочем, ваши обеды так вкусны, что я уже начинаю объедаться. Вчера с утра даже чувствовал себя неважно.

Л а у р а. Позавчера, к сожалению, не я готовила вам ужин. Вы вернулись домой очень поздно и поужинали где-то в другом месте.

Д и р е к т о р. Поздно вернулся? Откуда вы знаете?

Л а у р а. Я слышала.

Д и р е к т о р. Я старался открыть дверь как можно тише.

Л а у р а. Я не спала.

Д и р е к т о р. Вы напрасно засыпаете так поздно. Это вредно для здоровья.

Л а у р а. Мне кажется, вам тоже вредно не высыпаться и не ужинать дома. Мужчина после сорока как-никак должен больше заботиться о своем здоровье.

Д и р е к т о р. Вы говорите — после сорока… хм. Вы очень любезны. После сорока. Вы это мило сказали. Но, признаюсь вам, постоянно думать о своем возрасте — это нехорошо. Это ограничивает возможности, лишает энергии. Какое значение имеет возраст, если человек, которому больше… пятидесяти… рвется на теннисный корт или… скажем… на каток.

Л а у р а. На каток?

Д и р е к т о р. Я сказал это так, для примера. Сам я не бегаю на коньках, но просто подумал, почему бы мне не отправиться вместе с гимназистами на каток?

Л а у р а. Если бы вы отправились туда, чтобы встретиться с молоденькой девушкой, то…

Д и р е к т о р. То что тогда?

Л а у р а. …то… вы скорее потеряли бы равновесие, чем гимназисты… а это бывает небезопасно.

Д и р е к т о р. Вы так считаете? Но вернемся к вопросу об обеде. Прошу вас, не давайте мне пищу в таком изобилии, не давайте. (Просматривает бумаги.)

Л а у р а. Хорошо. Я приму это к сведению, пан директор. (Берет поднос и направляется к двери, останавливаемся у афиши, читает.) Я вижу, в этом спектакле не занята панна Лизелотта. (Помолчав.) Это странно. Ни одно представление не обходится без нее, а здесь… (Помолчав.) Нужно сказать, она была прелестна последний раз в этом спектакле «Зима». Белый фартучек, меховая шапочка, под мышкой — коньки. Она, возвращалась с катка.

Д и р е к т о р (ударил рукой по столу, вскочил). Хватит. В театральные дела прошу не вмешиваться. Я этого не люблю. Вас не должно интересовать, кто занят в пьесе, кто не занят. Мы договорились, что вы будете вести хозяйство. Вы делаете это великолепно. Ваши котлеты — это шедевр. Ваши десерты — это поэма. Я с удовольствием послушаю, если вы мне расскажете за обедом, что идет дождь, что на улице упала лошадь, что у соседки родилась двойня, — словом, буду слушать обо всем, кроме театральных дел.

Л а у р а. Простите, пан директор.

Д и р е к т о р. Это я должен просить прощения за то, что погорячился. И еще одно. Поскольку вы ведете мое хозяйство и живете при театре, до вас будут доходить всякие театральные сплетни, вас попытаются впутать в интриги, будут просить составить кому-нибудь протекцию и так далее. Прошу вас никогда не сообщать мне об этом и держаться от театральных дел в стороне.

Л а у р а (слушает спокойно, глаза опущены). Хорошо. Буду держаться в стороне.

Д и р е к т о р. И тогда между нами будет царить мир и согласие.

Л а у р а. Я никогда не буду говорить о людях, связанных с театром.

Д и р е к т о р. Благодарю вас. (Садится, снова просматривает бумаги. Все еще хмурится.)

Л а у р а бросила на директора влюбленный взгляд, вышла. Директор просматривает бумаги. На цыпочках входит р а с с ы л ь н ы й.

Дожидается там кто-нибудь?

Р а с с ы л ь н ы й. Дожидаются двое. Один с трубкой, другой — тот юнец.

Д и р е к т о р (все еще с раздражением). Просить! Кто из них первый?

Р а с с ы л ь н ы й. Пусть подождут. Солидней выглядит, если посетитель потопчется около двери, а не так, чтобы сразу. Не успел прийти — дело уже сделано. Вам нужно дать мне чистые карточки, пусть на каждой посетитель пишет имя, фамилию, по какому делу пришел, и только тогда впускать.

Д и р е к т о р. Почему это вам, Матковский, взбрело на ум именно сегодня вводить новые порядки?

Р а с с ы л ь н ы й. Потому что вчера я встретил своего приятеля, рассыльного из другого театра, и он говорил про наш театр с пренебрежением.

Д и р е к т о р. С пренебрежением?

Р а с с ы л ь н ы й. Говорит, мы играем только одноактные пьесы, да и что за название для театра — «Малое Зеркало», ну и вообще. А я ему на это: да, играем одноактные пьесы, — зато как играем! У нас все заранее продумывается, изучается и вообще. Мы исторической завали на сцену не вытаскиваем. Толпу на сцену не выпускаем. Да что их толпа? Орут «хлеба, хлеба» или «долой Цезаря». И к тому же ноги голые.

Д и р е к т о р. Хм…

Р а с с ы л ь н ы й. Да еще вдобавок стихом шпарят. У нас стихом не говорят, зато зритель видит у нас настоящую жизнь. У нас актер и заикаться вдруг начнет, и закашляется, и чихнет во время диалога, а у них как по шпаргалке дует. И у нас если уж подадут кофе, так пахнет кофе, а если за завтраком звякнет рюмка, так сразу слышно — баккара. У них там большой репертуар и вообще, а у нас «реализм» и «подлинная жизнь».

Д и р е к т о р. Все это прекрасно, пан Матковский, нехорошо только, что уже с утра, за завтраком, вы пропустили рюмочку. Это нездорово, вы знаете, и я с этим в театре постоянно борюсь, постоянно.

Р а с с ы л ь н ы й. Какое там, пан директор. За завтраком… Чай с молоком с сахаром дала мне жена за завтраком.

Д и р е к т о р. Чай?

Р а с с ы л ь н ы й. Честное слово, чай. Правда, по дороге в театр встретил я знакомого, у него четырнадцать десятин и лужок в другом месте. Зажиточный человек. Говорит — зайдем, выпьем по одной.

Д и р е к т о р. Вот видите.

Р а с с ы л ь н ы й. Ая ему в ответ — дескать, еще рано, а он мне — дескать, уже восемь и вовсе не рано. Сами знаете, они там в деревне просыпаются с петухами и в восемь уже в поле. Ну а я? Спорить с ним, что ли? Ну и зашли.

Д и р е к т о р. Не забывайте, в приемной ждут.

Р а с с ы л ь н ы й. Но у меня к вам просьба.

Д и р е к т о р. В чем дело?

Р а с с ы л ь н ы й. Хочу просить аванса.

Д и р е к т о р. Никаких авансов! Я уже говорил. Вы сами вывесили объявление с моей подписью: никаких авансов в счет жалованья касса не выдает. Просите посетителей!

Р а с с ы л ь н ы й. Слушаюсь. Раз уж объявление с вашей подписью, придется послушаться. Порядок в театре прежде всего. (Направляется к двери, возвращается.) Хотелось мне только попросить, чтоб вы растолковали один сон.

Д и р е к т о р. Сон?

Р а с с ы л ь н ы й. Снился мне ребенок. Говорят, ребенок не к добру.

Д и р е к т о р. Ах, Матковский, слышали вы звон, да не знаете, где он. Вы, видите ли, хотите, чтоб я вам объяснил, в каких случаях снится ребенок.

Р а с с ы л ь н ы й. Вот и я говорю: только бабам впору этим заниматься.

Д и р е к т о р. Ну не скажите. С древности люди интересуются снами. Даже в Библии не раз упоминается о снах. Вы помните, Матковский, семь коров или ту лестницу, которая приснилась Иакову? С незапамятных времен люди интересуются снами. И в наши дни исследованием тайны сна заняты лучшие умы. А что было с этим ребенком? При каких обстоятельствах он появился?

Р а с с ы л ь н ы й. Приснилось мне, будто жена говорит — смотри-ка, у нас ребенок. А жена у меня немолодая, да и сам я не из молоденьких. Жили мы без детей, а тут — пожалуйста.

Д и р е к т о р. Скажите, а вы никогда не тосковали по ребенку, никогда не жаловались жене, что у вас нет детей?

Р а с с ы л ь н ы й. Ну конечно, жаловался, конечно. А она наскакивает на меня, говорит — это из-за тебя, и даже нехорошо обо мне выражалась. Но я человек миролюбивый, знаю, что женщину не переспоришь, из-за меня так из-за меня.

Д и р е к т о р (делает пометки). Так… так… Значит, вы тосковали по ребенку?..

Р а с с ы л ь н ы й. Вы так прямо и записали?

Д и р е к т о р. Так записал… Вот вам, Матковский, аванс… (Дает рассыльному деньги.)

Р а с с ы л ь н ы й. Большое спасибо, пан директор.

Д и р е к т о р. Ну, теперь просите, просите того, с трубкой.

Р а с с ы л ь н ы й уходит. Директор встал, в задумчивости прошелся несколько раз по кабинету. Входит а в т о р.

Прошу, покорнейше прошу.

Подают друг другу руки. Директор указывает на кресло. Садятся.

(После паузы.) Знаете, я прочитал… Прочитал, а потом перечел еще раз с большим интересом. Пьеса удалась.

А в т о р. Я знаю.

Д и р е к т о р. Ба, вы это знаете? Но вы не знаете, захочу ли я ее поставить.

А в т о р. Этого я не знаю.

Д и р е к т о р. Видите ли… (Встал, прошелся, задумавшись, по кабинету, остановился.) Уже сам по себе поступок сумасшедшего инженера, который взрывает город, чтобы на его месте построить новый… И смерть под обломками его невесты, красавицы… (Помолчав.) Мне приходилось слышать о поэтах-«катастрофистах». Вы не из их группы?

А в т о р. Нет.

Д и р е к т о р. Хм… Этот ваш замысел… Я уже читал что-то в этом роде… город разрушен, гибель европейской цивилизации… Все это было, однако, в книге. В романе, в печатном виде. В этих серых полосках строк, которые порождают у читателя образ. У читателя, не у зрителя. У читателя, видите ли, есть врожденный дар самозащиты. Он может отдалить от себя страшное, может регулировать степень отдаленности, словно при помощи подзорной трубы. Может даже заслонить все туманом, в котором расплывутся очертания. Но в театре все по-другому. Все это близко, это засасывает, заставляет зрителя переживать драму вместе с актером. (Задумался. Помолчав.) Что вы скажете на это?

А в т о р. Хм…

Д и р е к т о р (погружен в собственные мысли, после паузы продолжает говорить). Видите ли… Ваша пьеса — фантазия, и в то же время она — реальность. Но в театре нередки неожиданности. Картина ужаса может вызвать смех. Так бывало не раз. Именно в этом кроется опасность. Зрителю не хватает… как бы вам сказать… того жизненного опыта… вы понимаете, зритель никогда ничего подобного не видел и не увидит. Отсутствует какой-то критерий. Вы меня понимаете?

А в т о р. Понимаю.

Д и р е к т о р. И вы всегда будете давать мне односложные ответы?

А в т о р. Всегда.

Д и р е к т о р (поглощенный своими мыслями, не реагирует на ответ). Как знать, может быть, нам удастся показать все это таким образом, что мы заразим зрителя своим ужасом. Падающие дома, смерть девушки под грудами кирпичей… Впрочем, это слишком… Игра на нервах. Не хватало только, чтоб женщины стали падать в обморок. Что с ними делать?

А в т о р. Привести в чувство.

Д и р е к т о р. «Привести в чувство», «привести в чувство»… Я тут мучаюсь, не могу сообразить, что к чему, а вы не нашли ничего лучшего, кроме этого! (Помолчав.) Я боюсь, что мы нарушим дозволенную эстетикой границу. Никак не могу решиться. Но, может быть, теперь вы что-нибудь скажете, приведете какие-то аргументы, изложите планы, возможно, я заблуждаюсь. Но ваша пьеса не дает мне покоя. Буквально не дает покоя. С кем бы я ни говорил, я думаю все время о ней. Что вы на это скажете?

А в т о р. Ничего.

Д и р е к т о р. Ну что ж… раз я высказался, а вы говорить не хотите, то…

А в т о р (встает). До свидания.

Д и р е к т о р. Вы знаете, мне хочется поставить ее. Она меня привлекает, манит, но, с другой стороны… Да, это может войти в конфликт с эстетическим чувством.

А в т о р (слегка наклоняет голову, любезно поддакивает). С эстетическим чувством.

Д и р е к т о р. Да. Зритель нередко подытоживает именно так свои впечатления: «Безвкусица».

А в т о р. Безвкусица. (Прощается.)

Д и р е к т о р. Я не отдаю вам рукописи. Мы еще поговорим.

А в т о р уходит. Директор стоит посреди кабинета, задумался. В дверь просовывается голова р а с с ы л ь н о г о.

Р а с с ы л ь н ы й. Давать второго?

Д и р е к т о р (очнувшись от раздумья). Да. Сейчас. Монтек уже пришел?

Р а с с ы л ь н ы й. Он уже давно тут.

Д и р е к т о р. Пусть зайдет.

Появляется М о н т е к.

М о н т е к. К вашим услугам, пан директор.

Д и р е к т о р. Как поживаешь, Монтек? (Помолчав.) Послушай, Монтек. Мог бы ты сделать такую штуку: комната, большое окно, за окном — город. И вдруг город взорван.

М о н т е к. Взорван?

Д и р е к т о р. Да. Все рушится и погребает девушку, которая находится в комнате.

М о н т е к. Почему бы нет? Такую штуку сделать можно.

Д и р е к т о р. Хм.

М о н т е к. Пан директор, вы сомневаетесь? А кто только что сделал экспресс, проезжающий мимо станции? Когда он грохочет на стрелках, люди хлопают и кричат «браво». Столько поездов видели на своем веку и не хлопали, а когда наш проезжал…

Д и р е к т о р. Положим, поезд люди видели, и они могут проверить, правильно ли ты все сделал. Но города, который рушится на глазах, никто не видел.

М о н т е к. Еще увидят.

Д и р е к т о р. То есть как — увидят?

М о н т е к. Ну, у нас, в театре.

Д и р е к т о р. А-а… Я еще не уверен, будем ли мы это ставить.

М о н т е к. Давайте ставить, пан директор! В сентябре уже можно показать премьеру. Мне это нравится.

Д и р е к т о р. Посмотрим, посмотрим. (Смотрит на часы.) А пока что позаботься о «Наводнении». Вчера были недоделки, я тебе о них говорил. Ну, и еще со светом…

М о н т е к. Сегодня все будет в порядке. Через полчаса начинаем. Вы придете?

Д и р е к т о р. Ну разумеется.

М о н т е к уходит.

(Провожая его, останавливается в дверях.) Прошу, прошу вас, дорогой мой.

Входит семнадцатилетний ю н о ш а из породы греческих эфебов, красивый как девушка. Пальто промокло, воротник поднят.

Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.

Юноша садится.

(Садится тоже; смотрит на гостя с благожелательной улыбкой; становится спокойным, ласковым. После паузы.) Ну, что скажете?.. Вы приходите ко мне всегда в дождь. Я зову вас про себя «мальчик из дождя». Есть «голубой мальчик», а вы «мальчик из дождя».

Ю н о ш а. Это хорошее название. Я люблю дождь.

Д и р е к т о р (все еще с улыбкой). Вы принесли мне свою новую пьесу?

Ю н о ш а. Принес. Вы произносите слово «пьеса» как бы в кавычках да еще с улыбкой. Но я не обижаюсь. Я приношу к вам свои произведения, вы мне их возвращаете, и… мы не сердимся друг на друга.

Д и р е к т о р. Да, не сердимся. (Немного подумав.) И все-таки мне хотелось бы знать… хотелось бы знать, понимаете ли вы, что эти пьесы в театре играть невозможно. Ни «Девочку с мячом», ни то, что вы принесли в последний раз, — «Крестовый поход детей». Что же… идут дети, идут, как шли столетия назад, только на бумажных шлемах у них польский герб, в глазах тоска, они жаждут действовать, они не знают, что идут на гибель. Эта картина стоит перед глазами даже тогда, когда перестаешь читать. Ну и что? Ведь вы сами понимаете — это не театр. (Помолчав.) А сегодня что вы написали там, на этом листе бумаги? (Берет листок, взвешивает его на ладони, улыбается.) Название — «Ветка цветущей яблони». Текст чуть длинней, чем название. Прочтем. (Читает в течение нескольких секунд. Кончил чтение, откинулся на спинку, смотрит в раздумье на потолок.) Интересно… хм… интересно, что вы… Не знаю, к какой школе вас причислить, во всяком случае, вы поэт-лирик. Любопытно, что свои произведения вы хотите показать толпе. Почему вас тянет толпа — как оратора политика?

Ю н о ш а. Не знаю. Меня влечет театр. Люблю театральный зал, люблю сидеть, глядя на освещенный перед началом действия занавес.

Д и р е к т о р. На занавес…

Ю н о ш а. Да, все меня в театре привлекает. И занавес, и люди, которые входят, выходят, они печальны, они смешны, иногда они значительнее, чем в действительности… Все меня привлекает… даже ваш кабинет, и вы, директор театра, и даже ваш рассыльный. Может, это оттого, что мать моя была актрисой…

Д и р е к т о р. Актрисой?

Ю н о ш а. Вы ее не знали. Она играла в другой стране, в другом городе… потом она сошла со сцены, но говорила, что ночами ей снится театр. Говорила, что ночами она выступает на сцене.

Д и р е к т о р. Да? Ей снился театр?.. Это понятно. (После долгой паузы.) Что же… мне кажется, у вас сейчас трудные обстоятельства. Не обижайтесь, но я подозреваю, что ваша одежда под этим мокрым плащом износилась еще больше, чем ваш плащ. Может быть… вы живете порой впроголодь… Вы мне доставите удовольствие, если возьмете у меня в долг немного денег.

Ю н о ш а. Зачем называть долгом то, чего я вам никогда не отдам?

Д и р е к т о р. Так уж говорится…

Ю н о ш а. Прошу вас об одном: угостите меня папиросой.

Д и р е к т о р. О, пожалуйста, пожалуйста… О, у меня даже есть турецкие…

Ю н о ш а. Спасибо. (Берет папиросу.)

Д и р е к т о р (подает ему огонь). Надеюсь, вы не думаете, что я хотел вас обидеть.

Ю н о ш а. Нет, что вы. Спасибо. Денег я не взял, пожалуй, по глупости, а может, потому, что люблю… красивый жест.

Д и р е к т о р. Красивый жест?

Ю н о ш а (глядя на дым, выпущенный изо рта). Моя мать была красивой, но плохой актрисой, отца я не знаю. Но думаю, что это был большой барин, раз я люблю широкий жест. Красивый жест. Так по крайней мере мне кажется. Вчера я купил маленькой девочке, стоявшей у витрины захудалой ювелирной лавки, перстенек с искусственным камешком. Я подал ей перстенек, потом исчез в пелене дождя, среди прохожих, «благородный и гордый»… А позавчера я видел, как хоронят бедняка. За гробом шла только одна женщина, да и та хромая. Я взял ее под руку, и мы пошли вместе. Лил дождь.

Д и р е к т о р. У вас доброе сердце.

Ю н о ш а. Нет. Дело не в этом, главное — жест… (Смотрит на дым. После паузы.) Мой отец был большой барин… (Помолчав.) Великолепная папироса… (Помолчав.) До свидания. (Встает.)

Д и р е к т о р (тоже встает). Досадно, что мне приходится вам это говорить, но, может, это к вашему благу… Пишите, пишите… но не для театра… Не стройте иллюзий… ваши пьесы никогда не увидят сцены, никогда, ни в одном театре мира.

Ю н о ш а. «Ни в одном театре мира».

Входит Л и з е л о т т а, она появляется таким образом, точно не ожидала встретить кого-то третьего в кабинете директора.

Л и з е л о т т а. Простите. Я не знала… Я не помешаю?

Д и р е к т о р. Нет, мы уже прощаемся.

Меж тем Лизелотта и юноша смотрят друг на друга; очевидно, эта встреча произвела впечатление на обоих. Юноша поклонился и вышел.

Л и з е л о т т а. Кто это?

Д и р е к т о р. Если бы я мог тебе объяснить… Я называю его про себя «мальчик из дождя». Если бы кто-то из моих авторов вывел такого персонажа, я вообще не знал бы, можно ли показать его со сцены. Не говоря уже о том, что я бы не знал, кому поручить роль: актеру или молодой актрисе. Больше того, я не был бы уверен, что такой персонаж взят из жизни.

Л и з е л о т т а. Зачем он сюда приходил?

Д и р е к т о р. Он приносит мне свои странные произведения, которые даже нельзя назвать пьесами. Отчасти маньяк, отчасти лицедей… может быть, даже шутник отчасти… Свою собственную персону он склонен видеть в ироническом свете, в то же время ему не откажешь в обаянии. Его не обижает мой отказ, он уходит, а потом через некоторое время приходит снова. И знаешь, я даже рад, когда опять его вижу. Сегодня я ему сказал, чтоб он не строил иллюзий: его пьесы не будут сыграны ни в одном театре мира. Теперь мне неприятно, что я так сказал. Грустно сказать кому-то «никогда».

Л и з е л о т т а. Ты так ему и сказал?

Д и р е к т о р. Да. А он только улыбнулся краешком губ, точно сомневался в этом.

Л и з е л о т т а. Мне хочется прочитать, что он пишет.

Д и р е к т о р. Здесь даже остался его листок. Можешь прочесть. Много времени это не отнимет. Ах, Лизелотта, раз уж мы заговорили о чтении, скажи, почему ты не прочла той пьесы, о которой я тебе говорил. Приходил ко мне сегодня автор, я не дал ему окончательного ответа. Хочу еще посоветоваться с тобой.

Л и з е л о т т а. Этот город в развалинах… Я не хочу читать такой пьесы.

Д и р е к т о р. У Монтека руки чешутся…

Лизелотта ничего не отвечает; сидя возле письменного стола, читает «Ветку цветущей яблони». Кончила, смотрит задумчиво в одну точку.

Ну что?

Л и з е л о т т а. Я могу сыграть это.

Д и р е к т о р. Лизелотта, нельзя поверить, что ты всерьез.

Л и з е л о т т а. Я всерьез.

Д и р е к т о р. Ведь это только одна фраза — несколько слов о девушке, которая идет с веткой цветущей яблони.

Л и з е л о т т а. Да, это одна минута… Почему я не могу сыграть эту минуту?

Д и р е к т о р. Непонятно, откуда вдруг такой каприз. Нет… разумеется, всерьез принимать это нельзя.

Л и з е л о т т а. Между двумя одноактными пьесами ты не зажигаешь в зале свет, даешь обычно музыкальный антракт. Вместо этого под звуки скрипки я покажусь на миг перед занавесом, помедлю, шевельнусь, исчезну… Так мне представляется все это… (Смотрит в пространство так, точно видит перед собой тот образ, который хочет создать.)

Д и р е к т о р. Но, Лизелотта… Хм… Ты мне уже кое-что показала. Тебе всегда удается навязать мне свое. Ты выйдешь, выйдешь на минуту. Каждый твой выход производит впечатление. Зал или замирает, или приходит в волнение. Не раз я думал о том, что один твой выход есть уже нечто… Нечто законченное, имеющее собственное содержание. Собственную красоту. Может быть, попробовать?.. (Помолчав.) Но нет. Это невозможно. «Малое Зеркало» уподобилось бы ревю. А наш театр не имеет ничего общего с ревю. Хоть мы играем только короткие пьесы, наш театр — это театр драматический. У нашего театра есть свое лицо, свой стиль.

Л и з е л о т т а. Да. Признаю. Это испортило бы стиль.

Д и р е к т о р. Признаешь? Я должен держаться своего стиля, своей линии. У «Зеркала» много противников. Я уже слышал немало колкостей от разных молодых и старых «реформаторов театра», «художников», «сторонников гротеска» — не стану перечислять всех по пальцам, — но я «фотограф действительности», как с презрением называют меня, ничего не изменю в своем театре.

Л и з е л о т т а. Не меняй. Театр у тебя хороший.

Д и р е к т о р. Ах, если б я был уверен, что и ты в эту минуту не смеешься в душе.

Л и з е л о т т а. Не смеюсь. Верь. Театр у тебя хороший. Тот, кто смеется над тобой сегодня, будет завтра осмеян другими. На смену тяжелым дням приходит удача. Это так же естественно, как прилив и отлив, как заход и восход солнца. Другое дело, что и меня временами твой театр не удовлетворяет. Иногда мне хочется переступить ту черту, которую ты провел вокруг нашего театра. Впрочем, ты и сам иногда ее переступаешь, потому что трудно сказать в театре: от сих и до сих.

Д и р е к т о р. И я переступаю?

Л и з е л о т т а. И ты, и твой автор, которого ты ставишь, и зритель в зале — все идут иногда дальше, чем тебе кажется.

Д и р е к т о р. Хм… (Задумался.) Вернемся, однако, к делам. Почему ты не желаешь прочесть пьесу, о которой я тебе говорил? (С улыбкой.) Может быть, тебе не хочется «погибать» под развалинами?

Л и з е л о т т а. Оставь! Я сказала — не хочу!

Д и р е к т о р. Ну хорошо… не будем больше говорить об этом. У тебя свои настроения, капризы, я изучил их, я им подчиняюсь. Хотя бы эта «Цветущая ветка» — тоже каприз. Должно быть, на тебя произвел впечатление этот мальчик.

Л и з е л о т т а. Да.

Д и р е к т о р. О-о… интересно.

Л и з е л о т т а. Ты хмуришься? Почему? (Смотрит на директора, который сел в кресло и, насупясь, молчит. Подходит к нему вплотную.) Я всегда буду с тобой. Буду всегда играть в твоем театре. А если мыслью иной раз и покину его… тут ничего не поделаешь.

Д и р е к т о р. Лизелотта… ты покинешь и мой театр и меня. Когда-нибудь это случится. Я всегда боюсь этой минуты. Но тут ничего не поделаешь.

Л и з е л о т т а. Не бойся. Я всегда буду с тобой.

Д и р е к т о р (закрыл руками лицо, уперся локтями в стол; после паузы). Как я тебя люблю, Лизелотта моя!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Занавес поднимается, в глубине виден второй занавес. Это занавес «Малого Зеркала». На нем написано название театра, могут быть поставлены только первые буквы. Слышен стук молотков, затем голос директора.

Д и р е к т о р. Тише! Начинаем! Монтек, скажи, чтоб не стучали.

Голос Монтека: «Это кровельщики на крыше».

Вечно та же история. Как только генеральная репетиция, так можно держать пари, что они будут стучать молотками!.. Тихо! Начинаем!

Гонг «Малого Зеркала», звук у него не такой, как у того гонга, который звучал только что, возвестив начало действия. Второй занавес поднимается. Видна комната в домике лесничего. Это одноактная пьеса под названием «Мать».

Комната лесничего с большим окном, за которым видны покрытые снегом деревья. Эта комната — столовая: буфет, стол; одновременно она же кабинет: письменный стол, полки с книгами. Желтое старинное пианино. На стене — двустволка. На письменном столе — две фотографии. Стенные часы. Старомодный телефон, подвешенный на стену. День. Солнце. За столом сидит м а т ь, старая суровая женщина, по нраву почти мужчина. Лущит горох. Рядом с ней — миска и сито. Колокольчик — видимо, едут чьи-то сани. Мать прислушивается, встает, смотрит в окно. Появляется д а м а. Великолепное меховое манто, под манто пестрая дорожная блуза. Дама красива и весела.

Д а м а. Здравствуйте!

М а т ь (хмуро, недоверчиво). Здравствуйте!

Д а м а (весело). Простите за нашествие. Вы тут хозяйка? Есть еще кто-нибудь в доме?

М а т ь. Вы к кому?

Д а м а. Собственно, не знаю. Я хотела просить хозяина или хозяйку приютить меня на некоторое время, ну и покормить.

М а т ь. Я здесь одна. Зять поехал на лесопильню, дочки тоже нет дома. Впрочем, хозяйка здесь я.

Д а м а. Ах так? Вас, наверно, удивляет, как я к вам попала.

М а т ь. Вижу, что вы не здешняя. Не из лесу и не из деревни.

Д а м а. Итак, мне следует объяснить, откуда взялась непрошеная гостья. Я с поезда. Поезд застрял на вашей станции в лесу и не может идти дальше — такие сугробы.

М а т ь. Да, намело снегу за ночь.

Д а м а. Начальник станции сказал: пока будут расчищать путь, придется простоять часа четыре, а то и шесть. Представьте себе, прежде чем я успела опомниться, мои спутники раскупили все съестные припасы на станции. Вагона-ресторана нет. Что делать? Тот человек, который привез меня сюда, сказал, что неподалеку домик лесничего, может, там что-нибудь найдется. Вот я и приехала. Найдется у вас что-нибудь горячее — хорошо, если нет — может, продадите мне немного ветчины, кусок хлеба, тогда и ожидание не будет таким тягостным. Я приехала в санях, лес замечательный, тут у вас так красиво, так чудесно!

М а т ь (сурово, без всякой вежливости, по-деловому). Не продам, потому что здесь не магазин. Раздевайтесь, садитесь. Обед недавно поставлен, скоро не поспеет, но холодная закуска найдется.

Д а м а (сбросила манто, садится). Весьма вам признательна. Хоть что-нибудь. Только, пожалуйста, особенно не хлопочите.

М а т ь (та же игра). Много хлопотать не придется.

Д а м а (из благовоспитанности продолжает беседу). Наверно, у вашей дочки важные дела, раз она в такой снег уехала из дому. Дорога такая, что мы едва добрались.

М а т ь. Что делать: снег — не снег, дождь — не дождь, дочка должна быть в школе. (Режет ветчину, вынимает из буфета банку с грибами, поправляет скатерть на столе и т. д.)

Д а м а. В школе?

М а т ь. Она учительница.

Д а м а. Здесь, в лесу есть школа?

М а т ь. Живут люди, есть лесопильня. Есть и школа.

Д а м а. Ах, вы нарезали мне столько ветчины, я не съем!

М а т ь. Ничего. Ешьте на здоровье.

Д а м а. Спасибо. О, я уже поняла, она великолепная, домашнего приготовления.

М а т ь. Конечно, у нас таких вещей не покупают.

Д а м а. Замечательный завтрак. Что за хлеб! Итак, вы говорите, что ваша дочь учительница…

М а т ь. Пока что… Но скоро все это кончится.

Д а м а. Вот как? Почему? Ах, что за хлеб! А рыжики! Великолепно!

М а т ь. Вышла замуж за человека, который служит в казенном месте, скоро будет ребенок.

Д а м а. Ребенок? О, вы должны радоваться. Дом сразу оживет.

М а т ь (садится в отдалении). А вы замужем?

Д а м а. Да. Уже не первый год.

М а т ь. Детей у вас нет.

Д а м а. Нет. Откуда вы знаете?

М а т ь. Вам, городским, только бы беспутничать, не детей рожать.

Д а м а (не оскорблена, этот разговор ее забавляет). Ха-ха. Вы сильно выражаетесь.

М а т ь. У нас этого не бывает. Раз муж, жена — значит, и дети.

Д а м а. Но у меня их нет вовсе не потому, что я из города, или потому, что мне хочется, как вы сказали… забавляться, или по какой-то такой причине, а просто потому, что… ну, просто нет, вот и всё. (После паузы.) Благодарю вас за прекрасный завтрак. Вы не будете против, если я выкурю папиросу?

М а т ь. Курите. Мне что. Покойник муж так коптил, что потолок в избе чернел от сажи. Я привыкла.

Д а м а. Так вы, значит, вдова.

М а т ь. Ну конечно, раз я у зятя, не в своей избе — значит, вдова. Уже четыре года.

Д а м а. Долго муж у вас болел?

М а т ь. Недолго. Убили его — вот и весь сказ.

Д а м а. Что вы говорите? Кто убил?

М а т ь. Он был лесничий. Известно кто. Тот, кто лес ворует.

Д а м а. Это ужасно.

М а т ь. Тут это дело обычное.

Д а м а. Представляю себе, что вы тогда пережили.

М а т ь. Пережила и живу. Получила пособие от казны. Дочку вырастила. Жалобы да слезы не помогут. Пришлось бы глаза выплакать, а глаза матери нужны, да, и теперь еще нужны. (Помолчав.) Что ж… один умирает, другой родится.

Д а м а (после непродолжительного раздумья). Да… (После паузы.) У вас пианино. Это ваша дочь играет?

М а т ь. Нет, зять иногда…

Д а м а. Позвольте, я попробую. (Поднимает крышку.) О, инструмент Эрара… Вы знаете, это интересно… В Польше редко можно встретить пианино Эрара. Тем более в лесу…

М а т ь. Я в этом не разбираюсь. Эрара или Эдуарда… Привез с собой, поставил, и стоит.

Д а м а (в задумчивости). Только в одном доме играла я на таком инструменте… (Начинает играть, останавливается.) Ах, моя папироса… Нет ли здесь где-нибудь пепельницы? Вижу, там, на столе, под фотографией…

Мать хочет встать.

Не беспокойтесь, я сама. (Пауза. Потом с удивлением, едва ли не с ужасом.) Чья это фотография?

М а т ь. Моего зятя.

Д а м а. Вашего зятя?

М а т ь. А вон там его жена.

Д а м а. Как фамилия вашего зятя?

М а т ь. Как фамилия? Ланевский.

Д а м а. Томек Ланевский?!

М а т ь. Томек? Ну да, Томек. Томаш Ланевский. (Пауза.) Вы его знаете?

Д а м а. Откуда он тут взялся? Лесничий? Ведь он изучал юриспруденцию.

М а т ь. Кто его знает, что он там изучал. Только учился он и на лесничего. Иначе места ему бы не дали. Да, он говорил, что хотел было стать адвокатом, да потом у него изменение вышло… Кто его разберет… Не больно меня его наука интересует.

Д а м а. Так он… Значит, он здесь… А это его жена.

М а т ь. Вы узнали его. Теперь и я узнала вас.

Д а м а. Узнали меня? Я в этих местах впервые. (Помолчав.) Нет, вы меня не знаете.

М а т ь. Все-таки знаю.

Д а м а. Откуда? Я не понимаю.

М а т ь. Откуда… Сказать по правде, я не из тех, кто любит подслушивать да подсматривать, у кого сколько рубах в сундуке, кто какой суп в котле варит. Но один раз… когда я тут прибирала, ящик в столе был чуть-чуть открыт. Ну и что говорить, баба всегда бабой останется, любопытства не одолеет — взглянула.

Д а м а. И что вы там нашли?

М а т ь. Была там ваша фотография.

Д а м а. Вот как?.. Моя фотография?

М а т ь. Ваша. Глаз у меня верный. Раз на кого-нибудь взгляну — через двадцать лет вспомню. Что ж, я на вас не в обиде. Он холостяком был. Да и что за мужик, коли до свадьбы ни с одной девкой не спознался.

Телефонный звонок.

(Подходит к аппарату.) Что?.. В час? Сегодня так рано?.. Вместе приедете?.. Что?.. Дети в школу не пришли? Еще бы, такой снег… Ну ладно. Обед могу и раньше подать… (Вешает трубку. Даме.) Скоро час. Зять звонил с лесопилки, приедут они с дочкой в час. Дети сегодня в школу не пришли, и дочка свободна. Раньше срока, значит, приедут. Скоро уже час.

Д а м а. Вот оно что. Значит, они приедут сюда?

М а т ь. Знаете что… как бы вам сказать?.. Я за свою жизнь не одного путника обогрела, не одного накормила… и никого не выгоняла. Я и вас не гоню, но…

Д а м а. Но — что?

Молчание.

Да. Понимаю. Меня вы гоните.

Молчание.

Почему?

М а т ь. А вы хотите побыть еще?

Д а м а. Хм… (Задумалась.) Мне хотелось бы повидать его. Я в первый и, может быть, в последний раз в этих местах — случайно попала в его дом. Согласитесь, что это необычный случай.

М а т ь. Лучше вам тут не оставаться. (Помолчав.) Моя дочка при вас что серая трясогузка, а вы что попугай.

Д а м а (слегка обижена, слегка раздражена, в ответе сквозят высокомерие и ирония). Может, вы хотите сказать — райская птица?

М а т ь. Райская или еще какая… Для меня все одно: попугай.

Д а м а. Боитесь, чтоб я его не похитила?

М а т ь. Нет. Этого не боюсь. Я укараулю и обидеть свое дитя не позволю.

Д а м а. Так в чем же дело?

М а т ь. Вы сказали сейчас про себя: «Что тебе надо, старая ведьма?»

Д а м а (удивлена, едва ли не испугана). Я так сказала про себя?.. Как вы догадались? Я ведь и в самом деле так подумала.

М а т ь. Знаю. Тут все зовут меня старой ведьмой. Хоть порчу на коров я не навожу. Приворотной травой никого не опаиваю. Может, все оттого, что стоит мне взглянуть — знаю, чего человек хочет, даже мысли угадываю.

Д а м а. Может, иной раз даже слишком много знаете. Больше, чем есть на самом деле. Вот хоть бы сейчас. У него жена, у меня муж. Мой муж посол, он сейчас далеко отсюда. Я еду туда, к мужу… в ваших местах, наверно, никогда больше не буду… Я вам говорю откровенно, прямо: мне хотелось бы увидеть его на минуту, а потом…

М а т ь. Я вам тоже скажу, что думаю: не надо, чтоб он вас видел. Не надо. Потому как это такой человек, который и так подолгу смотрит в окно…

Д а м а. Смотрит в окно? Не понимаю.

М а т ь. Я объясню. Известное дело: каждый выглядывает в окошко. Собака залает — вот и выглянул. Едет кто-то — тоже выглянул. Небо потемнеет перед бурей — человек подошел к окну, посмотрел, и будет. А он… Он все стоит у окна, все смотрит на дорогу. Он умеет глядеть сквозь лес… Он не слышит тогда, что обед на столе, он не слышит — глядит. Словно сквозь лес. Он лесничий… В бумагах написали ему, что лесничий. Только он не наш, не из лесу. Хвалит жизнь в лесу, говорит — чудесная, говорит — лес успокаивает. Мы, здешние, так не говорим: «чудесный», «успокаивает». Лес — это лес.

Д а м а. Вам кажется, раз он смотрит в окно, значит, ему надо чего-то такого, чего здесь нет?

М а т ь. Да, так я думаю. Дела бы мне не было до того, чего он хочет, коли бы не дочь да ребенок. Придется теперь ему смотреть больше сюда, в комнату, чем туда, на дорогу. (Помолчав.) Поезжайте в эти свои заморские края. Говорю, лучше будет, если вы его не увидите. Может, и для вас лучше. Может, и вы станете там, в заморских краях… смотреть в окошко… сюда, в сторону нашего леса. Только напрасно. Я тут караулю. (Помолчав.) Уже час.

Бой часов.

Д а м а (скорей сама себе, в задумчивости). Что ж, значит, мне уйти? Может быть, вы и правы… Прощайте. (Подает матери руку. Выходит.)

Мать провожает ее до порога. Стоит в дверях, затем подходит к окну, смотрит. Слышен стихающий колокольчик.

М а т ь. Уехала…

Опять дорожный колокольчик, только звон у него другой. Все ближе, все громче, сани остановились. Мать убрала со стола остатки завтрака. Входят л е с н и ч и й и его ж е н а.

Л е с н и ч и й. Я видел, кто-то уехал отсюда.

Д о ч ь. Мы видели санки. Кто здесь был?

М а т ь. Приезжала какая-то…

Л е с н и ч и й. К нам кто-то приезжал?

М а т ь (ворчливо, делает вид, что возится по хозяйству). Какая-то цаца городская. Есть просила. Откуда мне знать, кто такая!

Л е с н и ч и й. Есть просила?

М а т ь (та же игра). Не то поезд застрял на станции, не то еще что-то. Занесло ее сюда.

Д о ч ь. Как, с поезда и прямо сюда?..

М а т ь. Не морочь голову, откуда мне знать? Говорила, будто намело сугробы, что не проехать. Пришлось им на станции стоять несколько часов. Еды там не было, вот и посоветовал ей кто-то приехать сюда. Она приехала, я дала ей что могла, она сказала «спасибо» и уехала. Что еще вам сказать?

Л е с н и ч и й. Да, я знаю, тут застрял поезд. Мне звонили по телефону, просили прислать людей для расчистки пути. (Жене.) Знаешь что? Как пообедаем, поедем на станцию, посмотрим.

Д о ч ь. Хорошо.

М а т ь. Маленькие, что ли? На что глядеть? Паровоз и пяток вагонов. Свистнет — и пошел. Есть на что глядеть! Только лошадей заморите по свежему снегу.

Л е с н и ч и й. Это верно, дорога тяжелая.

Д о ч ь. Как тут хорошо пахнет — наверно, духи… Чувствуешь?

Л е с н и ч и й (задумавшись). Да, чувствую…

Д о ч ь. Кажется, она курила…

М а т ь. Курила, курила. Обед готов, садитесь.

Л е с н и ч и й. Мне кажется, пианино с утра было закрыто. Может, она играла… (Машинально берет несколько аккордов той самой пьесы, которую наигрывала гостья.)

Д о ч ь. Мама, эта дама играла?

М а т ь. Играла.

Л е с н и ч и й (перестает перебирать клавиши). Она была молодая, старая?

М а т ь. Я ей в зубы не смотрела. Садитесь! Суп несу. (Выходит на кухню.)

Д о ч ь. Послушай… Почему ты вдруг стал такой печальный?

Л е с н и ч и й. Извини меня… Твоя мать… Твоя мать славная и умная женщина. Ты знаешь, я ее уважаю, но иногда скажет что-нибудь такое. Ну хотя бы сейчас: «в зубы не смотрела». Это может человека… (Прошелся по комнате, остановился.) Ты плачешь? (Подходит к жене.) Почему? Не плачь, я только так… не сдержался, разволновался… уже прошло…

Д о ч ь. Я знаю, тебе с нами тяжело.

Л е с н и ч и й. Что ты говоришь… Почему? Ну не плачь… Ты ждешь ребенка, тебе нельзя нервничать… Ты должна улыбаться, быть веселой. Ты где-то сама вычитала, что надо смотреть на что-нибудь красивое — гляди, какой лес. Подойди к окну. (Подходит сам к окну; задумчиво.) Видишь, снег на елях, снег на соснах, снег на дороге, всюду снег…

Тишина.

М а т ь (входит из кухни с суповой миской). Обед! (Пауза.) Не слышит. (Впервые улыбнулась насмешливо, даже злорадно.) Смотри себе, смотри.

Второй занавес опускается.

За занавесом скрипка повторяет мелодию, сыгранную на пианино. Гонг «Малого Зеркала». Новая пьеса. «Наводнение».

Чердак деревенского дома. В боковой стене — распахнутая дверь. В крыше открыто слуховое окно, рядом — приставная лестница. Охапки сена и соломы, колыбель, перины, подушки, несколько горшков. Клетка с курами. Несколько узлов. Корыто.

А н н а (стоит в дверях, смотрит на окружающую домик воду). Прибывает, Анджей, слышишь, вода все прибывает.

А н д ж е й. Слышу.

А н н а. О боже, боже. Неоткуда ждать помощи, неоткуда… (Помолчав.) Уже смеркается. (Помолчав.) Как это лодку унесло… Если б не унесло, можно было бы еще спастись. Да еще прихватить кое-что из добра. А так… и самому погибать и добру пропадать. О боже, боже, как это лодку унесло.

А н д ж е й. Не причитай, не причитай. Только бабьего плача не хватало. Поди сюда. Все равно ничего там не высмотришь. Надо сделать то, что еще можно сделать. Бери пеленки, застелешь корыто.

А н н а. Корыто?

А н д ж е й. Слышишь, что говорю? Ребенка положишь в корыто. Обвяжем — и на воду.

А н н а. Что, ребенка одного пустим в корыте?

А н д ж е й. Делай, что велят.

А н н а (подходит к колыбели). Спи, спи, голубонька. Ни о чем-то она не знает.

А н д ж е й. Хватит нежничать, времени нету. Ребенок спасется. Утром наверняка кто-нибудь заметит.

А н н а. А мы?

А н д ж е й. Что — мы, мы. (Помолчав.) Эх, может, и сколотил бы что и для тебя, да вот гвоздей мало. О перинах помнили, о курах помнили, а вот о гвоздях забыли.

А н н а. Скоро ночь. Если даже кто поедет мимо, все равно крышу не увидит. Анджей… есть фонарик. Может, как стемнеет, зажечь его? На свет кто-нибудь скорее…

А н д ж е й. Когда стемнеет, надо будет зажечь. Нет, постой… фонарик я прилажу к корыту. Увидят на воде плавающий огонек — подъедут.

А н н а. Чем выстлать? Нужно что-то положить на дно.

А н д ж е й. Положи мой кожух, а потом на кожух…

А н н а. Кожух?

А н д ж е й. Мне-то он больше не понадобится.

А н н а. Анджей, Анджей… Как ты все это говоришь… Анджей. Мы с тобой только год пожили.

А н д ж е й. Знал я одного жениха, которого на свадьбе убили. И ночи с женой не переспал.

А н н а. Анджей…

А н д ж е й (слегка смягчившись). Ну-ну, нет времени на разговоры, не в избе на печи. Пеленай ребенка!

А н н а (после паузы). Да. Лодка какая-то. (Пауза.) Далеко. (Долгое время наблюдает. После большой паузы.) Надо кричать. (Громко, продолжительно, как кричат те, кто перекликается на воде.) Помоги-и-и-и-те-е-е-е! (Пауза.) Помог-и-и-и-те-е-е-е!

А н д ж е й (та же игра). Помоги-и-и-и-те-е-е-е! (После паузы.) Помогите! (После паузы.) Не отвечают.

А н н а. Помогите! Помогите!.. (Прислушивается.)

С соломы поднимается незаметно лежавший там с т а р и к в кожухе.

О т е ц. Чего так кричите?

А н д ж е й. Что же, отец, не видите вы, что творится?

А н н а. Помоги-и-и-те-е-е-е! (Помолчав.) Слышишь? Отозвались. Крикни-ка еще.

А н д ж е й. Сюда-а-а!.. К на-а-ам, по-мо-ги-те!

Издалека слышится в ответ: «О-о-о-о!..»

Услышали.

А н н а. Гребут медленно.

Молчание.

Погляди… их не сносит?

А н д ж е й (наблюдает, рассуждает больше про себя. Говорит медленно, неизменно спокойный, сдержанный). Тяжело идет лодка, тяжело… Переполнена. На веслах что-то не больно справляются… А вон тот на носу не то веслом шевелить не может, не то сознания лишился. Нездешний.

А н н а. Не справляются… Гляди… опять их снесло… (После паузы.) Помоги-и-и-и-те-е!..

А н д ж е й. Ну чего кричишь? И так знают, что нам нужна помощь. Видишь, они хотят сюда пробиться.

О т е ц. Кого вы зовете?

А н д ж е й. Неужели вы, отец, все еще не можете взять в толк? Не понимаете, почему мы на чердаке? Вода уже близко.

О т е ц. Вода? Знаю, что вода. Я знаю, что вода разлилась. Ты еще такой воды не видал, а я видел. Да… Я такую воду видел. Тебя еще на свете не было.

А н н а. Гребут медленно. Но все ближе.

А н д ж е й (по-прежнему наблюдает, взвешивает). Ближе-то ближе. Только, мне кажется, там и без нас полно… Кроме этих двух на веслах там еще четверо… Хм… Ну посмотрим, посмотрим.

О т е ц. На подмогу едут? Это хорошо. Курей заберем, хе-хе, моих курей. Поедем, поедем… И зерно для вас возьму… (Анджею и Анне.) Что, уже едем? Собираться?

Ему не отвечают.

Я такой воды не видал? Хо-хо… (Подходит к ребенку.) И дитё возьмем. Проснулась? Глядишь на меня? Может, тебе песенку спеть? Попроси хорошенько, дед споет песенку. «Был у бабы петух, петух, а она его…».

А н д ж е й (резко). Отец, перестаньте!

А н н а. Ничего не понимает… Как малый ребенок…

О т е ц. Чего кричишь на меня? Все время кричишь. А во что положим зерно для кур?

А н д ж е й. Подгребают. Медленно, но подгребают. В эту лодку много не вместить. Пусть берут тебя с ребенком.

А н н а. Как? А ты?

А н д ж е й. Посмотрим. Всех, пожалуй, не взять. Ну, бери ребенка на руки. Погоди… Вот тебе документы. Спрячь за пазуху. Вот метрики. Вот свидетельство о страховке. Вот расписка на четыре тысячи, которые должен Павлощак. Смотри только, чтоб проценты заплатил, все до последней копейки. Ничего ему не спускай. Такой уж человек. Не скажу, что хуже других, только без строгости с ним не сладишь.

А н н а. Анджей… ты так распоряжаешься, как перед… (помолчав) смертью.

А н д ж е й. Ничего не известно. Спасай вперед себя и ребенка. Ребенок еще грудной, ему мать нужна.

Голос капитана из лодки: «Эй там, есть дети?»

Один ребенок да нас трое.

Подплывает лодка, в распахнутой двери появляется ее нос, виден стоящий на носу ч е л о в е к в непромокаемой куртке, он держит поставленное стоймя весло, видны женщины, закутанные в платки, с вещами в узлах.

К а п и т а н с п а с а т е л ь н о й г р у п п ы. Ребенок и мать! Быстрей! Больше места нет.

А н н а. Смилуйтесь, люди. А мой?

К а п и т а н. Никаких споров! Сами видите, сделать ничего нельзя. Мы тут сами едва… Больше мучаемся, чем гребем.

А н д ж е й. Полезай в лодку. Я останусь. Нет времени на разговоры.

К а п и т а н. Грести умеете?

А н д ж е й. С малых лет на воде.

К а п и т а н. Может, и вы поместитесь. Попробуйте. Мы уже из сил выбились. Вода все прибывает.

А н д ж е й. Может, и в самом деле…

Крики на лодке: «Куда? Все потонем! О боже, о боже!»

К а п и т а н. Тихо, тихо, женщины! Он хорошо гребет, а мы из сил выбились.

А н д ж е й. Тут еще… еще один… отец…

Женщины: «Где?.. Что?.. Всех нас потопят!»

К а п и т а н. Не может быть и речи. Вас берем, потому что вы умеете грести. Влезайте. Ничего не поделаешь. Может, помощь еще придет.

Анджей перелез в лодку, лодка закачалась.

Женщины кричат: «О боже!.. О боже!»

А н д ж е й. Ну, отец… Оставайся с богом. Ничего не поделаешь.

Отец смотрит, не понимает. Только когда лодка тронулась, понял, упал на колени, схватился за борт — не выпускает.

Отпустите, отец.

К а п и т а н. Отпустите! Что делаете? Отпустите!!

А н д ж е й. Отец, ну… уберите руки. Мы еще вернемся за вами. Отец… Сами видите… Уберите руки, пустите! (Ударяет веслом по рукам отца.)

О т е ц. О-о-о… (Отпустил, лодка отошла, поднялся с колен. Вытянул руки, смотрит на них.) Ударил веслом по рукам отца… Ударил. (Смотрит на воду, потом кричит.) Вернитесь!.. Сын… Сын… (Смотрит на пол.) Вода поднимается… (Охваченный ужасом, карабкается вверх по приставной лестнице, оборачивается, смотрит на дверь, поднимается еще на несколько перекладин, голова его уже высунулась из слухового отверстия. Кричит с вершины.) Сын!.. Сын!.. Никто не отзывается.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Обширный подвал. По бокам опорные столбы, слева и справа за рядами этих столбов продолжение подвала. Раньше тут был, по-видимому, склад. Чтобы попасть в подвал с улицы, надо спуститься по внутренней лестнице. В верхней части стены низкие окна. Света очень мало. Дело идет к вечеру. На улице дождь, слякоть. Это помещение занято театром «Малое Зеркало». Тюки побольше и поменьше, на них надписи: «Театр Малое Зеркало». Тюки расставлены по-разному, возле одной стены они сложены таким образом, что получается нечто вроде эстрады. Поодаль висит несколько костюмов: кожух, похожий на кожух из «Наводнения», какой-то яркий халат и т. д. Возле одного из столбов столик, на столике бутылка, два стакана. Несколько свернутых в рулоны ковров. Занавесы, холсты. Кое-где разбросаны предметы реквизита, кое-что известно уже по пьесам «Мать», «Наводнение»: весло Анджея, двустволка лесничего, часы, пианино из домика лесничего. Под лестницей возле столбов кресло директора «Малого Зеркала», рядом столик, на котором стоит подсвечник с двумя свечами, тут же кипа книг, бумаги, рукописи пьес.

Д и р е к т о р «Малого Зеркала» сидит задумавшись в кресле. Он постарел, осунулся. По лестнице спускается Л а у р а в темном плаще, с накинутым на голову капюшоном.

Л а у р а. Как вы себя чувствуете, пан директор?

Д и р е к т о р. Неплохо, совсем неплохо. Завтра, пани Лаура, я приступаю к работе. Придется теперь и вам помогать по театру. Людей мало. Не стоит тратить время на приготовление обедов.

Л а у р а. Как же вы будете? Питание сейчас особенно много значит. Тут сыро, холодно. Вот плед, а вы даже не укрылись. (Закрывает колени директору.) Смотри за вами как за ребенком.

Д и р е к т о р. Завтра за работу. Нужно развесить все костюмы. Осталось немного, но в тюках заплесневеют. У нас мало людей. Помещение есть, со дня на день обещают дать электричество. Скоро можно начинать. Но где люди?

Л а у р а. Найдутся, найдутся. Вам сегодня волноваться нельзя. Сегодня вы чувствовали себя плохо. Утром я даже начала беспокоиться, потому что каждый день за завтраком вы спрашиваете, что мне снилось, а сегодня ни о чем не спросили.

Д и р е к т о р. Не спросил? Верно. А что вам сегодня снилось?

Л а у р а. Снилась мне золотая корзина.

Д и р е к т о р. Корзина?

Л а у р а. Да. Золотая корзина. В корзине были алые розы. Множество роз. Подошел к этой корзине негр в голубом фраке и поставил цветы перед большим зеркалом. И в зеркале отразились алые розы, золотая корзина и негр в голубом фраке.

Д и р е к т о р. Да… любопытно… В ваших снах было много всяких красок, а это что-то новое. Во времена «голода, холода и руин» подсознательная тоска по роскоши: розы, негр в голубом фраке… (Помолчав.) Запишу. Дайте мне, пожалуйста, вон тот блокнот. Впрочем, пожалуй, немного позже… Я что-то устал…

Л а у р а. Пан директор, вам не по себе… Когда я рассказываю вам сон, вы слушаете меня внимательно и непременно записываете. А сегодня… точно это вас не интересует. Ну ничего, отдохните. Может, у вас лихорадка? (Дотрагивается до его руки.) Небольшой жар, очевидно, есть. Вам нужно отдохнуть.

Д и р е к т о р. Ваши сны я всегда записывал с утра. Снам я посвящал утро, а потом шел работать в театр. Даже когда театр был закрыт, я жил театром. Я видел спектакли. Думал об открытии «Малого Зеркала». И теперь, когда мы получили это помещение… Я не могу дождаться.

Входит р а с с ы л ь н ы й.

Ну, Матковский, что вам удалось сделать? С завтрашнего дня мы засучив рукава принимаемся за работу.

Р а с с ы л ь н ы й. Я встретил двух-трех человек из нашего театра. И это всё… Один собирается открыть бар, другой помогает жене печь пирожные, третий, кажется, не прочь… да только не знает, на какие средства он будет существовать… Все рассыпалось… как собрать все снова? Только Монтек обещает вернуться. Он лучше других сумеет сделать и дождь и ветер, чтобы выразить все то… ну, все то, что у нас на душе.

Д и р е к т о р. Они вернутся. Вернутся в театр. Тот, кто был в театре, вернется. Театр притягивает людей.

Л а у р а. Может быть, начать с того, что устроить кухоньку с печуркой. Вам нельзя, пан директор, жить в холоде и сырости. Пойду. В доме напротив мне обещали, что разрешат готовить. Сварю суп и принесу.

Д и р е к т о р. Мне что-то не хочется есть.

Л а у р а уходит.

Она все время уговаривает меня что-нибудь съесть, точно на свете нет ничего важнее.

Р а с с ы л ь н ы й. Ну и что? Все знают, что она в вас влюблена, заботится о вас.

Д и р е к т о р. Даже слишком. (После паузы, не то про себя, не то обращаясь к рассыльному.) И все-таки в этой женщине есть что-то интересное… Ее сны… Какой она рассказывала мне сегодня сон! Снилась ей золотая корзина. В корзине были алые розы. Розы. Пришел негр в голубом фраке и поставил перед зеркалом.

Р а с с ы л ь н ы й. Ну, знаете… То, что ей снилась корзина, я еще могу поверить… но что это была золотая корзина… Наверно, простая ивовая корзинка. И не розы в ней были, а помидоры. И не негр, а тот рыжий парень напротив, который торгует папиросами.

Д и р е к т о р. Постарели вы, Матковский, брюзжите, ни во что не верите, видите все в черном свете.

Р а с с ы л ь н ы й. Да уж, конечно, не в розовом… Разорение, нужда, да еще дождь моросит… Эх, мерзко жить на свете, пан директор. (Садится на тюки.) Розы ей снились. (Помолчав.) Негр ей снился.

Д и р е к т о р. Что вы на нее взъелись?

Р а с с ы л ь н ы й. На нее, не на нее… Я вообще. А с этими снами… Каждому известно: стоит рассказать вам сон, вот вы и растаяли. Многие уже пользовались этим и выпрашивали на водку. Хотя бы тот, который рассказал вам недавно, будто ему снилось, что он умер. Он слышал, как говорили речь над его могилой, хотел крикнуть: «Хорошо у тебя язык подвешен, да брешешь много!» — но не мог произнести ни слова. Вы и это записали.

Д и р е к т о р. Вы ничего не понимаете, голубчик. Это особая, очень интересная разновидность снов. Я посвятил специальный раздел в своей работе этим снам. Снам о собственной смерти.

Р а с с ы л ь н ы й. Э… все знают, у вас насчет снов…

Д и р е к т о р. Что?

Р а с с ы л ь н ы й. Ну попросту говоря… бзик.

Д и р е к т о р. Глупости говорите, Матковский. Я подхожу к этому случаю с научной точки зрения.

Р а с с ы л ь н ы й. Впрочем… у кого нет своего бзика? Я тоже работал в театре, а на досуге занимался тем, что держал голубей. Выращивал их, менял на рынке, флажком махал, приманивал чужака. Знал каждую птицу, ее повадку, точно дитя родное. Где мои голуби? Где рынок голубятников? Иногда я в небо гляжу. Нету их. Только небо осталось. (Помолчав.) Да что говорить! Возьмем театр. Мало ли актеров занималось спиритизмом? Бывало, утром, перед репетицией, рассказывают друг другу, как это у них «материализуется». Материализуется, видите ли. А не поверишь — так словно ты его кровно обидел.

Д и р е к т о р. Это верно, многие из актеров занимались спиритизмом. Ничего не поделаешь, люди ищут, ищут… Видимо, то, что их окружает, удовлетворить их не может.

Р а с с ы л ь н ы й. Ищут, ищут… Я тоже искал свое добро, которое закопал, много я нашел… (Помолчав.) Да, забыл вам сказать, встретил я того с трубкой, который хаживал к вам когда-то.

Д и р е к т о р. Ну и что?

Р а с с ы л ь н ы й. Ничего. Стоял он с трубкой в руке перед каким-то разрушенным домом, даже сразу узнал меня, руку подал. Постояли мы вместе, потом покачал он головой и говорит: «Безвкусица» — и ушел.

Д и р е к т о р. Понимаю, это камень в мой огород.

Р а с с ы л ь н ы й. А другой, тот молоденький, вместе с которым они когда-то ждали у вашего кабинета…

Д и р е к т о р. Как! Еще и другой? Он тоже?

Р а с с ы л ь н ы й. Нет, его не было. Разное о нем говорят. Будто он здорово сражался и погиб. Другие говорят — раны у него зажили, только его потом арестовали. Точно ничего не известно.

Д и р е к т о р. Да… Сражался… Говорят, что сражался…

Р а с с ы л ь н ы й. А тот скрипач, который на последних наших спектаклях играл за занавесом… он играл потом на улице. Я сам его видел. Играл, еще тогда, когда снаряды свистели. Да… что и говорить, многие из наших… ничего не поделаешь. Пришлось бы глаза выплакать, как говорила у нас эта старуха, а глаза еще нужны. (Помолчав.) Пора браться за дело. Нечего сидеть сложа руки. Пора нарисовать афишу. «Малое Зеркало». Пусть люди знают, что мы тоже начинаем. Вот придет Монтек — все сдвинется с места. Вам дремлется? Я выйду пока, скоро вернусь. Темно уже. Может, свечу зажечь?

Д и р е к т о р. Хм…

Р а с с ы л ь н ы й (зажег свечу, смотрит в глубину подвала). Помещение есть. Только тут как-то не того… брр… примерещится еще что. (Смотрит на директора.) Заснул. (Прикуривает от свечки, уходит не торопясь.)

Директор спит. Дождь сильней ударил в стекла. Сцена пуста. Из глубины бесшумно появляется «м а л ь ч и к и з д о ж д я». Медленно приближается к директору, останавливается.

Д и р е к т о р (открывает глаза, смотрит на него). Это вы? И вам удалось найти меня здесь?

Ю н о ш а. На этот раз я имею честь приветствовать вас у себя дома. Чем могу служить?

Д и р е к т о р. Как? Это же наше помещение. Мы открываем здесь театр.

Ю н о ш а. Нам это будет весьма приятно. Возможно, мы придем к соглашению.

Д и р е к т о р. Вы говорите — мы?

Ю н о ш а. Я здесь не один. Я даже не директор. Я тут выступаю в качестве автора, литературного консультанта, иногда режиссера.

Д и р е к т о р. Здесь еще только будет театр.

Ю н о ш а. Театр здесь уже давно.

Д и р е к т о р. Давайте говорить так, чтобы мы могли друг друга понять. Я знаю вас прекрасно. Я называл вас «мальчиком из дождя», потому что вы приходили всегда, когда начинался дождь. Вы приносили мне свои странные пьесы, которые, собственно, не были пьесами, какие-то фрагменты, тексты в несколько фраз, отрывочные впечатления.

Ю н о ш а. Вы говорили всегда, что это слишком коротко, что нет содержания, нет действия.

Д и р е к т о р. Я говорил так, потому что не мог подобрать нужных слов. Но вы не обижались и приходили опять.

Ю н о ш а. Приходил, потому что чувствовал: ваш отказ высказан в такой форме, что я могу еще к вам вернуться.

Д и р е к т о р. Это правда. Но потом я вам сказал, что ваши пьесы не будут сыграны никогда, ни в одном театре мира.

Ю н о ш а. Вы ошиблись. Мои пьесы были сыграны.

Д и р е к т о р. Где?

Ю н о ш а. Здесь.

Д и р е к т о р. Здесь театр еще только будет.

Ю н о ш а. Тут уже давно театр.

На освещенную прожектором эстраду входят м а л ь ч и к и в шлемах, с детскими саблями, замирают, уставившись в одну точку. Они освещены прожектором.

Д и р е к т о р. Да, я помню. Вы приносили мне это. Это называлось «Крестовый поход детей». Идут воины, как шли много столетий назад, только на шлемах у них польский герб. Взгляд устремлен в пространство… Я знаю вас, юные солдаты. (Молча всматривается в лица.) Довольно. Я не хочу их! Они из числа тех, кто с палкой в руке пойдет на штурм вражеского редута. Опять все то же. Все повторяется. Я человек трезвый. Я реалист! Они идут в бой с оружием неравным, слабым, смешным. Я осудил их. Я говорил про их глупость, легкомыслие, безумие!

С о л д а т ы движутся вперед и исчезают в полумраке на противоположной стороне сцены.

(Встав в тот момент, когда вошли солдаты, садится, снова задумывается; после паузы.) Если у вас был этот театр, зачем вы приходили ко мне?

Ю н о ш а. Я приходил в ваш театр потому, что люди там… едят.

Д и р е к т о р. Едят?

Ю н о ш а. Там ходят, стучат сапогами, там много плоти и ее забот, там побеждает сила, там побеждает тот, кто моложе, старика приносят в жертву ради того, чтоб спасти ребенка и продолжить род. Все то, что есть в вашем театре, тесно связано с землей и пропитано ее магнетическими силами. В вашем театре есть именно такой зритель, каким я был в ту минуту. Он умел волноваться, наблюдать с любовью, с гневом. А когда приходит волнение, персонажи оживают. Вы сами только что были зрителем, и вы оживили моих персонажей. Они ожили, хотя шлемы у них бумажные, а сабли деревянные — это были солдаты. За гнев я вас благодарю.

Ю н о ш а, уходя, кланяется низко, исчезает, в ту же минуту из полумрака появляется д р у г о й д и р е к т о р.

Д р у г о й д и р е к т о р. Добрый день, директор «Малого Зеркала». Я слышал ваш разговор. Я директор «Театра Снов».

Д и р е к т о р. «Театра Снов»? Где же такой театр?

Д р у г о й д и р е к т о р. Он здесь.

Д и р е к т о р. Это помещение занимаю я.

Д р у г о й д и р е к т о р. Милости просим. Бывал и я частенько в вашем театре. А теперь вы у нас. Вы исследуете сны, наш театр должен вас заинтересовать.

Д и р е к т о р. Вот как? Вы слышали, что я занимаюсь снами?

Д р у г о й д и р е к т о р. Разумеется. Вы применяете «научные методы».

Д и р е к т о р. Вы говорите об этом с иронией?

Д р у г о й д и р е к т о р. Смею ли я обижать знаменитого гостя и коллегу, тем более что мне известно: вы в этом пункте весьма чувствительны. Не хотите ли посмотреть какую-нибудь сцену из ваших спектаклей?

Д и р е к т о р. Из моих спектаклей?

Д р у г о й д и р е к т о р. Да, из спектаклей «Малого Зеркала». Люди из вашего театра приходили сюда не раз, приходят и сейчас. Они играют здесь.

Д и р е к т о р. Играют здесь?

Д р у г о й д и р е к т о р. Те произведения, которые вы ставили у себя, шли еще раньше на сцене моего театра, может быть, только в иной форме. Там, в вашем театре, это все выкристаллизовалось, оформилось, приобрело силу, звучание, заговорило понятным языком. А потом… потом все возвращалось в мой театр, снова игрались те же пьесы, иногда их продолжения, они игрались так же, как у вас, и все же иначе.

При последних словах свет выхватывает двух персонажей: м а т ь и д а м у из спектакля «Малого Зеркала». Они одеты, как во втором действии.

М а т ь. Зачем вы бываете у нас в доме? Дочка плачет…

Д а м а. Я бываю в вашем? Я помню, как вы меня выпроводили. Я хотела остаться. Но вы сказали, что время не ждет. Пробил час. Я уехала. Уехала навсегда.

М а т ь. Да. Вы уехали. Я следила за тем, как вы уезжаете, звенел колокольчик, потом вы скрылись на повороте между деревьями. Колокольчик смолк. Но вы снова появляетесь за окном, иногда возникаете возле пианино, иногда пройдете по комнате, он видит вас, вижу я, видит вас и моя дочка. (После паузы.) Моя дочка плачет.

П е р с о н а ж и тускнеют, исчезают.

Д и р е к т о р. Да, они из моего театра. Как они тут очутились? Там был определенный конец. Я помню это, потому что слежу за тем, чтобы был определенный конец. Я не раз обращал на это внимание автора. Мать, стоящая на страже добропорядочности, охраняющая счастье своей дочери, победила. Она торжествующе улыбнулась. Я помню эту улыбку угрюмой женщины. Конец. Занавес.

Д р у г о й д и р е к т о р. Не все кончается после того, как опустился занавес.

Из глубины сцены доносится голос отца из «Наводнения».

О т е ц. Сын, сын!.. Сын, сын!

За столиком с бутылкой видны А н д ж е й и л е с н и ч и й. Оба грустны, и неподвижны. Вот Анджей шевельнулся.

А н д ж е й. …Да, пан лесничий… были мы соседями. Вы были в лесу, а я у воды. Вы ведь знаете, как все было? Он остался.

Л е с н и ч и й. Да, я знаю, мы были друзьями.

А н д ж е й. Остался, но появляется. Иногда я слышу его голос: «Сын, сын!..»

Л е с н и ч и й. Я тоже иногда вижу ее… Промелькнет за окном, сядет за пианино, потом уедет, пропадет, только снег кругом да деревья под снегом. Я вглядываюсь в дорогу. Никого. Но иногда она все идет, идет ко мне откуда-то издалека.

А н д ж е й. Вы ведь знаете, как это случилось? Это весло… Схватился за лодку… Я ходил к судье, ходил к ксендзу, они не сказали, что я виноват. Но когда настает вечер…

Постепенно ф и г у р ы тускнеют, исчезают.

Д и р е к т о р. Персонажи из моего театра! Но это можно назвать продолжением. А у меня не было никакой морали. И это было сделано сознательно, с целью. А тут всегда проблема. «Вина и наказание». Но даже если рассматривать этот вопрос в такой плоскости, то следует признать, что вины не было, никакой судья не наказал бы сына. Сын сел в перегруженную лодку, потому что умел грести и был нужен. Он был отцом ребенка, был молод и мог еще много сделать в жизни. К тому же последнее слово оставалось за капитаном спасательной группы. Сын не виновен.

Д р у г о й д и р е к т о р. И все-таки сын… слышит по ночам голос. Видит старика. Видит его руки, по которым ударил веслом, когда они ухватились за нос отплывающей лодки.

Д и р е к т о р. Вот именно. Почему?

Д р у г о й д и р е к т о р. Мой театр часто бывает упрям. Мы подходим к вещам с иной меркой. (Помолчав.) Пан директор «Малого Зеркала», ваш театр имеет неоспоримое преимущество перед моим. Он существует в трех измерениях, и эти измерения практически оправданы, их достаточно для того, чтобы построить дом, в котором будет жить человек, для того чтобы проложить дорогу, по которой он будет тащить сквозь жизнь свою тачку, для того чтобы насыпать холмик, когда у него иссякнут силы. В вашем театре человек отчетливо виден, он выражается точным деловым языком. Ваша речь производит неотразимое впечатление. Такие, например, выражения, как «в объединении сила» или «заглянем в ресторанчик», нам всегда по сердцу. Рядом с вами мы кажемся хилыми, расплывчатыми, невесомыми, вышедшими на свет из какой-то неведомой дали, теми, кто может пройти сквозь паутину, может появиться без спросу, хотя двери заперты на задвижку, на ключ и на цепочку. С завистью смотрим мы на вашу полнокровность. Ваш театр — театр настоящий, театр подлинных событий. Несомненно, он имеет преимущество перед моим театром. Кланяюсь ему. Если ваш театр переживает сейчас кризис, то этот кризис безусловно пройдет, и вас снова ждут триумфы. Потому что это как прилив и отлив, как восход и заход солнца…

Д и р е к т о р. Прилив и отлив… Кто-то говорил уже так. Кто? Не могу вспомнить.

Д р у г о й д и р е к т о р. …Но кое в чем мой театр превосходит «Малое Зеркало». Если нужно показать тайные чувства, мы умеем это сделать как никто другой. Чувства, скрытые в глубине, за семью печатями и семью замками, намеренно затаенные, забытые, поросшие травой, заваленные замшелым камнем, — мы умеем их отыскать, вытащить на свет. По этой части мы мастера. От нас ничего не скроешь.

Д и р е к т о р. Ничего не скроешь.

Д р у г о й д и р е к т о р. Наш бродячий театр может играть в любой каморке. Мы появляемся даже тогда, когда нас не просят. Мы заставляем бешено биться сердце спящего человека, заливаем его лицо слезами, поднимаем волосы дыбом. Взять хотя бы этого: он поставил новый дом, опять живет у самой воды, дела процветают, у него есть дети, красивая жена, судьи говорят, что он не виновен, он засыпает, спокойный, праведный, но вдруг появляется старик и зовет: «Сын, сын!» Выражаясь вашим языком, это «сомнительное удовольствие».

Д и р е к т о р. Еще бы.

Д р у г о й д и р е к т о р. Именно поэтому нас избегают. Но мы приходим без спросу.

Слышна скрипка — мелодия из пьесы «Мать», та самая, которую уже повторяла скрипка.

Д и р е к т о р. Кто это играет? Этот скрипач, он тоже здесь? Я что-то слышал о нем… кто-то говорил, что он погиб.

Д р у г о й д и р е к т о р. Ему пробило грудь и разнесло в щепки скрипку. Но в моем театре он продолжает играть. Наверно, он хочет еще раз доказать, что «песнь спасется»[1].

Мелодия стихает. Пауза.

Вам, исследователю снов, я привел несколько примеров, рассказал о людях, связанных с вашим театром. Кое-кто из них умер, но они будут жить у меня, пока вы живы.

Д и р е к т о р. Пока я жив?

Д р у г о й д и р е к т о р. Да, а потом вы сами будете жить здесь и встретитесь с теми, кто вас любил.

Д и р е к т о р. Здесь те, кто любил меня?

Д р у г о й д и р е к т о р. Да. И есть здесь одна… Звезда вашего театра, артистка милостью божьей, натура благородная, умная. У нее звучное театральное имя — Лизелотта.

Д и р е к т о р. Ее здесь нет. Этого имени при мне никто не произносит.

Опять та же мелодия на скрипке. Появляется Л и з е л о т т а — одетая в белое девушка, в руке у нее ветка цветущей яблони, она останавливается. Скрипка смолкает. Директор и Лизелотта смотрят друг на друга. Д р у г о й д и р е к т о р, не желая мешать, исчезает.

Лизелотта! (Помолчав.) Это ты? Значит, неправда, что тебя нет. Скажи, что ты есть. Ты не хотела умирать под развалинами. Ты не хотела играть в той пьесе, где тебя ждала гибель. Ведь ты не погибла. Я вижу тебя. Вижу. Скажи, что ты жива. Отзовись. Я не произносил на людях твоего имени, люди не произносят его при мне. Ты здесь. Мы будем вместе опять. Разве мы расставались? Ты была далеко, где-то очень далеко. Как школяр, я ношу твои письма на груди. Об этом не знает никто. Ты здесь. Скажи что-нибудь, Лизелотта. Как я тебя люблю, Лизелотта моя.

Директор упал в кресло, голова опустилась на грудь. Снова скрипка. Л и з е л о т т а приближается к директору, останавливается, словно прислушиваясь, вновь приближается. Отступает, смотрит по сторонам, исчезает. Выглядывают, вырисовываются все отчетливее любопытствующие персонажи: м а т ь, А н д ж е й, л е с н и ч и й, о т е ц, «м а л ь ч и к и з д о ж д я». Входят с о л д а т ы из «Крестового похода детей». Появляется и д и р е к т о р «Т е а т р а С н о в». Он подходит к директору «Малого Зеркала». Помедлив, говорит торжественным голосом.

Д р у г о й д и р е к т о р. Позвать театрального врача.

Вскоре появляется в р а ч, фигура гротескная, но не комическая. Врач подходит к директору, берет трубку, слушает сердце. Проделывает все это на расстоянии, «театрально». Разводит руками, что, по-видимому, означает — ничего не поделаешь, умер. Уходит, исчезает.

Наш гость, директор «Малого Зеркала», великий артист, умер. Хотя он любил повторять, что его к нам влечет только наука, он пришел сюда томимый тоской. Многого он стыдился. Он был из числа тех, кто капюшоном закрывает свое лицо, чтобы никто не увидел слез, волнения, тоски. Но мы срываем с него маску. Он определил границы своего искусства, он знал, однако, что эту границу не убережет ни одна колючая проволока, ни один страж на свете. Он знал это, потому что сам переступал эту границу. Он боялся патетической речи. Но она, скрытая в груди, рвалась наружу. Он обидел вас, маленькие солдаты, сказав про палку и редут. Он солгал! Мы срываем с него маску. Под личиной лжи он хотел скрыть волнение. Он был бы жалким комедиантом, если б не видел другой правды, отличной от той, которую видит большинство в его театральном зале… Он был бы пошлым лицедеем, если б не мог постичь обаяние неопытности, исходящее от вас, и не верил бы в то, что ваши хрупкие сабли могут взять штурмом любые редуты! (Помолчав.) Директор «Малого Зеркала»! Ты будешь отныне среди нас, будешь до той поры, пока в живых останется хоть один из тех, кто работал с тобой, кто любил тебя. Посетят тебя не раз и старик Матковский, и Монтек, и Лаура, посетишь и ты их жилища, явишься к ним, начнешь разговор, будешь ловить их ответы. Вновь ты уйдешь, и вновь позовет тебя их тоска.

Теперь ты останешься с нами. С нашего берега ты будешь следить, как вырастает дорогой твоему сердцу город, самый любимый город, как над крышами все выше растут башни, все стройнее становятся их очертания, все совершенней, пока они замрут в экстазе, чтоб смотреть долгие годы в небо, ловя вечное беспокойство молний и великую тишину бескрайних звездных путей.

Стенные часы возвещают вечер. Неподвижные ф и г у р ы, все, кроме с о л д а т, всколыхнулись, передают друг другу шепотом: «Кто-то идет, кто-то идет, кто-то идет», отступая, исчезают. С о л д а т ы уходят строем и исчезают тоже. Не видно и д и р е к т о р а «Т е а т р а С н о в». Дверь распахнулась, появляется Л а у р а, за ней М о н т е к и р а с с ы л ь н ы й. Ветер из распахнутой двери сильно всколыхнул пламя свечей. Лаура приложила палец к губам. Они остановились на лестнице, смотрят на своего директора.

Перевод С. Свяцкого.