Современная польская пьеса

Сымеон — настоятель монастыря.

Сыльверьюш — дьявол или нет.

Матыльда — племянница настоятеля.

Блажей — войт.

Лука — деревенский паренек.

Барнаба — монах.

Бонифацы — монах.

Действие происходит в средневековье.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

В неосвещенном пространстве раздается крик настоятеля Сымеона: «Подводы! Подводы! Голодные ждут!» Тяжело, неторопливо скрипят повозки. Скрип все учащается. Наконец слышно веселое тарахтенье колес. Становится светлее. Монастырский двор. Л у к а, четырнадцатилетний паренек, заперт в колодках. Войт Б л а ж е й сидит на лавке. Он играет в кости. Рядом кувшин с пивом. Сверху роем летят мыльные пузыри.

Л у к а. Ух ты! Пузыри.

Б л а ж е й (сосредоточенно трясет кости в жестяном кубке). Теперь вам кидать, ваше преподобие. Для началу — на два глотка пива. На три? Можно и на три. Напиток-то не из благородных, скорее, моча, аж морду сводит… Что, преподобный отец желает на четыре? Можно и на четыре. Покорнейше прошу… (Бросает кости.) Четыре, четыре и три… Одиннадцать! К дукатам собачьим, недурно, недурно… Везет преподобному настоятелю… С вашего позволения — теперь я. (Бросает кости.) А не говорил я! Навоз мне бросать, не кости… Три, три и два… Всего восемь… Покорнейше прошу. Воистину правду говорили, войт, — моча! О богохульник, о червь спесивый! Христа уксусом поили, а он славил отца своего на небеси.

Л у к а. Пан войт…

Б л а ж е й. Сиди тихо!

Л у к а. Да, сиди… Не на чем.

Б л а ж е й. Что, зада нет?

Л у к а. Зад-то есть…

Б л а ж е й. Ваше преподобие… на три глотка?

Л у к а. Да под задом-то ничего нету.

Б л а ж е й. Заткнись, обмылок! Король… тьфу! Настоятель ставит три, потом можно и поднять…

Л у к а. А я что, я ничего. Вот неудобно… А раз неудобно, то и рот открыть можно.

Б л а ж е й. Ты лучше его заткни.

Л у к а. Не могу.

Б л а ж е й. Дурацкая штука. Как на зверя. А нечего было дурить с этим мылом. Скучно, а?

Л у к а. Ух ты!

Б л а ж е й. А до ночи далеко.

Л у к а. Ух, как далеко!

Б л а ж е й. Знаешь что?

Л у к а. Куда мне…

Б л а ж е й. Давай кости покидаем.

Л у к а. Что вы, пан войт…

Б л а ж е й. А то с настоятелем ничего не выходит. Тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто — все равно как с духом. Играешь или нет?

Л у к а. Ух ты! А как?

Б л а ж е й. А вот так, шутовское отродье! Встряхни. Сыпь. Видишь, — коли охота есть, из ольхи дуб можно сделать… Ну, ну… как сам отец настоятель — две пятерки и единица. Одиннадцать всего будет.

Л у к а. Не единица, а тройка. Тринадцать.

Б л а ж е й. В глазах у тебя троится, шутовское отродье. В глазах… А тринадцать всуе не поминай. Дьявольская цифра — тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто. Ну, поехали — на три глотка пива… идет?

Л у к а. Так у меня ж нету…

Б л а ж е й. Есть, есть… Вон в кувшине. Только не плутуй, висельник. Ну — поехали.

Л у к а. Пан староста, по старшинству и престарелости…

Б л а ж е й. Ах ты, висельник. Хороший из тебя парень, только дурак! Лучше б было наоборот. Давай, тебя подопру. (Подставляет колоду, чтоб Лука мог сесть.) Симеон Столпник, к собакам.

Л у к а. Спасибо.

Б л а ж е й. Кому охота быть человеку волком.

Л у к а. Или вурдалаком.

Б л а ж е й. Тьфу-тьфу-тьфу, — не к ночи будь помянуто! Какие тут еще вурдалаки? Язык распустил! И так уж сколько нечисти на человека — бесы, ведьмы, а этот еще — вурдалак. Ох, Лука, Лука.

Л у к а. Ух ты…

Б л а ж е й. Тринадцать! Что ты все тринадцать!

Л у к а. Рука такая.

Б л а ж е й. Ну так пей… Только по-честному. Тьфу, ну и глотка!..

Л у к а. Я нечаянно.

Б л а ж е й. Сколько ставишь?

Л у к а. Три.

Б л а ж е й. Го-го!

Л у к а. Можно и четыре.

Б л а ж е й. Вот висельник-то! Четырех глотков пива захотелось!

Л у к а. Еще бы!

Б л а ж е й. А известно тебе, что четыре — число святое и заговорное?

Л у к а. Как это?

Б л а ж е й. Да так, висельник, что было четыре святых евангелиста, четыре святых времени года и четыре ноги под святым папским троном. Вот как!

Л у к а. Ого!

Б л а ж е й. А ты — четыре глотка пива…

Л у к а. Ну так пять!

Б л а ж е й. Может, из тебя еще что и выйдет, может, и выйдет. Знаешь что… несподручно тебе так пиво выигрывать, дьявол меня подбивает… тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто… ну-ка, давай мигом, а коли что, сигай обратно, и ни-ни!

Л у к а. Чего?

Б л а ж е й. Того! Вылазь, висельник ты этакий, еретик, балда, плут зачумленный. В прятки тебе играть, а не в честные кости с войтом Блажеем. Ну, садись… Пять глотков, говоришь?

Л у к а. Пять.

Б л а ж е й. Да хранит нас бог! С ума ты спятил — опять тринадцать!

Л у к а. Ну и тринадцать. Это хорошее число. Двенадцать было апостолов, а тринадцатый — Христос.

Б л а ж е й. Цыц, висельник, цыц. Это у тебя, в колодках сидючи, так все в башке уложилось. Тринадцатый в этой братии был Иуда, слышишь, башка твоя медная. Эге… ну и что?

Л у к а. Ух ты! Четырнадцать…

Б л а ж е й. Ну и что?

Л у к а. Пиво.

Б л а ж е й. Пиво так пиво. По-честному, — пять. Для полоскания зубов сойдет. А для питья — воистину моча. Нет лучше пива, как у преподобного отца настоятеля. К дукатам собачьим! Прошовское и петровское. Через боры и леса на стол к настоятелю везут. В погребах на льду держат. Морду окунешь — будто в рай вошел. А из этого — тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто — и дьявол каши не сварит. А пить надо.

Л у к а. Ух ты! Дьявол из всего сварит.

Б л а ж е й. Цыц, цыц, висельник! Под боком у настоятеля чертыхаешься. Еще беду накличешь.

Л у к а. Настоятель-то спит.

Б л а ж е й. Не о настоятеле говорю, о дьяволе. Много теперь этой нечисти по свету бродит. Перекрестился бы.

Л у к а. Эх…

Б л а ж е й. Ну, крестись, а то в зубы дам!

Л у к а. Эх…

Б л а ж е й. Ну!.. Кто его знает, может, настоятель и слышал… Все же есть в тебе страх божий. Может, и выйдет из тебя что. Ну, на сколько?

Л у к а. Вам называть, пан войт.

Б л а ж е й. Ну, скажем, шесть глотков.

Л у к а. Ух ты, упиться можно!

Б л а ж е й. Полегче, висельник, полегче… Вот, значит… Мой черед… А скажи-ка ты мне, какого чер… какого петуха ты мыло Матыльде притащил и так отца настоятеля разгневал, что он велел тебя на целый день в колодки запереть, а?

Л у к а. Матыльда пузыри…

Б л а ж е й. Что пузыри?

Л у к а. Пузыри Матыльда…

Б л а ж е й. Да говори ты по-людски! Какие пузыри?

Л у к а. Мыльные.

Б л а ж е й. Любит пускать?

Л у к а. Любит.

Б л а ж е й. А настоятель бесится?

Л у к а. Ух ты!

Б л а ж е й. Ну, скажу тебе, ты всем висельникам висельник! Я б тоже не стерпел! Девушка уже прямо лань, а еще пузыри пускает…

Л у к а. Да год назад она со мной в жмурки… в бурьяне.

Б л а ж е й. Сам ты бурьян!

Л у к а. На год разница, было тут чего…

Б л а ж е й. Не в годе разница, висельник, а в другой штучке. Да еще мыльные пузыри! Прав отец настоятель, что запер ее и замуж готовит. Пузыри!

Л у к а. По ветру… Летят — ух ты как!

Б л а ж е й. Ой, Лука, Лука! Ничего из тебя не выйдет. Знаешь, что такой пузырь делает? Человека отрывает от человека. Заглядишься на него, и нет больше у тебя ни матери, ни брата, ни сестры, один мыльный пузырь перед глазами. Ветер…

Л у к а. Ух ты!.. Как ветер…

Б л а ж е й. Не прерывай старшего, балда. Униженно прошу, а то в зубы дам. Несет, говорю, ветер этот пузырь неизвестно куда, а ты бежишь, бежишь, под ноги не смотришь, за этим пузырем — все дальше от людей… Заведет тебя этот пузырь неведомо куда, а сам лопнет…

Л у к а. А как же! Лопнет…

Б л а ж е й. Лопнет. Даже не услышишь, как лопнет, — только сплющится, подрожит и — нету… К дукатам собачьим — нету. А ты стоишь по пояс в трясине в неведомом месте. Вот что…

Л у к а. Эх, и выдумщик же вы, пан войт!

Б л а ж е й. Цыц, висельник, цыц. Знаю, что говорю. И не думай, что я надрался. Бес эти пузыри выдумал — тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто, — а не человек. Нечего дивиться, что настоятель тебя сюда упек. С мылом, к Матыльде, на пузыри! С мылом! К Матыльде! А, чтоб тебе!

Л у к а. И пускала.

Б л а ж е й. Ой, Лука, Лука!.. Из носу у тебя пузыри пойдут, из носу… Пускала! Ну… Хе-хе!

Л у к а. Ого!

Б л а ж е й. Кур тебе пасти, кур, а не с войтом Блажеем в кости играть. Меня еще никто не обыграл. Даже если по-честному играю. Ну, поехали…

Л у к а. На два глотка…

Музыка, слышно пение монахов:

Б л а ж е й. Только не со мной, не со мной, висельник. Дьявола обыграл бы, а не такого сопляка…

Л у к а. Ух ты. Еще посмотрим. Ну и что?

Б л а ж е й. Хм, недурно, недурненько… Висельник этакий… Я те покажу шестерку! К дьяволу это пение!

Во двор входит м о л о д о й ч е л о в е к в дорожном платье.

С ы л ь в е р ь ю ш. Добрый день.

Б л а ж е й. Во веки веков аминь.

Л у к а. Добрый день.

Б л а ж е й. Я тебе покажу — «добрый»! Я тебе покажу шестерки! До одного сосчитать не умеет, висельник, а туда же, шестерки! Ну-ка пой «Salve radix, salve porta…». Ну!

Л у к а. Не умею.

Б л а ж е й. Я подскажу. Ну…

Л у к а. «Salve radix, salve porta…»

Б л а ж е й. Богобоязненный мальчик… Надежда настоятеля Сымеона.

С ы л ь в е р ь ю ш. Как вижу, настоятель любит держать свои надежды в колодках. На вас он уже, верно, не рассчитывает?

Б л а ж е й. Хм, пожалуй… Остры на язык, как погляжу. Однако, говорится, язык щадить — в золоте ходить.

С ы л ь в е р ь ю ш. Это кому как. Я вот и язык распускать не боюсь, и на то, что золота нет, не жалуюсь… (Протягивает ему кошелек.)

Б л а ж е й. Не быть мне войтом Блажеем — полный!

С ы л ь в е р ь ю ш. Не быть мне Сыльверьюшем — полный.

Л у к а. Не быть мне Лукой — дайте пощупать.

Б л а ж е й. Цыц, висельник! Сыльверьюш… Не слыхал.

С ы л ь в е р ь ю ш. Блажей… Не припоминаю.

Б л а ж е й. Войт в землях преподобного настоятеля Сымеона…

С ы л ь в е р ь ю ш. Странствующий через все и вся земли…

Б л а ж е й. А что, любите в кости играть?

С ы л ь в е р ь ю ш. Еще как! Только не везет мне. Игре радуюсь, а кошель мой плачет.

Б л а ж е й. Ваш кошель?..

С ы л ь в е р ь ю ш. Мой.

Б л а ж е й. Верно, медяки?

С ы л ь в е р ь ю ш. Сами поглядите.

Б л а ж е й. Монетки!

С ы л ь в е р ь ю ш. Чистого золота.

Л у к а. Монетки!

Б л а ж е й. О мыле думай, обмылок ты этакий, о мыле, чтоб больше не грешил! Пивка попробуйте. Совсем даже недурное.

Л у к а. Э, моча!

Б л а ж е й. Тоже мне ценитель! Сейчас я тебе покажу Кану Галилейскую!

С ы л ь в е р ь ю ш. Оставьте его в покое. Он уже свое получил. Получил ты свое?

Л у к а. Ух ты!

Б л а ж е й. Верно, что получил. Но делаю все, не быть мне войтом Блажеем, чтобы и ему и мне полегчало.

С ы л ь в е р ь ю ш. Почти что не соврал ваш…

Б л а ж е й. Лука, собачий сын.

С ы л ь в е р ь ю ш. …Лука ваш. И бочкой и почкой от этого пива несет. О, и у вас!..

Б л а ж е й. Кошелек божьей милостью. Только это казенные. А что, может, появилась охота в кости побаловаться?

С ы л ь в е р ь ю ш. Не соблазняйте. Уже слышу, как плачут мои дукаты. О, каждый дукат — плачет на свой лад…

Б л а ж е й. А что… все разные? Скобленые?

С ы л ь в е р ь ю ш. Куда уж мне дукаты скоблить! Все блестят, как новорожденные. Ну как — сыграем?

Б л а ж е й. Так, для баловства. У меня даже кости есть.

С ы л ь в е р ь ю ш. У меня тоже.

Б л а ж е й. Мои как бы сподручнее.

С ы л ь в е р ь ю ш. Пусть будут и ваши и мои. По три.

Б л а ж е й. Шесть много: в кубке не поместятся.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ну, тогда пять. Моих — три, ваших — две.

Б л а ж е й. Негостеприимно будет. Пускай уж моих три и ваших две.

С ы л ь в е р ь ю ш. Согласен. На все согласен!.. Что ж — по дукату?

Б л а ж е й. Да будет так… Несподручно вам в перчатках-то.

С ы л ь в е р ь ю ш. Привык. Всегда в них хожу. Чтоб его Вельзевул, одни тройки!

Б л а ж е й. Не намного лучше… Не намного.

С ы л ь в е р ь ю ш. Все ж лучше. Ну, поехали, поскакали.

Б л а ж е й. Красивые перчатки.

С ы л ь в е р ь ю ш. Замечаю, любите все щупать.

Б л а ж е й. Не то чтоб все… Занимательные вещи правда люблю. Никогда таких перчаток, не видел.

Хор монахов начинает петь.

С ы л ь в е р ь ю ш. У вас тут набожно.

Б л а ж е й. Ну как — по дукату?

С ы л ь в е р ь ю ш. Можно и по дукату. Чтоб его Вельзевул, фатальный день!

Б л а ж е й. Не жалуйтесь, не жалуйтесь. И не поминайте господа нашего всуе. У меня только на волос лучше.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ваш Лука тут недурно прохлаждается. Часто ему настоятель такой отдых устраивает?

Б л а ж е й. Время от времени… Да… Что? Опять мой дукатик?

С ы л ь в е р ь ю ш. Ваш, ваш…

Б л а ж е й. А ну его! В моем кошельке ему плохо не будет.

С ы л ь в е р ь ю ш. За что это его Сымеон?

Б л а ж е й (поглощенный игрой). Сымеон как Сымеон… Как это он… А дукатик опять мой.

Монахи поют еще громче.

С ы л ь в е р ь ю ш. За что же?

Б л а ж е й. Матыльда… Пузыри…

С ы л ь в е р ь ю ш. Какие пузыри?

Б л а ж е й. Пузыри как пузыри. Сами видите… Снова дукатик мой? Чистый висельник, не дукат! Это им мое золотое сердце приглянулось. А пузыри — мыльные. Этот вот обмылок дал Матыльде мыла. А настоятеля чуть родимчик не хватил. Девушка — чистая лань, а еще пузыри пускает. А дукатик опять мой.

С ы л ь в е р ь ю ш. Еще недавно Матыльда была ребенком.

Б л а ж е й. Была! Каждый был ребенком. Теперь сама может ребят рожать. А дукатик опять мой!

С ы л ь в е р ь ю ш. Красавица, да?

Б л а ж е й. Я в таких деликатесах не разбираюсь. По мне — баба должна быть ровно дуб, а не тростинка. Да еще пузыри пускает, видите ли. А дукатик, голубчик, опять мой!

С ы л ь в е р ь ю ш. Говорите, тростинка?

Б л а ж е й. Тростинка, тростиночка… Настоятель Луку за мыло — в колодки, а Матыльду за пузыри — в келью. Пока замуж не выдаст.

С ы л ь в е р ь ю ш. Замуж?

Б л а ж е й. Замуж, замуж… А дукатик, золотце, солнышко, — опять мой!

Хор монахов.

С ы л ь в е р ь ю ш. Поют как черти.

Б л а ж е й. Истинно, черти! Морды от сала настоятелева лоснятся, вот и поют. Glorio-osa!.. Glorio-osa!.. Знаешь что, стемнеет скоро, а мы-то все по мелочам…

С ы л ь в е р ь ю ш. Люблю, когда темнеет…

Б л а ж е й. Кошельки у нас сравнялись.

С ы л ь в е р ь ю ш. Люблю, когда кошельки выравниваются.

Б л а ж е й. Вот я и думаю, не сыграть ли нам на… хе-хе… может, пивка?

Л у к а. Мочи!

Б л а ж е й (бьет Луку по лицу). Вот видишь! Заработал на ужин юшки. Не мели языком, а то зубами подавишься.

С ы л ь в е р ь ю ш. На?..

Б л а ж е й. На кошелек…

С ы л ь в е р ь ю ш. Бросайте…

Б л а ж е й. Во имя отца и сына и святого духа. Э, слаба рука, слаба. Три шестерки и две пятерки.

С ы л ь в е р ь ю ш. Четыре шестерки и пятерка.

Б л а ж е й. Четыре шестерки… четыре… и пятерка?

С ы л ь в е р ь ю ш. Четыре шестерки и пятерка.

Б л а ж е й. Четыре шестерки и пятерка… А дукаты-то казенные… Моими костями еще никто… А может, хоть одолжите?..

С ы л ь в е р ь ю ш. Отыграться хотите?

Б л а ж е й. Да… нет… да…

С ы л ь в е р ь ю ш. Можем еще разок. Ставлю эти два кошелька, а вы?

Б л а ж е й. А я?

С ы л ь в е р ь ю ш. Луку.

Б л а ж е й. Луку?

С ы л ь в е р ь ю ш. Луку.

Б л а ж е й. Хорошо. Вы первый.

С ы л ь в е р ь ю ш. Чтоб его Вельзевул! К вашим услугам.

Б л а ж е й. Все шестерки!

С ы л ь в е р ь ю ш. Все, все.

Пение монахов:

Спокойной ночи, войт!

Л у к а. Ух ты! За кость — кости: из задницы ости. Glorio-o-osa…

С ы л ь в е р ь ю ш. Коли захотите с нами потолковать, мы будем в корчме. Закажем себе крепкого пивка.

Л у к а. А не мочи этой.

Б л а ж е й. Господи Христе! Чтоб так сразу… Кости мне подкинул… То-то все говорил: «Чтоб его Вельзевул!» Сила сатанинская в перчатках этих. Хорошо еще, что не меня выиграл, а только Луку… Бедный Лука!

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Келья настоятеля Сымеона. М а т ы л ь д а ходит по келье, что-то ищет. Находит мыло. Пускает пузыри.

М а т ы л ь д а (поет в промежутках, пуская пузыри).

О небеса, опустите росу на землю. Облака пусть ниспошлют с дождем справедливого. Да разверзнется земля и родит Спа…

Входит С ы м е о н.

С ы м е о н. Встань. Богохульствуешь.

М а т ы л ь д а (встает). О, как вы строги, дядюшка. Я от всего сердца молилась.

С ы м е о н. От всей души.

М а т ы л ь д а. Я вас не пойму, дядя.

С ы м е о н. Однако, Матыльда!

М а т ы л ь д а. Разве нельзя детям пускать пузыри?

С ы м е о н. Матыльда! Ты уже не ребенок.

М а т ы л ь д а. Ребенок, право, ребенок. Ребенок, ребеночек, твой ребеночек. Вот — вы сами вчера подарили мне эти туфельки и сказали — моей девочке. Сказали или нет? Ну?

С ы м е о н. Для меня ты ребенок, но не для мира…

М а т ы л ь д а. Ну, так я для вас пускаю эти пузыри, а не для мира. Отдайте соломинку.

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Я вас никак не пойму, дядя. (Идет к выходу.) Ну никак!

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Идите спать, дядя. Спокойной ночи.

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. И не забудьте помолиться на сон грядущий.

С ы м е о н. Если не понимаешь дядю, — пойми настоятеля. Известно ли тебе, что такое мыльный пузырь?

М а т ы л ь д а. Воздух, вода и мыло.

С ы м е о н. Матыльда, Матыльда и еще раз Матыльда… Воистину убог разум человеческий даже у существа столь невинного, как ты. Мыльный пузырь — это воздух, вода и мыло! Мыльный пузырь — это посланник сатаны!

М а т ы л ь д а (указывая на рясу). У вас веревка развязалась, дядя.

С ы м е о н. Заглядишься на него, и нет у тебя перед глазами ни отца, ни сына, ни духа святого, только мыльный пузырь, земной соблазн, богу противный, дьяволу угодный. Ветер уносит пузырь этот неизвестно куда, человек бежит за ним, но это не ветер, а дыхание сатаны, и это больше не человек, а зверь слепой; пузырь лопнул, дыхание сатаны улеглось, слепец по уши ушел в землю, глина в нем, а не дух божий, он вдали от бога, ибо слишком близко от людей. Вот они, вода, мыло и воздух…

М а т ы л ь д а. Красиво вы все рассказали, дядюшка. Пустили бы лучше хоть один пузырь, еще красивее б рассказывали. (Уходит.)

С ы м е о н. Сатаница!

Входит Б л а ж е й.

Б л а ж е й. Сатана!

С ы м е о н (видит, что войт слегка пошатывается, и пренебрежительно обмахивается от него). Как всегда.

Б л а ж е й. Не как всегда, преподобный отец, — на сей раз: сатана!

С ы м е о н. Из пивной кружки выскочил, да? Обыкновенно ты видел куницу.

Б л а ж е й. Преподобный отец, завсегда-то воистину куницу видел с малютками или розового поросенка усатого, но этим разом был трезв, как сам преподобный отец настоятель, а сатану в человеческом облике — видел. Во имя отца и сына и святого духа — видел.

С ы м е о н. Не богохульствуй. Можно в недобрый час его имя сказать.

Б л а ж е й. Уже сказал.

С ы м е о н. Несчастный. Опомнись.

Б л а ж е й. Опомнился.

С ы м е о н. Был в корчме?

Б л а ж е й. Нет, во дворе перед монастырем.

С ы м е о н. Сними шапку. И перекрестись. Ну и что?

Б л а ж е й. Ну и… творю я вечернюю молитву, а тут подходит ко мне молодой человек и не говорит «хвала господу нашему», а только «добрый день». Вижу — кошель у него, золотом набитый, у пояса висит…

С ы м е о н. Говоришь, кошель, полный золота…

Б л а ж е й. У пояса. Начал я, значит, о таинстве святой троицы, а он вдруг: давай в кости сыграем…

С ы м е о н. Значит, мошенника да плута повстречал, а не дьявола.

Б л а ж е й. Покорнейше прошу прощения, только — тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будет помянуто! — дьявола. Он же меня обыграл! Да еще как — моими костями. Одни шестерки кидает. Ведом ему адский секрет игры.

С ы м е о н. Ты так думаешь?

Б л а ж е й. Не быть мне войтом Блажеем — ведом. А еще мне сдается, значит, сдается мне…

С ы м е о н. Ну, говори же…

Б л а ж е й. Сдается мне, что вся ихняя сила в перчатках.

С ы м е о н. В перчатках?

Б л а ж е й. В перчатках. Жара такая, а он без перчаток ни шагу. Пощупать и то не дает. А перчатки у него так глаза и колют! Нигде таких не видал, ни такой материи, ни такого зеленого цвета.

С ы м е о н. Зеленого цвета?

Б л а ж е й. Зеленого. Ваше преподобие… Я тут слышал, болтают — дьяволы ходят в перчатках, чтоб адских когтей ихних… никто…

С ы м е о н. Замолчи, несчастный… От пут сатанинских…

Б л а ж е й. Спаси нас, господи!

С ы м е о н. Как думаешь, может, это бес Фарель?

Б л а ж е й. Ваше преподобие… Не ахти как я в них разбираюсь…

С ы м е о н. Фарель, черт-изгнанник. Мази приготовляет. Ведьма этакой мазью палку помажет да к одному концу летучую мышь, а к другому — крота, и летит куда хочет, чтоб жизнь отравлять богу и людям.

Б л а ж е й. Мазей никаких у него не видел. Только кошель.

С ы м е о н. Неужто это был Летун? Ему, сам знаешь, осужденные на вечные муки бабы золотом за услуги платят. Удивления достойно, что при том его бесовский член не тупеет.

Б л а ж е й. Дятел тоже дерево долбит, а клюв не сломит.

С ы м е о н. Кто знает, кто знает. Странные дела творятся на земле, а все оттого, что люди бога забывают. Может это быть и оборотень…

Б л а ж е й. Может. Тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто — расплодились нынче вурдалаки. Только вот, бестия, красив на загляденье. И крепок. Не похоже, что его бабы заездили…

С ы м е о н. Кто знает, кто знает… А кошель — большой?

Б л а ж е й. В жизни такого не видел!

С ы м е о н. Ну а в кошеле-то, наверно, медяки?

Б л а ж е й. Ваше преподобие, — где там!

С ы м е о н. А что?

Б л а ж е й. Золотые монетки.

С ы м е о н. Золотые дукаты… Хм… А свой кошель ты тоже проиграл?

Б л а ж е й. Проиграл!

С ы м е о н. Не все было в нем твое.

Б л а ж е й (падая на колени). Ваше преподобие…

С ы м е о н. Встань, ну, встань. Прощаю тебя. Отработаешь, дрова поколешь… Ну, вставай…

Б л а ж е й. Ваше преподобие…

С ы м е о н. Еще что?

Б л а ж е й. Ваше преподобие, я проиграл еще…

С ы м е о н. Что проиграл?

Б л а ж е й. Проиграл, проиграл…

С ы м е о н. Что, дьявол тебе глотку сдавил? Говори!

Б л а ж е й. Луку!

С ы м е о н. Луку? Так он же в колодках был?

Б л а ж е й. Проиграл. С колодками.

С ы м е о н. Несчастный! Вот куда заводит бесовская страсть к золоту! Чужую душу дьяволу запродал!

Б л а ж е й. Преподобнейший…

С ы м е о н. Чудные новые колодки, четыре дуката ценою…

Б л а ж е й. Преподобнейший…

С ы м е о н. Свой кошель, наполовину — мой…

Б л а ж е й. А это было так: понемножку, понемножку…

С ы м е о н. Что?

Б л а ж е й. Растащили все лукошко.

С ы м е о н. А страшней всего, что не вижу в тебе смирения…

Б л а ж е й. Смиреннейше молю…

С ы м е о н. Лежишь ничком, а душа у тебя фальшивая, торчком стоит. Уж я тебя знаю!

Б л а ж е й. Преподобнейший! Душа тоже ничком…

С ы м е о н. Не лги!

Б л а ж е й. Оба с душою ничком лежим…

С ы м е о н. Но, но… Бражник… Вон, пиво с усов стекает, как у кота сметана, когда до кринки дорвется.

Б л а ж е й. Может, на усах что и осталось, а в брюхе нету, мочой маленько побаловались.

С ы м е о н. Замолчи! Языческих речей не произноси перед слугой господа.

Б л а ж е й. Ах, морда моя вонючая!

С ы м е о н. Выходит, у него теперь два кошеля?

Б л а ж е й. Два!

С ы м е о н. Да душа христианская на цепи?

Б л а ж е й. Не было у него цепи.

С ы м е о н. Замолчи, глупец! Простак! Ни крупицы воображения! Только скотский буквализм… Думаешь, что сила его в зеленых перчатках?

Б л а ж е й. Ей-ей!

С ы м е о н. И без перчаток своих он силу сатанинскую потеряет?

Б л а ж е й. Ей-ей!

С ы м е о н. А новый владелец перчаток…

Б л а ж е й. Ей-ей!

С ы м е о н. Встань! Где они?

Б л а ж е й. Кто, прошу прощения?

С ы м е о н. Нечистый и Лука.

Б л а ж е й. В корчме. А что?

С ы м е о н. Я решился дать бой сатане. Так я понимаю свое предназначение. Приведи их ко мне.

Б л а ж е й. Привести?

С ы м е о н. Сказано — привести, так веди. И ничем себя не выдавай.

Б л а ж е й выходит из покоя.

(Тихо молится.) Укрепи шаги мои на путях твоих, дабы не дрогнули стопы мои. Преклони ухо твое и слова мои услышь.

Кто-то чихнул.

Будьте здоровы, ну, будьте здоровы… Не понимаете, что вам говорят?

Б а р н а б а. Я недослышал.

Б о н и ф а ц ы. Птицы так громко славят… господа на небесах.

С ы м е о н. Что вы, оглохли?

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Да, преподобный отец!

С ы м е о н. Хорошо, отменно… Помните, однако ж, что я, настоятель Сымеон, не об одну голову сокрушил святое распятие, и ежели когда-либо окажется, что сегодня вы были недостаточно глухи, я уж постараюсь, дабы вы оглохли по правде. Вон отсюда!

Б а р н а б а. Преподобный отец…

Б о н и ф а ц ы. Мы тут прибирали…

С ы м е о н. Убирали?

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Да, ваше преподобие.

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы исчезают.

С ы м е о н. Так сделайте милость и уберитесь отсюда сами. Марш в трапезную!

М а т ы л ь д а. Дядюшка!

Сымеон открывает вторую занавесь. Там стоит М а т ы л ь д а.

С ы м е о н. И ты еще тут? Что тут делаешь?

М а т ы л ь д а. Правда, дядюшка, что у нас дьявол будет?

С ы м е о н. Подслушивала?

М а т ы л ь д а. Ах нет! Подслушивать гадко. Нет.

С ы м е о н. А откуда знаешь?

М а т ы л ь д а. Мне приснилось, дядя.

С ы м е о н. Несчастное дитя, ты так легко поминаешь его имя. Имя того, кто наводит ужас на все человечество!

М а т ы л ь д а. А я дьявола не боюсь.

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Разве можно бояться того, кого ни разу не видел?

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Наверно, хорошо умеет пузыри пу…

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Позвольте мне отсюда уехать… Вы не можете меня дольше держать в монастыре. Я уже не ребенок.

С ы м е о н. Ты ребенок!

М а т ы л ь д а. Потому хотите меня выдать замуж? За своего племянника. Тоже ведь ребенок!

С ы м е о н. Неблагодарная!

М а т ы л ь д а. А у дьявола этого будут рога, копыта, хвост? Вот потеха-то!

С ы м е о н. Иди в свою келью! Тотчас выйди!

М а т ы л ь д а. Я вас, дядя, никак, ну никак не пойму.

Входят войт Б л а ж е й, С ы л ь в е р ь ю ш, Л у к а.

С ы л ь в е р ь ю ш. Приветствую преподобного отца. Сыльверьюш я.

С ы м е о н. Настоятель Сымеон. Смиреннейший из слуг господа.

С ы л ь в е р ь ю ш. Добрый день.

С ы м е о н. Слава господу нашему.

Б л а ж е й. Во веки веков.

Л у к а. Аминь.

С ы л ь в е р ь ю ш. Этот вот человек сказал мне, что вы хотели меня видеть.

С ы м е о н. Правду сказал этот человек. Садитесь. Устали, наверно, с дороги. Наш монастырь славится гостеприимством.

С ы л ь в е р ь ю ш (смотрит на Матыльду). И прекрасной обитательницей…

С ы м е о н. Это моя племянница. Матыльда. Еще ребенок.

Л у к а. Хочешь мыла?

С ы м е о н (Луке). Этот отрок должен был сидеть в колодках.

С ы л ь в е р ь ю ш. Примкнул ко мне учеником.

С ы м е о н. Учеником?

С ы л ь в е р ь ю ш. Я на флейте играю. И отрока вашего могу научить. Не верите? (Вынимает флейту и играет песенку Матыльды.)

М а т ы л ь д а. Откуда вы знаете эту песенку?

С ы л ь в е р ь ю ш. Бродил по свету, где-то услышал. Когда идешь по свету, если уши у тебя открыты, песня сама в них залетает.

М а т ы л ь д а. Ее только в моем селе…

С ы м е о н. Иди уложи спать своих кукол…

М а т ы л ь д а. Кукол?

С ы м е о н. Прошу тебя.

М а т ы л ь д а уходит.

(Сыльверьюшу.) Говорите, значит, что Лука к вам в ученики пошел?

Л у к а. Пошел!

С ы м е о н (Луке). Нос утри…

Блажей утирает нос.

Я Луке говорил, не тебе.

Б л а ж е й. Виноват, ошибся.

С ы м е о н (Сыльверьюшу). Может, намерены научить его семи свободным искусствам?

С ы л ь в е р ь ю ш. Хватит одного — но честного.

С ы м е о н. Одного… честного… Смело, смело! Но Луки не растут у дороги словно горох, чтобы их каждый мог вылущить в свой карман.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ах, понимаю, преподобный отец! Заплачу за Луку по-честному. С кошельком у меня забот еще никогда не было. Что, не верите? Неужто у вас тут одни неверные…

С ы м е о н. Фомы…

С ы л ь в е р ь ю ш. Простите?

С ы м е о н. Фомы… Ничего вам это имя не говорит?

С ы л ь в е р ь ю ш. Нет. Однако у вас тоже недурной кошелек.

С ы м е о н. Какой бог позволяет.

С ы л ь в е р ь ю ш. И люди.

С ы м е о н. Барнаба! Бонифацы!

М о н а х и выходят из-за занавеси.

Неделя псалмов покаянных. На хлеб и воду… Гость в дом — бог в дом. Принесите чего-нибудь выпить. Может, прошовского пива?

С ы л ь в е р ь ю ш. Преподобный отец, не стоит тратиться.

С ы м е о н. Доминиканцы славятся гостеприимством.

С ы л ь в е р ь ю ш. И горячей верой Христовой.

С ы м е о н. Что может быть прекраснее пламени духовного?

С ы л ь в е р ь ю ш. Если на нем не сжигают людей.

С ы м е о н. Буде и сжигаем время от времени, то на кострах сгорают не люди, а еретики…

С ы л ь в е р ь ю ш. На флейте не играете, преподобный отец?

С ы м е о н. Нет! Куда уж мне на флейтах играть!.. О, вот и пиво!

С ы л ь в е р ь ю ш. Люблю пивком побаловаться…

С ы м е о н. Я-то, да простит мне бог, балуюсь игрой в кости.

С ы л ь в е р ь ю ш. В кости? Великолепно! Чистейшее баловство.

Л у к а (хватает кувшин и пьет). О, это не моча!

С ы м е о н. Воду тебе со скотиной пить, а не пиво за столом настоятеля. Кому нравится, наливайте сколько душе угодно.

Л у к а. Мне нравится…

Б л а ж е й. Замолчи, висельник. Не о тебе речь.

С ы м е о н. Так, может, в кости побалуемся? Я-то бросаю как последний недотепа.

С ы л ь в е р ь ю ш. Я тоже.

С ы м е о н. Да ведь играем, чтоб побаловаться.

С ы л ь в е р ь ю ш. А не выигрыша ради.

Б л а ж е й (в беспокойстве). Преподобный отец… Преподобный отец…

С ы л ь в е р ь ю ш. Пан войт хочет что-то сказать…

С ы м е о н. Что может сказать войт…

Б л а ж е й. Кости…

С ы л ь в е р ь ю ш. Говорит, кости…

С ы м е о н. Ну, конечно. Конечно. В кости играют костями. У меня тут есть, довольно сподручные.

Б л а ж е й. Моими…

С ы л ь в е р ь ю ш. Пан войт предлагает сыграть его костями.

С ы м е о н. У войта доброе сердце. Каждому бы услужил.

С ы л ь в е р ь ю ш. Так, может, моими.

Л у к а. Или моими.

С ы л ь в е р ь ю ш. Мои как-то сподручнее.

С ы м е о н. Пускай будут ваши и мои. Ваши две и три моих.

С ы л ь в е р ь ю ш. Жаль мне ваших костей, преподобный отец. Чудо, не кости. Пускай будут три моих и две ваших.

С ы м е о н. Негостеприимно будет. Пускай три моих и две ваших.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ладно уж, ладно. В таком гостеприимном доме на все согласен. Что ж, по дукату?

С ы м е о н. Да будет так. Для баловства. Вам, как гостю, первый бросок. Неудобно, наверно, в перчатках?

Хор монахов начинает петь.

С ы л ь в е р ь ю ш. Привык. Э, одни собачьи двойки. Ну, что я говорил! Дукат преподобному отцу. Благородный металл — в благородный кошель.

С ы м е о н. Вам не мешает это набожное пение?

С ы л ь в е р ь ю ш. Эх, с меня это как с гуся во…

Л у к а (заливается хохотом). Ух ты, как с гуски!

С ы л ь в е р ь ю ш. Конечно, не мешает. Жуть как люблю заутреню.

С ы м е о н. Ошибаетесь. Это не заутреня.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ну, не все ли равно что, а красиво. Не везет мне в игре, ох не везет!

С ы м е о н. Зато женщины за вами бегают, как пчелы за медом.

С ы л ь в е р ь ю ш. Всяко бывает. То они, то я…

С ы м е о н. А за женщин принимаетесь тоже в перчатках?

С ы л ь в е р ь ю ш. Тоже!

С ы м е о н. А они не морщатся?

С ы л ь в е р ь ю ш. Нет! А племянница преподобного отца тоже столь отменно играет в кости?

С ы м е о н. Бывает, и меня обыгрывает.

С ы л ь в е р ь ю ш. На золото?

С ы м е о н. На орехи!

С ы л ь в е р ь ю ш (бросает кости). Ну и не везет же!

С ы м е о н. Что-то у вас и правда плохо идет. Я бы на вашем месте «Отче наш» сотворил или что…

Сыльверьюш смеется.

Веселый вы чело…

Сыльверьюш смеется.

Страшно вам не везет.

С ы л ь в е р ь ю ш. Если вашей Матыльде так в кости везет — наверно, в любви у нее счастья нет?

С ы м е о н. Есть, есть. Я уж за этим присматриваю.

С ы л ь в е р ь ю ш. Не слишком ли ревностно, ваше преподобие?

С ы м е о н. Никогда не проявишь лишнего рвения, если печешься о чужом счастье.

С ы л ь в е р ь ю ш. О чужом?

С ы м е о н. А что?..

С ы л ь в е р ь ю ш. А ничего.

С ы м е о н. Ну… кошельки у нас сравнялись. Не кажется ли вам, что много времени уходит на такую игру по дукату? Может, целый кошель поставим?

Б л а ж е й (испуган). Преподобный отец…

С ы м е о н. Пейте пиво, войт. Пиво пейте.

Б л а ж е й. Преподобный отец… Он…

С ы м е о н. Пиво остудит ваш пыл… Что ж? Сыграем?

С ы л ь в е р ь ю ш. С большущей охотой… На весь кошель так на весь кошель! Ваш черед…

Б л а ж е й. Я же говорил… Говорил же…

Л у к а. Ух ты! Glorio-osa.

С ы м е о н. Цыц! Барнаба! Бонифацы!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Мы тут.

С ы м е о н. Две недели покаянных псалмов! На хлеб и воду!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Ведь вы, преподобный отец, велели нам завсегда подслушивать…

С ы м е о н. Замолчите, бездельники! Принесите сундук с дукатами на вспомоществование бедным.

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы уходят.

С ы л ь в е р ь ю ш. Желаете еще в кости побаловаться, преподобный отец?

С ы м е о н. Желаем.

Блажей украдкой приподнимает штанину Сыльверьюша.

С ы л ь в е р ь ю ш. Что это вас, сударь, так мои ноги занимают?

Б л а ж е й (смущен). Да нет, не ноги… Башмаки…

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы вносят сундучок.

С ы м е о н. Полагаю, этот сундук не хуже ваших кошелей?

С ы л ь в е р ь ю ш. Немножко больше, немножко меньше — побаловаться не мешает.

С ы м е о н. Что ж, если позволите…

Входит М а т ы л ь д а.

М а т ы л ь д а. Я уже кукол уложила…

С ы м е о н. Кукол?

М а т ы л ь д а. И накрыла их вашим требником, дядя…

С ы м е о н. Бонифацы! Барнаба! Сундук на возведение монастыря сестер доминиканок!

С ы л ь в е р ь ю ш. Хотите еще позабавиться, ваше преподобие?

М а т ы л ь д а. Хороши забавы, дядюшка.

Л у к а. Ух ты, хороши! Specio-osa…

Б л а ж е й. Преподобный отец…

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы вносят сундук значительно больших размеров.

С ы м е о н (Сыльверьюшу). Загляните!

С ы л ь в е р ь ю ш. Верю. Это ж баловства ради.

Л у к а. Ух ты! Хорошее баловство! Exo-ora…

С ы м е о н. Итак, если позволите…

Б л а ж е й. Неудобно вам, наверно, сидится?

С ы л ь в е р ь ю ш (смеется). Все ж на хвосте…

С ы м е о н. Барнаба! Бонифацы! Сундук на вспомоществование бедной монашеской братии!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы убегают.

С ы л ь в е р ь ю ш. Желаете еще побаловаться, ваше преподобие?

С ы м е о н. Да. Желаю!

М а т ы л ь д а. Дядя еще никогда с таким пылом не баловался. О, какие красивые перчатки. Очень бы я хотела их примерить.

С ы л ь в е р ь ю ш. На такие прекрасные ручки нужно особо красивые перчатки. А это что — тряпки.

М а т ы л ь д а. Фи! Ты скуп… Дядюшка у меня добрее. Вот туфельки какие подарил… (Показывает туфельки.) Скряга!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы вносят огромный сундук.

Б а р н а б а. Предпоследний.

Б л а ж е й. Преподобный отец!

Л у к а. Ух ты, ух ты! Glorio-osa…

Б л а ж е й. Преподобный отец! Это…

С ы м е о н. Пейте пиво, войт. Пиво пейте. Только пиво поможет охладить человека… и дьявола. Ну-ка, проверяйте.

С ы л ь в е р ь ю ш. Зачем? Верю. Мы же забавляемся.

С ы м е о н. Ну так…

Б л а ж е й. Три шестерки и две пятерки…

Л у к а. Ух ты! Три! Specio-osa…

С ы л ь в е р ь ю ш. Ну так…

С ы м е о н. Барнаба! Бонифацы! Принесите ту, последнюю. На вспомоществование королю.

С ы л ь в е р ь ю ш. Не слишком ли долго забавляемся?

С ы м е о н. Нет.

М а т ы л ь д а. Ну и позабавился дядюшка! Столько сундуков! Столько дукатов!

Б л а ж е й (сует руку в волосы Сыльверьюшу). Красивые у вас волосы.

С ы л ь в е р ь ю ш. Может, и красивые, но только женщине оценивать их красоту.

М а т ы л ь д а. Красивые… Теплые… Как будто на солнышке руку держу.

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Что?

С ы м е о н. Отойди!

М а т ы л ь д а. Я вас, дядюшка, никак, ну никак не пойму.

С ы м е о н. Отойди!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы вносят сундучок.

С ы л ь в е р ь ю ш. С такой кучей золота король весь мир завоюет.

С ы м е о н. Не ваше дело! Давайте играть!

С ы л ь в е р ь ю ш. К вашим услугам.

С ы м е о н. Такой ты, значит… Вводишь во искушение. Во срам… Что я теперь скажу бедным, голодным, страждущим, нагим и хворым, сестрам и монашеской братии… королю что скажу… Господи помилуй! О позор! О ничтожество человечье! Страсти меня погубили…

С ы л ь в е р ь ю ш. Ваше преподобие!

С ы м е о н. Что?

С ы л ь в е р ь ю ш. Вы бы могли все это отыграть…

С ы м е о н. У меня не осталось ни дуката.

С ы л ь в е р ь ю ш. Я не о дукатах.

С ы м е о н. А о чем?

С ы л ь в е р ь ю ш. Ставлю все это золото, а вы поставьте свою племянницу.

С ы м е о н. Матыльду?

М а т ы л ь д а. Меня?

Б л а ж е й. Во имя отца и сына…

Л у к а. Ух ты!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Сгинь, сатана!

М а т ы л ь д а. Дядя! Играйте!

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Вот увидите — выиграем!

С ы м е о н. Матыльда! Играешь с адом!

М а т ы л ь д а. И выиграю.

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Играй!.. Вот кости.

С ы м е о н. И не введи нас во искушение…

С ы л ь в е р ь ю ш. Что ж, поехали?

С ы м е о н. Но избави нас от лукавого… Аминь.

Б л а ж е й. Четыре шестерки и одна пятерка!

Л у к а. Ух ты!

С ы л ь в е р ь ю ш. Ну, ну! Еще ни одному человеку не удавалось выбросить шестерки из моих костей. Преподобный отец — мастак над мастаками!

Б л а ж е й. Пять шестерок!

С ы м е о н. Аминь!

М а т ы л ь д а. Меня выиграли! А я смогу мыльные пузыри пускать?

С ы л ь в е р ь ю ш. Да, сколько захочешь и когда захочешь!

М а т ы л ь д а. Ой! Как я тебя за это люблю! (Целует Сыльверьюша, берет соломинку и принимается пускать пузыри, напевая.)

С ы м е о н. И этому пузырей захотелось. Еще эти пузыри тебе носом изыдут. Носом! Подводы! Подводы! Страждущие ждут!

З а н а в е с.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Келья настоятеля Сымеона. Полумрак. Через щели в ставнях сочится утренний свет. На полу лежат пять тел, закутанных в покрывала. Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы лежат по правую сторону сцены, Л у к а и Б л а ж е й — слева. Посередине — С ы л ь в е р ь ю ш. Его руки в зеленых перчатках неподвижно покоятся на покрывале. Вскоре четверка начинает медленно придвигаться к Сыльверьюшу. Когда она уже близко, из-за занавеси выходит М а т ы л ь д а. Цель ее прихода неясна. Она тоже приближается к спящему Сыльверьюшу. Когда Барнаба, Бонифацы, Блажей и Лука уже совсем придвинулись к Сыльверьюшу, они протягивают руки к перчаткам. Барнаба хватает за руку Блажея, Лука — Бонифацы. Вопль ужаса. Четверка откатывается от Сыльверьюша. Сыльверьюш, разбуженный криком, садится. М а т ы л ь д а отступает за занавесь.

С ы л ь в е р ь ю ш (оглядывается, потягивается). Кажется, вы что-то хотели мне сказать?

Тишина.

Или это козлы кричали в хлеву?

Тишина.

Наверно, козлы. Охота настоятелю козлов вонючих держать рядом с цветами. Чтоб его Вельзевул! Козлы! Вонища какая…

Б а р н а б а (тихо). Пусть себе болтает.

Б о н и ф а ц ы (тихо). Ну и нюх у черта.

Б л а ж е й (тихо). Цветочки, собачий сын!

Л у к а (тихо). Ух ты!

С ы л ь в е р ь ю ш. О! Что за прекрасное журчание? Наверно, где-то поблизости струится ручеек.

Четверка лежащих изображает журчание ручья.

(Смеется.) Или мои дружки обмочились…

Тишина.

Ручеек, ручеек. О, притих. Наверно, тоже заснул. Эгей, господа! (Будит сотоварищей.) Вставать во весь дух! Перекусить пора! (Из лежащей рядом торбы вынимает бутыль и угощает сотоварищей.) Привык что-то приветствовать каждое утро глотком доброго вина. (К Барнабе и Бонифацы.) Ну… Господа кандидаты в настоятели, позвольте…

Барнаба и Бонифацы отказываются.

Ну-ка… А мне-то казалось, что я не козел, не воняю. Ночью с боку на бок перевернусь, а вы все рядышком, рядышком. И вы, пан войт. И ты, Лука. Ну, так…

Все пьют по глотку, искоса посматривая на бутыль.

(Заливается хохотом.) Ну и провел я вас! Чтоб вас Вельзевул! Знаете, чем я вас потчевал?

Б л а ж е й (украдкой сплевывает). Тьфу! Чертово семя!

Б а р н а б а (плюется). Настойка на жабах!

Б о н и ф а ц ы. Волчья желчь!

Л у к а. Ух ты!

С ы л ь в е р ь ю ш. Из бутылки настоятеля Барнабы.

Барнаба ищет свою бутыль и не находит. Пристально глядит на бутыль, которую подал ему Сыльверьюш. Это действительно его бутыль.

В потемках перепутал. Извините. А теперь, если позволите, из моей. (Подает следующую бутыль.)

Бонифацы, Блажей и Лука ищут свои бутыли. Находят их.

Ну, за новый восход солнца, за Матыльду, за всех людей на белом свете. (Выпивает несколько глотков.) Ну? Почему не пьете? А?

Б а р н а б а. Устав не позволяет, ваша милость.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ваша милость! А, чтоб тебя! А что запрещает этот… устав?

Б а р н а б а. Перед заутреней хоть каплю в рот брать.

С ы л ь в е р ь ю ш. Так вы же брали!

Б о н и ф а ц ы. По ошибке.

Б а р н а б а. По ошибке.

С ы л ь в е р ь ю ш. Даже за здоровье всех людей перед заутреней выпить нельзя?

Б а р н а б а. Не положено.

Б о н и ф а ц ы. Не положено.

С ы л ь в е р ь ю ш. А что случится?

Б а р н а б а. Неведомо.

Б о н и ф а ц ы. Неведомо.

С ы л ь в е р ь ю ш (Блажею). И вы, войт, перед заутреней тоже не пьете?

Б л а ж е й. Покарай меня бог — не пью. Святой обет.

С ы л ь в е р ь ю ш. А ты, Лука?

Л у к а. Ух ты! Тоже не пью.

С ы л ь в е р ь ю ш (выпивает несколько глотков, смеется). Выходит, после смерти со всеми своими костями на небо отправитесь.

Все суют руки за пазуху и вынимают игральные кости.

Не быть мне Сыльверьюшем, чтоб вас Вельзевул! С костями! Святость из вас так и прет!

Б а р н а б а. Ваша милость желают в кости позабавиться?

Б о н и ф а ц ы. У нас вот сподручные есть.

С ы л ь в е р ь ю ш. Да я не эти кости имел в виду! Я о ваших, прошу прощения, мослах говорил.

Все прячут свои кости.

Эх вы! Мечтатели неисправимые! Мечтаете Сыльверьюша обыграть. Может, его кто когда и обыграет, только не вы, куда вам, святым, вы перед заутреней не пьете! Даже из собственных бутылей! При такой праведной жизни, наверно, по ночам снятся вещие сны? (Барнабе.) А?

Б а р н а б а. Ангел-хранитель нас и во сне не покидает.

Сыльверьюш поворачивается к Бонифацы.

Б о н и ф а ц ы. И пресвятая дева Мария.

Сыльверьюш поворачивается к Блажею.

Б л а ж е й. И двенадцать апостолов.

Сыльверьюш поворачивается к Луке.

Л у к а. Ух ты! Даже Иуда…

С ы л ь в е р ь ю ш. И что же такое снилось, например, преподобному Барнабе?

Б а р н а б а. Снилось мне… Снилось мне, что была зима, ночь рождества господня. (Начинает чесать руки и ноги.)

Бонифацы, Лука, Блажей — тоже.

Стужа, пурга. Деревья в лесу трещат. Такой холод, что птицы во сне замерзают и с веток сыплются. Иду я по пояс в этом снегу, чтоб на заутреню успеть…

С ы л ь в е р ь ю ш (Барнабе). Что, чесотка на вас напала?

Б о н и ф а ц ы. Да хранит нас рука господня! Комары.

Б л а ж е й. Комары.

Л у к а. Ух ты!

Б а р н а б а. А тут встает предо мной ангел-хранитель и говорит: «Барнаба, младенец Христос в опасности. Надо б его где припрятать, чтоб царь Ирод языческим мечом не погубил. Я не могу, а то меня дьяволы увидят и Ироду донесут». И дает мне дитя. Перекрестился я, взял Христа-младенца, иду. Чувствую, руки у меня мерзнут, а перчаток-то я не взял. (Все сильнее чешет руки.) Однако дальше иду, хоть не руки у меня стали, а сосульки ледяные. И припрятал я младенца. Тогда снова как встанет предо мной ангел-хранитель и говорит…

Все, кроме Сыльверьюша, чешут руки и ноги. Снимают башмаки, чтобы почесать подошвы.

С ы л ь в е р ь ю ш. Так крепко вас комары покусали? Даже через подметки?

Б л а ж е й. Я уж не знаю… К дукатам собачьим… Чертово семя. Дальше некуда!..

Б о н и ф а ц ы. Во славу девы Марии…

Л у к а. Ух ты! Еще бы!

Б а р н а б а. Тогда как встанет предо мной ангел-хранитель и говорит: «Никогда вам бог этого не забудет, что вы для ихнего сыночка сделали. Сердце у меня сжимается, когда я на ваши руки смотрю. Однако, простите мне ото всей души, нет у меня при себе перчаток. Ангелы перчаток не носят. А кто вам свои перчатки отдаст, тот спасется, будь он не знаю какой смертный грешник или даже сам сатана…»

Б л а ж е й. Чтой-то вы, к дукатам собачьим, пан монах, мой сон подглядели! Это мне приснилось такое. Не быть мне войтом Блажеем! Это ко мне подошел ангел-хранитель и говорит: «Простите великодушно, перчаток при себе не ношу. Ангелы перчаток не носят. А кто вам…»

Все чешут руки, ноги, посматривая на перчатки Сыльверьюша.

Л у к а. Ух ты! Мой это сон!.. Ух ты! Ангел… кто перчатки, тот спасется, при себе не ношу, даже смертный грешник или сатана…

Б л а ж е й. Цыц, обмылок! Пузыри тебе с Матыльдой пускать, а не с ангелами разговаривать!

С ы л ь в е р ь ю ш (смеется). Тут, под крышей настоятеля, как я вижу, ни у кого даже собственных снов нет. Каждую ночь для всех сон по Новому завету! «Когда же они отошли, ангел господень является во сне Иосифу и говорит: «Встань, возьми младенца и матерь его и беги в Египет, ибо Ирод хочет искать младенца, чтобы погубить его».

Присутствующие остолбенели.

Сны по указке настоятеля! Крепко же ему это все снится, раз и в меня его сон этой ночью забрался. Приснилось мне, что тоже иду ночью по пояс в снегу, напрямик, стужа до костей добирается, а тут ангел-хранитель…

Движение среди присутствующих.

…подходит с большой котомкой ко мне и говорит: «Пан Сыльверьюш, возьми это и укрой в месте безопасном». Отвернул я краешек покрывала — и вижу девушку волшебной красоты.

К Сыльверьюшу подходит М а т ы л ь д а. Все приближаясь, она прислушивается к рассказу.

И это была Матыльда. Она спала. Праведнейшим сном на свете. «Неси ее быстро, — торопит ангел-хранитель, — а то я не могу. Меня дьяволы узнают и настоятелю Сымеону донесут, а тогда погибнет эта чистая девица…». Взял я эту ношу на руки…

М а т ы л ь д а. Ой, какие красивые снятся Сыльверьюшу сны… Но зачем? Может, ведь во сне… Очень люблю…

Сыльверьюш, берет Матыльду на руки.

Б а р н а б а (щупает его перчатки). Ну, а руки вашей милости, руки…

Б о н и ф а ц ы. Руки…

С ы л ь в е р ь ю ш. Руки…

Б а р н а б а. Ну, руки…

Б о н и ф а ц ы. Руки…

Л у к а. Ух ты! Руки.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ах, руки! Ну естественно. Крепко они у меня озябли. Поуродовели. Потому ангел мне сказал то же самое, что и вам…

Б а р н а б а. Ну, а перчатки?

С ы л ь в е р ь ю ш. Что — перчатки?

Б о н и ф а ц ы. Перчатки.

Б л а ж е й. Перчатки.

Л у к а. Ух ты! Эти вот перчатки!

С ы л ь в е р ь ю ш. Ах, перчатки! Ну что ж, ангелы перчаток не носят, а от людей их не допросишься, пришлось у Вельзевула взять. Потому-то у меня время от времени и срывается с языка «Чтоб его Вельзевул».

М а т ы л ь д а. Я вам, наверно, противна, пан Сыльверьюш? Наверно, потому вы все в перчатках…

Б л а ж е й. Когда медведь идет за медом, тоже сперва лапы в грязи вываляет.

Л у к а. Ух ты! В грязи!

М а т ы л ь д а. Но я не улей. (Пытается стащить перчатки.)

Сыльверьюш ставит Матыльду на землю.

(Презрительно.) Тоже мне присказка: «Чтоб его Вельзевул…» Зе-вул…

Все по-прежнему чешут руки и ноги.

С ы л ь в е р ь ю ш (со смехом). Крепко же вас комары искусали, как погляжу. А яду они набрались не из крапивы, а из бутылки преподобного Барнабы, а?

Барнаба и Бонифацы при этих словах сжимаются. Чешут руки.

…Ну, жаль утра. Пойдем лучше.

Сыльверьюш идет к выходу с Матыльдой, за ними — Лука с Блажеем.

(Оборачивается). А когда мне ангел про бесов говорил, то даже по имени их назвал. По странному совпадению это были ваши имена. И не снится мне больше с вами водиться.

С ы л ь в е р ь ю ш и М а т ы л ь д а со смехом уходят в сад, за ними — Б л а ж е й и Л у к а.

Бонифацы и Барнаба сидят, сгорбившись, и чешут руки.

Б а р н а б а (с горечью). Ему не снится! А что снится нам, Бонифацы? Что нам-то снится? Тьфу! Что за жизнь собачья! Бонифацы…

Б о н и ф а ц ы. Не богохульничай, Барнаба, что с тобой? Еще нас отец настоятель…

Б а р н а б а. А ну его! А ну настоятеля! А ну епископа! А ну самого папу Римского!

Б о н и ф а ц ы. Барнаба, брат Барнаба, опомнись… Что ты мелешь? Бес в тебя вселился!

Б а р н а б а. Бес! А пускай бес, пускай сам антихрист! Все лучше, чем настоятель. Бонифацы! Давай удерем. А то у нас и сердце, и желудок сгниют, и душа. Я уж и сам не знаю, кто лучше — настоятель Сымеон или черт Сыльверьюш.

Б о н и ф а ц ы. Барнаба! Шшш! (Затыкает ему рот.) Еще на костер угодим… Испекут нас, как грушу, да и на веки вечные осудят…

Б а р н а б а. А пускай осуждают, пускай пекут! Заразились мы тут адской алчностью и коварством — это хуже, чем костер и осуждение. Вот нам и снятся сундуки с дукатами да перчатки Сыльверьюша. Хотели мы его мерзостью напоить, чтоб он перчатки сбросил, а напились этой мерзости сами.

Бонифацы и Барнаба чешут руки.

Теперь уже не шкуру сбросить хочется, а душу, душу затурканную, измызганную, душу раба, душу червя, душу крота, душу подсвечника на столе настоятельском…

Б о н и ф а ц ы. Опомнись, Барнаба… Не такая у тебя душа…

Б а р н а б а. Такая, такая. Да и у тебя тоже.

Б о н и ф а ц ы. Нет…

Б а р н а б а. Да! Да, Бонифацы, — да. Душа у тебя измызганная, затурканная, душа раба, душа червя, душа крота, душа подсвечника на столе настоятельском. С кем поведешься, от того и наберешься.

Б о н и ф а ц ы. Барнаба, настоятель ведь ученый, умница…

Б а р н а б а. Кому бы ты свое тело и душу ни подчинил, хоть самому ангелу, для тебя он дьяволом обернется!

Б о н и ф а ц ы. Барнаба! Шшш!

Б а р н а б а. Не шипи. Наоборот, кричи. Нельзя всю жизнь трусом прожить. И у трусов бывает свой праздник.

Б о н и ф а ц ы. Ты так думаешь?

Б а р н а б а. Так говорю! Так говорю, Бонифацы, и ты так говори.

Б о н и ф а ц ы. И у трусов бывает свой праздник…

Б а р н а б а. А плюнув хозяину в миску, они в душу ему плюют.

Б о н и ф а ц ы. А плюнув хозяину в миску, они в душу ему плюют.

В полутемную комнату незаметно входит настоятель С ы м е о н. Останавливается. Слушает.

Б а р н а б а. А чечевичную похлебку вылить ему в сапог. (Смеется.)

Б о н и ф а ц ы. А чечевичную похлебку вылить ему в сапог. (Тоже смеется.)

Б а р н а б а. А вместо «Ave Regina Caelorum» запеть «Vivere! Bibere!»[29]

Б о н и ф а ц ы. «Vivere! Bibere!»

Б а р н а б а. Бонифацы! Ходу!

Б о н и ф а ц ы. Ходу!

Настоятель открывает ставни. Комнату наполняет свет. При виде настоятеля монахи окаменели.

С ы м е о н. Слава Иисусу Христу.

Б о н и ф а ц ы и Б а р н а б а (покорно). Аминь.

С ы м е о н. «Ave Regina Caelorum…»

Б о н и ф а ц ы и Б а р н а б а. «Ave…»

С ы м е о н. Чего так раскричались?

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Псалмы пели.

С ы м е о н (замечает бутыль. Поднимает, нюхает). И при каждом стихе окропляли друг друга святой водой.

Барнаба и Бонифацы молчат.

Дабы дьявол вас не коснулся рукой своею.

Бонифацы и Барнаба чешут руки.

Что? Стигматы на ладонях? Так самозабвенно созерцали господа? Ну, отвечайте!..

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Нет, комары…

С ы м е о н. Висельники! Бражники! Уберите комнату! Накройте на стол!

Монахи смиренно принимаются за работу.

Не эту — белую скатерть! Как полагается для такого гостя. Подавайте вино самое лучшее.

Монахи трудятся все живее и смиреннее. Они снова прежние Бонифацы и Барнаба.

Не это! Ведь у нас в гостях Сыльверьюш. Сыль-верь-юш! Сам Сыльверьюш… А теперь на середину стола — распятие. Не это, не это. Серебряное давайте. Как полагается для такого гостя… И ковер под ноги.

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Ковер?

С ы м е о н. И ковер!

Барнаба украдкой хватает кувшин с вином, а Бонифацы — круг колбасы. Пробуют тайком унести это из комнаты.

Куда это, братья во Христе? Освященного захотелось? Resurrexit?[30] Ничего, потерпите, ворюги! На хлеб и воду! Три недели покаянных псалмов! Ковер!

Барнаба и Бонифацы покорно раскатывают ковер. Сымеон в один из кувшинов доливает из флакона какой-то жидкости. Это заметил Бонифацы.

Держи глаза при себе.

Бонифацы быстро опускает голову, раскатывает ковер вместе с Барнабой.

А теперь слушайте, и без всяких вопросов. Кто бы ни заснул за этим столом, хватайте его — и в кандалы! Кто бы он ни был! Поняли?

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Поняли, преподобный отец.

С ы м е о н. Зовите гостей на утреннюю трапезу!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы выбегают из комнаты в сад.

(Молится.) Укрепи шаги мои на путях твоих, дабы не дрогнули стопы мои. Преклони ухо свое и услышь слова мои… (Продолжает молиться вполголоса.)

Входят С ы л ь в е р ь ю ш, М а т ы л ь д а, Б л а ж е й, Л у к а, Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы.

М а т ы л ь д а. О, какой пир! В чью это честь, дядя?

С ы м е о н. В твою с Сыльверьюшем.

Л у к а (хватает кувшин). Ух ты! Вот надеремся!

С ы м е о н (отнимает у него кувшин). Поставь. Не твой. Садись в конец стола.

Лука садится.

Садитесь все. Вот сюда Матыльда с Сыльверьюшем. А сюда вот — вы, пан войт… Что, руки чешутся?

Б л а ж е й. Комары…

Л у к а. Ух ты! Комары…

С ы м е о н. У меня есть целебная мазь для такого случая. Эй, Барнаба, Бонифацы! Принесите…

Б л а ж е й. Преподобный отец, не надо…

Л у к а. Не надо.

Б а р н а б а. Не надо.

С ы м е о н (помолчал). Не надо так не надо. Пейте и ешьте божьи дары. Чем богаты, тем и рады…

Б л а ж е й (не выдержал). Уже не очень богаты…

С ы м е о н (смотрит на него испепеляющим взором). Вам и во сне не приснится, сколько у меня есть наяву.

Барнаба и Бонифацы протянули руки за кувшином.

Барнаба… Бонифацы… вы же дали обет три дня ничего в уста не брать… Во славу ваших патронов.

Б о н и ф а ц ы и Б а р н а б а. Преподобный отец, не давали.

С ы м е о н (отнимает у них кувшины и отставляет). Давали, давали. Хорошо помню. Очень тогда мое сердце возрадовалось. И ваше тоже…

Бонифацы вдруг незаметно переставляет кувшины Сыльверьюша и Сымеона.

Воистину возрадовалось?

Б о н и ф а ц ы. Воистину, преподобный отец. Очень я возрадовался. И еще больше возрадуюсь.

С ы м е о н. Вот видишь. Вот видишь… Стань поодаль, как полагается покорному слуге. (Сыльверьюшу.) Вам, сударь, это распятие не мешает?

С ы л ь в е р ь ю ш. Почему же? Пусть стоит. Красивое.

С ы м е о н. Итак, выпьем до дна за здоровье нашего гостя Сыльверьюша и его возлюбленной Матыльды. До дна!

В с е х о р о м. До дна! До дна!

С ы м е о н (развалился на стуле). Вот так. Кто до дна выпивает — ничего в душе не скрывает. Ешьте, ешьте, гости дорогие… Вот так. А как вам спалось сегодня?

В с е х о р о м. Отлично. Отменно. Превосходно.

С ы м е о н. Отменно, значит… Отменно. Наверно, и сны вам снились превосходные?

В с е х о р о м. А ничего. Недурные. Совсем даже…

С ы м е о н. Говорите, совсем даже?.. Эй там, Барнаба! Что тебе снилось? Рассказывай…

Б а р н а б а. Преподобный отец! Запамятовал…

С ы м е о н. Э, сынок, не крути, не крути. Ну, что тебе приснилось?

Б а р н а б а (прижат к стенке). Приснилось мне, приснилось мне…

С ы м е о н. Ну, это уж мы знаем: тебе приснилось…

Б а р н а б а. Приснилось мне… приснилось. Снег мне приснился. Что я иду по пояс в снегу, по пояс.

С ы м е о н. По пояс! В снегу! Превосходно. Ну а дальше что? Что дальше?

Б а р н а б а. Ну, снилось мне, что иду я в снегу по пояс, потому что снегу много, а пояс невысоко…

С ы м е о н. Валяй дальше, дальше валяй. Откровенно, как только можешь откровенно… Как перед Сымеоном.

Бонифацы чихает.

(Клюет носом.) На здоровье, сынок, на здоровье. А ты, Барнаба, рассказывай, рассказывай. Время бежит. И хочу вас всех тут, за столом, попросить, чтоб мне свои сны рассказали. Все. И ты, Бонифацы, и ты, Блажей, и ты, Лука… И ты, Матыльда, и ты, Сыльверьюш… Сыль-верь-юш. Спеши, Барнаба, спеши… Ну…

Б а р н а б а. Приснилось мне, значит, что иду я по пояс в снегу…

С ы м е о н. Иисусе Христе! Говорил уже об этом… Говорил… Да, говорил… Валяй дальше!.. Валяй дальше, а потом начни кричать. Ходу! Ходу! Ну… Барнаба, говори дальше…

Б а р н а б а (в отчаянии). Иду я, значит, по снегу, стужа… деревья трещат… птицы с деревьев падают…

С ы м е о н. Неплохо сказано… птицы с деревьев падают… Птицы с деревьев падают… Говорите все: «Птицы с деревьев падают». Ну, говорите!

В с е. Птицы с деревьев падают.

С ы м е о н. Еще раз!

В с е. Птицы с деревьев падают.

С ы м е о н. И еще раз!.. И еще раз.

Все хором несколько раз повторяют: «Птицы с деревьев падают».

Хватит! Хватит! Ведь птицы падают тихо… А не с таким шумом… Когда птица падает, должно быть тихо… Могильная тишина. Вот так. Ну… Барнаба… Говори… Говори… Смело… Ты смелый, Барнаба… Не такой, как этот трус Бонифацы… Ну, говори, а то прокляну… ты…

Б а р н а б а. Иду я, значит, по пояс, по пояс…

С ы м е о н. Пояс… (Засыпает.)

Барнаба и Бонифацы вскакивают, волокут настоятеля, заковывают в кандалы у стены.

С ы л ь в е р ь ю ш (смеется. Наливает себе вина). Выпьем теперь за сладкие сны настоятеля.

Все пьют.

С ы м е о н (во сне). Пояс…

М а т ы л ь д а. Я дядю никак, ну никак не пойму…

Б о н и ф а ц ы. Преподобный отец просит оставить его в покое. Преподобный отец в последнее время наложил на себя такую епитимью — спит без постели и в кандалах. За грехи сей юдоли слез.

Б л а ж е й. Недурно, недурненько… К дукатам собачьим! Что тут происходит? (Нюхает кувшин. Ощупывает себе живот.) Осторожность — не помеха… Эх, пойду я лучше восвояси… Вот винца еще себе налью… (Наливает вина и выходит с кубком.)

За ним — Л у к а, тоже с кубком.

М а т ы л ь д а (подходит к настоятелю). Спит… Вот отдохнет — и будет нас еще больше любить, правда?

Сыльверьюш смеется.

Я ему мыло и соломинку оставлю. Проснется — может, захочет пузырями позабавиться…

Б о н и ф а ц ы. Покорнейше прошу — не говорите столь громко. Так редко засыпает человек праведным сном.

С ы л ь в е р ь ю ш и М а т ы л ь д а уходят. Бонифацы вдруг начинает хохотать.

Б а р н а б а. Бонифацы! Это ты? Ты?

Б о н и ф а ц ы. Я! Бонифацы! Трус Бонифацы! Вот ему за все. Дьяволу на посмешище. За все. За душу мою затурканную! Замызганную. За душу раба, душу червя, душу крота, душу подсвечника на столе настоятельском! Ты говорил: и у труса бывает праздник. Вот он! Вот мой праздник!.. А теперь ходу, Барнаба, ходу!

С ы м е о н (просыпается). Бонифацы…

Монахи перепуганы.

Бонифацы. Барнаба… Раскуйте меня…

Монахи минуту борются с собой, потом, смиренно согнувшись, расковывают настоятеля. Настоятель находит соломинку и мыло. Минуту колеблется, ломает соломинку и вместе с мылом выбрасывает в окно.

Где Матыльда? Ворота запереть на три засова! А Сыльверьюша уведите в этих вот (показывает) кандалах.

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы украдкой хватают кувшин и круг колбасы. Убегают.

(Выпрямляется.) Подводы! Подводы! Нагие ждут.

Неторопливо скрипят колеса. Потом скрип становится бойчее. Наконец раздается веселый грохот телег.

З а н а в е с.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

С ы м е о н со свечой в руке стоит посреди огромной залы. Вдали маячат какие-то предметы.

С ы м е о н (лихорадочно). Все это для нее и — уже не для нее. Все это от меня и — уже не от меня. (Останавливается перед зеркалом.) От меня? (Приближает пламя свечи к зеркалу.) Не от меня? (Отводит пламя.) Кто же направляет стопы мои? Я сам? Или он? (Наклоняет голову, гасит свечу.) Смирение, смирение! (Сурово.) Сымеон! Королевский капеллан! (Вскакивает, зажигает другие светильники, поправляет рясу.) Матыльда! Матыльда!

Появляется М а т ы л ь д а.

М а т ы л ь д а. Не буду молиться! Сожгу ваш требник, дядя.

С ы м е о н. Матыльда, дитя мое! Мы, и не будем молиться. Будем играть.

М а т ы л ь д а. Играть?

С ы м е о н (берет Матыльду за руку). Да, играть. Я воистину был мрачным, суровым дядей. Я не знал, что человек может славить господа — игрой.

М а т ы л ь д а (недоверчиво). Как же вы об этом узнали, дядюшка?

С ы м е о н. Сегодня я увидел белку на вершине монастырского дуба. Она скакала с ветки на ветку легко и беззаботно, — так не скачут в поисках пропитания. Я словно услыхал, как бьется ее малое сердечко, почувствовал, как колотится мое тяжелое сердце, и вспомнил детство, когда я бегал от яблони к яблоне, не думая о яблоках. «Эта белка своими резвыми прыжками славит господа», — сказал мне тайный голос. Так и ты, сама того не ведая, славила его, бегая от дерева к дереву в саду.

М а т ы л ь д а (вскочив). Дядюшка, давайте побегаем от стены к стене.

С ы м е о н. Побежали!

М а т ы л ь д а (бегает). Пусть это будет «Верую».

С ы м е о н. Пускай… Можем и покувыркаться. (Кувыркается.)

М а т ы л ь д а. Дядюшка! Давайте покувыркаемся. Вместо «Отче наш». (Кувыркается.)

С ы м е о н. Вместо «Отче наш»! Во что ты любила играть в детстве?

М а т ы л ь д а. На закорках. Ездить на закорках.

С ы м е о н. Поездим на закорках! Садись на закорки! Дядюшка тебя покатает!

Матыльда садится ему на закорки.

Гоп! Старая кляча!

М а т ы л ь д а. Гоп!

Оба падают.

Ну и намолились!

С ы м е о н. А теперь — пузыри!

М а т ы л ь д а. Дядюшка! Милый!

С ы м е о н. Вот тебе сто кубков с мылом на розовой воде. Мой монастырский цирюльник чуть не повесился от огорчения. Сказал, что сто лет не коснется монашеской бороды.

М а т ы л ь д а. Больше всего я любила пускать пузыри сверху. На отца. Он расставлял руки и так чудно дергал головой.

С ы м е о н. Пускай на меня.

М а т ы л ь д а. Дорогой дядюшка! (Взбегает на лестницу.)

Сверху на Сымеона сыплется град пузырей.

С ы м е о н (распростер руки). Так?

М а т ы л ь д а (хохочет). Шире, шире! Вот так!

С ы м е о н. Так?

М а т ы л ь д а. Сильней! Сильней! (Смеется, сбегая вниз, танцует. Она резвится, как маленькая девочка.)

С ы м е о н. А теперь тебе пора чего-нибудь попить.

М а т ы л ь д а (вдруг стала упрямой, капризной, враждебной). Не буду пить молока с медом!

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Ты вечно заставлял меня пить молоко с медом. Не буду пить! Отравлю твою корову!

С ы м е о н (от души смеется). Матыльда! Чем провинилась перед тобой эта бедная тварь? (Меняет интонацию.) Неразумная тварь. Но добрая.

М а т ы л ь д а. Добрая, не добрая — отравлю! Вот увидите, дядюшка.

С ы м е о н. Дитя мое, ничего я не увижу. Сегодня не буду тебя поить молоком.

М а т ы л ь д а. Правда?

С ы м е о н. Воистину — замучил я тебя этим молоком. Ты мне все время казалась ребенком — безоружным, отданным под мою опеку,— ребенком, которого надо поить и кормить… Сегодня я понял, что ты уже можешь… (ищет слово) поить и кормить других. Плоды созревают и под сенью монастырских стен.

М а т ы л ь д а (ласковей). Я вам, дядюшка, веревку завяжу. (Завязывает.) Красивей будет.

С ы м е о н. С этого дня твоей жажде не будет мешать жажда другого.

М а т ы л ь д а. Любимый дядюшка!

С ы м е о н. Твоему голоду — голод другого. Старика (смотрится в зеркало), поседевшего от мирских забот.

М а т ы л ь д а. Мы тебя перекрасим, дядюшка. Сыльверьюш умеет.

С ы м е о н. Так что пей, чего душа желает.

М а т ы л ь д а. Правда?

С ы м е о н. Бывало, язык мой ошибался, но ни разу его не осквернила ложь.

М а т ы л ь д а. До чего же хочется пить!

С ы м е о н. Так пей же, дитя мое.

М а т ы л ь д а. Дядюшка — вина!

С ы м е о н. Пей вино, дитя мое. Видишь, я знал, что тебе захочется вина. Я велел доставить сюда половину монастырских погребов. (Отдергивает занавеси над полками.) Столетние бочонки. Со столетним вином. С сухим и настоенным. В твою честь. Какого тебе подать?

М а т ы л ь д а. Каждого! По очереди. (Пляшет от радости.)

С ы м е о н (берет бочонок и наливает в кубок вина). Сегодня тебе следовало бы выпить вот этого. Чистый рубин! У монастырского ключника оно записано как «Огонь любви». Это вино пила в свою грешную брачную ночь прекрасная Элоиза[31]. Говорят, в нем горит ее кровь. Кровь Элоизы.

М а т ы л ь д а. Фи! Наложница кастрата! Не буду его пить. (Выливает вино, смеется.) Выливаю.

С ы м е о н. Выливаем! (Выливает остатки вина, радуется.) О прекрасная! О праведная! Зачем нам пить вино девки, принадлежавшей тому, что пытался разумом постичь тайны святых догм, пока господь не образумил его рукой Фульберта?

М а т ы л ь д а. У вас, дядюшка, тоже, наверно, руки чешутся?

С ы м е о н. О голубица с острым клювом! О роза с невинными шипами! Во мне переплелось зло с добром, в руке я держал и меч и крест, но догмы свои господь пусть защищает собственной дланью, не моей.

М а т ы л ь д а. Я вас, дядюшка, никогда таким не видела.

С ы м е о н. Ты тоже никогда не была так прекрасна, Матыльда! Вина! Sursum corda![32] Взгляни, Матыльда! (Наливает в кубок вино.) Какого цвета это вино?

М а т ы л ь д а. Желтого.

С ы м е о н. Всмотрись как следует. Не двигайся.

М а т ы л ь д а. Золотого.

С ы м е о н. Молодец! Золотого! Больше тебе скажу — это само золото. А знаешь, откуда это золото? Из перстня Лотара. Он бросил его в вино Брунгильды[33], дабы взять эту бунтарку на своем ложе. Но быстрей растворилось в вине золото, чем Лотар — в прелестях Брунгильды. Игра не стоила свеч. Лотар за это поплатился любовью, а Брунгильда — жизнью. Приложи ухо к кубку.

Матыльда не решается.

С ы м е о н. Смелей, смелей!

Матыльда прикладывает ухо к кубку.

Не слышишь ли далеких звуков?

М а т ы л ь д а. Как будто… как будто…

С ы м е о н. Ухо твое стало золотым от сияния вина. Слушай… слушай… (Хочет поцеловать Матыльду в волосы, но не решается.)

М а т ы л ь д а. Как бы цокот.

С ы м е о н. У тебя чудесное, ангельское ухо. (Снова тянется губами к волосам Матыльды и отшатывается.) Такие уши… слышат все звуки мира. Да, это топот коней Лотара. Вслушайся ты еще внимательней, до твоего слуха донесся бы крик Лотара: «Привязать ее к конскому хвосту и волочить, пока не испустит дух! Эту прекрасную блудницу! Которую я ангелом считал!» (Кричит.) К хвосту!

М а т ы л ь д а. Ой, дядюшка, вы снова вообразили себя капелланом.

С ы м е о н. Пей это вино, Матыльда, пей! В этом столетнем бочонке — вино Лотара. Пока живет на свете золотистое вино, в нем будет слышен топот коней побежденного победителя, его крик, властвующий над чужой жизнью, и молчание побеждающей и побежденной, пережившее собственную смерть. Бесовка! Пей!

М а т ы л ь д а. Не буду пить позолоченной бурды! Лотар был грязный, грязный! Наверняка не вымыл этих перстней, перед тем как бросить в вино. От них несло потом. Все мужчины грязные. Кроме Сыльверьюша. И вас, дядя. Только помойте себе ручки этим вином, дядюшка. Позолотим ручки! Я лью! (Выливает вино на руки Сымеона.)

С ы м е о н (ошеломлен, но потом принимается смеяться). Выливаем. (Выливает остатки вина.) О ласка с коготками, о ящерица остроязыкая! Чудо чистоты… Кому охота пачкать нутро золотом Лотара…

М а т ы л ь д а. Долой Лотара! (Опрокидывает бочонки.)

С ы м е о н (жалея разлитое вино). Долой… долой…

М а т ы л ь д а. Долой Фульберта! (Опрокидывает бочонки.)

С ы м е о н. Долой.

М а т ы л ь д а. Долой все, что утоплено и растворено в этом вине, и то, что утонет и растворится. (Опрокидывает все бочонки.) Долой!

С ы м е о н. Долой.

М а т ы л ь д а. Во славу бо…

С ы м е о н. Божью!

М а т ы л ь д а. Бонифацы и Барнабы. (Хватает кувшин Барнабы, стоящий поодаль.)

С ы м е о н. Во славу этих висельников?

М а т ы л ь д а. Этих висельников. Пью из их кувшина. Их вино. Кислое.

Вдалеке кто-то стонет.

С ы м е о н (встревожен). Откуда тут кувшин этих мошенников? Достанется им две недели покаянных псалмов!

М а т ы л ь д а. Я его украла. Так хотела попробовать, что же они украдкой пьют. (Пьет, давится.) Они пьют только украдкой. (Пьет.) Вы тоже, дядюшка, напейтесь украдкой.

Сымеон пьет. Пьет Матыльда.

С ы м е о н. Дорогое дитя…

М а т ы л ь д а. Я больше не дитя! Сами это мне говорили! Говорили?

С ы м е о н. Говорил.

М а т ы л ь д а. Я вас, дядюшка, никак, ну никак не пойму. (Пьет.) Не буду пить из соски. Буду пить большущими глотками. (Пьет.) У вас на коленях, дядюшка. (Садится к нему на колени и пьет.)

Снова раздается таинственный стон.

С ы м е о н (встревожен). Vivere!

М а т ы л ь д а. Bibere!

С ы м е о н (пьет). Bibere!

М а т ы л ь д а. Завяжите мне туфельки, дядюшка.

С ы м е о н. Сгинь, сатана…

М а т ы л ь д а. Быстро! Не умеете завязывать узелки, дядюшка?

С ы м е о н (завязывает трясущимися руками). «Sed libera nos a malo…»[34].

М а т ы л ь д а. Вот так. А теперь, дядюшка, развяжите и снимите мне туфельки. Посмотрю, как вам сегодня это удастся!

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Вы всегда меня разували, дядюшка.

С ы м е о н. Et ne nos inducas in tentationem…[35] Ты была ребенком.

М а т ы л ь д а. Не стойте над душой, дядюшка.

Сымеон снимает туфельки.

Вот так. А теперь мне захотелось есть.

С ы м е о н (вскакивает). Я тебе приготовил…

М а т ы л ь д а (капризно, враждебно). Не буду есть кашку! Убью вашу кухарку!

С ы м е о н. Тебе не придется есть кашку. Не убьешь кухарку.

М а т ы л ь д а. Если дадите кашки — убью. (Хватает бочонок.)

С ы м е о н. Дорогое дитя, я знал, что за жаждой придет голод. Я это предвидел. Гляди. (Открывает вторую занавесь.)

Появляются целые груды яств.

Запеканка из яблок.

М а т ы л ь д а. Вы шутите, дядюшка. Мне ли это есть? (Топчет сладкое.) О, у меня будут сладкие ножки! Вот бы кто-нибудь их мне вымыл и воду выпил…

С ы м е о н (сдавленным голосом). Крем из жженого сахара…

М а т ы л ь д а (топчет кушанья). О, все слаще, все слаще. Найдется ли язык, который все это с моих ног слижет?

С ы м е о н. Марципаны с розами.

М а т ы л ь д а (топчет). С розами? По колено. Найдутся ли ножницы, которые эти розы срежут? Все еще хотите нафаршировать меня, чтоб сладкая была?

С ы м е о н (все более сдавленным голосом). Тушеные цыплята в сметане с красным перцем…

М а т ы л ь д а (топчет). Вы сами их душили, дядюшка? Кого ж вам еще душить!

С ы м е о н. Телячьи языки под соусами…

М а т ы л ь д а (топчет ногами кушанья). Вы сами, дядюшка, у телят эти языки повырывали?

С ы м е о н. Гусь печеный на вертеле.

М а т ы л ь д а (топчет). Вы сами, дядюшка, этого гуся поджаривали?

С ы м е о н. Чертовка! Уже стала чертовкой. Моя сладкая чертовка.

М а т ы л ь д а. Боже, как есть охота! О, копченая грудинка!

С ы м е о н (встревоженно). Копченая грудинка? Откуда здесь копченая грудинка?

Слышны странные звуки.

М а т ы л ь д а (жадно ест). У меня вечно слюнки текли, когда Бонифацы и Барнаба ели такую грудинку. (Ест.)

С ы м е о н. Ну, амбарные крысы! Пять недель покаянных псалмов!

М а т ы л ь д а. Вам, дядюшка, это тоже придется по вкусу. (Кормит Сымеона.)

С ы м е о н. Лакомство… (В сторону.) Шесть недель покаянных псалмов!

М а т ы л ь д а. А вам, дядюшка, вечно какое-то сладкое, какие-то гуси, языки.

С ы м е о н. Когда ты разливала вино господне и топтала хлеб господень, тебя не брала оторопь?

М а т ы л ь д а. Оторопь? (Ест грудинку.) Я вас, дядюшка, совсем, ну совсем не пойму. Чего мне бояться?

С ы м е о н. Уничтожение даров божьих — смертный грех. Ты его совершила. Рассуди сама: судьба наша в руках господа. Неведом ни день, ни час нашей кончины. Ты тоже можешь умереть в любую минуту. Умерев в смертном грехе, будешь осуждена на вечные муки. На веки веков.

М а т ы л ь д а (прислушивается). Вы ничего не слышали, дядюшка?

С ы м е о н. Ничего. Богом и правдой — раньше что-то слышал.

М а т ы л ь д а. Не раньше. Сейчас.

С ы м е о н. Богом и правдой — сейчас нет.

М а т ы л ь д а. Шнуровка. В корсете. Лопнула. Зашнуруйте, дядюшка. Гадкая, нехорошая грудинка!

С ы м е о н. Матыльда… Грудинка — это…

М а т ы л ь д а. Живо! Не бегать же мне за этим к Сыльверьюшу. Вы ведь меня когда-то пеленали. Должны в этом разбираться.

С ы м е о н (зашнуровывая). Да, когда-то я менял пеленки и знаю каждый дюйм твоего тела. И не знаю. Нельзя мне его знать под угрозой преисподней. Моя рука сейчас ощущает сатанинский огонь. Он таится в твоей коже. Когда-то ты была просто теплая. Ты любишь Сыльверьюша.

М а т ы л ь д а. Он выиграл меня в кости.

С ы м е о н. Да, он выиграл, а я — проиграл. Пойдем, вымою тебе ноги. (Пауза.) Вместо епитимьи. Раскаявшийся игрок. Если хочешь — даже выпью эту воду. Если хочешь — оближу тебе ноги. Но золотые ножницы, чтоб срезать розу, принесет другой. Он, Сыльверьюш, бродячий бес.

М а т ы л ь д а Говорите, говорите! И мойте ноги. Только не щекотитесь. И не пейте мыльной воды. И не лижитесь.

С ы м е о н (моет ноги Матыльде). Завтра твою комнату заполнит тишина. Навсегда. Завтра ты уйдешь за новым учителем — навсегда. Завтра ты уйдешь не за тем, что знаешь, а за тем, чего не знаешь, — навсегда. Сегодня великий канун твоей новой жизни. И новой смерти.

М а т ы л ь д а. Говорите, говорите! И, конечно, мойте ноги.

С ы м е о н. В такой день, в такую минуту, в такой канун — зверь заговорил бы, а что уж человек. (Пауза.) Я человек. Говорю. Ты отгадала. Я вырвал эти языки у телят. Я жаждал, чтоб вырвали мой нечестивый язык. Дабы его сожрало неведомое чудище вместе с тайной, которую он скрывает. Которую надо выговорить. Никто мне языка не вырвал. Никто его не сожрал. Я пожираю его сам — вместе со словами. Жру собственный язык и собственные слова. Да, Матыльда. (Становится на колени.) Я любил и люблю тебя не отцовской любовью. Если б не сословие и не возраст — я бы толкнул тебя на преступление, дабы влить мою кровь в твою. Я знаю себя и силу своей страсти. Я хотел тебя выдать за племянника и твою брачную ночь прожить на молитвах. (Пауза.) Этот твердый камень, что лежит здесь рядом с хлебом, я собирался держать под рукой и грызть его зубами — от жалости, от приговора судьбы и бессилия немощи. Хоть эта ночь соединила бы твою кровь с нашим родом. Я хам и сластолюбец. И во снах у меня кишат жеребцы, волки и кровавые охоты. Каждую ночь я распарываю дамасской сталью белые животы пленниц. И в каждой реке убиваю рыб с твоими глазами.

М а т ы л ь д а. Говорите, говорите! И мойте ноги. Выше.

С ы м е о н. Вставай! (Хватает миску, наклоняется и пьет.)

М а т ы л ь д а. Оставьте! (Вырывает миску.) Хоть немножко! (Вынимает из-за пазухи соломинку.) На пузыри! (Дует.) Ого! В жизни такого не видела!

С ы м е о н (отбирает соломинку, дышит с трудом). Теперь я отдаю тебя Сыльверьюшу. Дьяволу. Не мог бы отдать никому, кто слабей меня. Племянника своего бы задушил наутро. Но не могу отдать тебя и тому, кого бы не мог в конце концов победить. Я осилю его, когда он будет на вершине счастья и богатства. Его счастье пропадет вместе с ним, а богатство его покончит со вселенской нищетой, порождающей сатану. Я убью Сыльверьюша у истоков его бессмертия. Не десять убогих телят денно — тысячи подвод будут развозить еду, питье, одежду и топливо для всех страждущих и голодных, нагих и озябших. Каждый третий воз повезет бальзамы и снадобья. Счастье мира соединит нас. Как теперь разъединило несчастье. Сыльверьюш — достойный противник. Не знаю, кому еще на свете, разве что самому богу, дано было встретить столь достойного противника. Ты тоже должна быть достойна его. Ведь ты его убьешь. У вас будет самая прекрасная свадьба на свете. Я приготовил тебе подвенечное платье. (Открывает сундук и вынимает платье.) Судное платье.

М а т ы л ь д а. Дядюшка, любимый! Надену!

С ы м е о н. Потерпи. Поживи еще…

М а т ы л ь д а. Надену! Не могу! Слишком уж красивое платье! (Начинает раздеваться.)

С ы м е о н. Матыльда!

М а т ы л ь д а. Опустите глаза.

С ы м е о н. Я зажмурился, но веки пронизывает свет твоего тела.

М а т ы л ь д а. Накройтесь требником.

С ы м е о н. Матыльда… облако… смерти… и жизни… (Пауза.) Сам не знаю, кто же ты.

М а т ы л ь д а. Я прекрасна!

С ы м е о н. Ты самая прекрасная невеста на свете. Поэтому — ты невеста дьявола. Поэтому у тебя самое прекрасное подвенечное платье… И ты в нем прекрасней всех на свете — обнажена. Ты видишь шлейф?

М а т ы л ь д а. Какой длинный!

С ы м е о н. Знаешь, почему он такой длинный?

М а т ы л ь д а. Чтоб все лопнули от зависти.

С ы м е о н. Дитя, дитя! Сто дней и сто ночей шили швеи этот пушистый развевающийся легкий шлейф, чтобы он тянулся за тобой милями, когда ты уйдешь. Чтобы снились тебе мои сны с этой минуты. Тебе, уходящей, все время уходящей. Сны старика и преступника.

М а т ы л ь д а (тащит за собой шлейф). Из меня сыплется снег.

С ы м е о н. Не говори так. Снег — это холод. Холод — это смерть. Скажи — из меня сыплется белый огонь.

М а т ы л ь д а. Из меня сыплется белый огонь.

С ы м е о н. Белый, ангельский огонь. Огонь, который пожрет вас на этом ложе. (Распахивает занавес.)

Появляется ослепительно белое ложе под балдахином.

Это твое, ваше брачное ложе. Тоже из белого огня. Все здесь — белый огонь. (Пауза.) Даже — послушай! (Трижды хлопает в ладоши.)

Раздается прекрасный хор монахов.

Эта песнь тоже сложена из белого огня. В честь вашего вознесения на ложе. (Пауза.) Когда возжаждешь этого огня — трижды хлопнешь в ладоши. Он появится, словно любовь, — ниоткуда. Когда возжаждешь тишины — хлопнешь единожды — он появится, как смерть, — отовсюду. (Хлопает в ладоши.) Спокойной ночи, Матыльда! Я убавлю тебе света. (Гасит свечи и выходит. Оборачивается в дверях, словно хочет что-то сказать. Колеблется. Исчезает за занавесом.)

Матыльда, в подвенечном платье, стоит не двигаясь. Потом бежит к дверям напротив.

М а т ы л ь д а (шепотом). Сыльверьюш! Сыльверьюш!

Раздаются тихие шаги. Появляется С ы л ь в е р ь ю ш.

С ы л ь в е р ь ю ш. Что случилось, Матыльда?

М а т ы л ь д а. Наш дядюшка-то, кажется, спятил.

С ы л ь в е р ь ю ш. Так ему подкузьмил Бонифацы, с этим сном? Что — все пел «vivere, bibere!»?

М а т ы л ь д а. Ты отгадал, бесенок, — пел.

С ы л ь в е р ь ю ш (идет по залу, натыкается на разбросанные бочки). Вместе с тобой?

М а т ы л ь д а. Вместе со мной, чертик.

С ы л ь в е р ь ю ш. Кто же из вас все-таки спятил — он или ты, Матыльда?

М а т ы л ь д а. Он, только он, Люциферчик. Говорил так, словно дурману объелся.

С ы л ь в е р ь ю ш (с беспокойством разглядывая остатки еды). Не только дурманом — неплохо отпустил себе веревку и при других лакомствах. Отравленных.

М а т ы л ь д а. Глупый мой Вельзевульчик! Ты ревнуешь, мой глупый Вельзевульчик? И говоришь грубости? Фи, антихрист, чтоб завоевать сердца простых женщин и опозорить костел, нынче посылает какую-то шваль! Отпустил веревку… веревку… отпустил… Хамишь, мой Вельзевульчик! Когда вернешься в преисподню, твой адский настоятель вымажет тебе дегтем язык, чтоб навечно приклеить к нему хамские слова. Веревку… отпустил… веревку… Постеснялся бы настоятеля! Он говорил туманно и прекрасно: «Все — белый огонь. Послушай, даже эти песни сложены из белого огня. В честь вашего вознесения на ложе. Когда возжаждешь этого огня — трижды хлопнешь в ладоши. Он появится, как любовь, — ниоткуда. Когда возжаждешь тишины — хлопнешь единожды. Появится, как смерть, — отовсюду».

С ы л ь в е р ь ю ш (тревожно). Так он говорил?

М а т ы л ь д а. Так. И ноги мне мыл, и воду пил. И платье это дал. Со шлейфом. Чтобы из меня сыпался снег, белый огонь. Посмотри, я — вьюга. (Бегает, кружится, развевая шлейфом.) Ничего не понимаешь, Фарелёк? (Кружится.) Фарелёк, ищи меня! Догони меня! (Заворачивается в шлейф, запутавшись, валится около ложа.) Я попалась в собственный снег. В белый огонь! Фарелёк, распутай меня… Я не могу. Бросай эту миску… Мои ноги уже вымыты… Вода уже выпита… Я задыхаюсь…

Сыльверьюш подбегает к Матыльде, распутывает ее, кладет на ложе.

Быстрей, чертенок, мне жарко, я сгораю… Побольше снега! Пусть сыплется на меня сверху. (Трижды хлопает в ладоши.)

Сыльверьюш кое-как справляется со страхом; кажется, он хочет убежать. Раздаются музыка и пение.

(Обнимает Сыльверьюша за шею. Привлекает к себе.) Появится, как любовь, — ниоткуда, появится, как смерть, — отовсюду…

Внезапно распахивается дверь. В дверях стоит настоятель С ы м е о н.

С ы м е о н. Свет! Свет!

Со всех сторон появляются м о н а х и с факелами.

Во имя отца и сына и святого духа! Сгинь, сатана! Матыльда в объятиях беса!

М а т ы л ь д а. Сладкого бесеныша.

С ы м е о н. Всяк, кто сейчас при полном сознании, будет свидетельствовать перед божьим судом. Погибла на небе, на земле и в любом ином месте. Навеки. (Пауза.) Заковать ее!

С ы л ь в е р ь ю ш выскакивает в окно.

М а т ы л ь д а. У вас, дядюшка, веревка развязалась.

С ы м е о н. Вывести блудницу! (Хлопает в ладоши.)

Тишина. М о н а х и с факелами выводят М а т ы л ь д у. За ней тянется длинный шлейф.

М а т ы л ь д а (в дверях, как бы в полусне). Спокойной ночи, дядюшка… Сегодня я иду спать с чистыми ножками.

С ы м е о н (горбится и стоит так какое-то время. Потом выпрямляется, затягивает занавес над ложем. Кричит). Подводы! Подводы! В дорогу! Озябшие ждут!

Тяжело, неторопливо скрипят повозки. Скрип все учащается. Наконец слышно веселое тарахтенье колес. С ы м е о н уходит. С каждым шагом он горбится все больше. Из-под ложа — проворно, но растерянно — вылезают монахи Б о н и ф а ц ы и Б а р н а б а.

Б о н и ф а ц ы. Барнаба, я этого уже не помню…

Б а р н а б а. Я тоже, Бонифацы.

Б о н и ф а ц ы. Он велел нам тут сидеть, Барнаба?

Б а р н а б а. Или нам показалось, что велел, Бонифацы?

Б л а ж е й (вылезает из-под ложа. Обеими руками схватился за голову). А копыта не могли при себе держать?

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Тьфу! Тьфу! Тьфу! Всякая тварь господа бога хвалит!

Б л а ж е й. Ничего себе тварь — целая пресвятая троица!

Л у к а (вылезает из-под кровати). Ух ты! Пресвятая четверица!

З а н а в е с.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Келья настоятеля Сымеона. С ы м е о н, облокотившись на стол, пьет вино. Слышны крики толпы.

К р и к и т о л п ы. Ведьма! Топить ее! Топить! Ведьма!

Входит С ы л ь в е р ь ю ш.

С ы м е о н. А… пришел. Струсил, но пришел.

С ы л ь в е р ь ю ш. Пришел.

С ы м е о н. Солнечную нынче господь ниспослал погоду…

С ы л ь в е р ь ю ш. На радость палачу родной племянницы.

С ы м е о н. Не племянница она мне. Нет больше Матыльды-племянницы. Осталась ведьма без имени, что с дьяволом якшалась.

К р и к и т о л п ы. Ведьма! Топить! С дьяволом якшалась! Водой пытать! Топить! Ведьма!

С ы л ь в е р ь ю ш. Матыльда осталась Матыльдой. Нет больше настоятеля Сымеона.

С ы м е о н. А кто же я?

С ы л ь в е р ь ю ш. Преступник!

С ы м е о н (смеется). Ну хорошо, хорошо… Превосходно. Вижу, шествуют стопы мои по путям истины и света, коли подобные тебе называют меня преступником. (Пауза.) Когда белые ангелы господа свергали в пропасть черных ангелов сатаны, черные поистине кричали: «Палачи! Преступники!» (Смеется.)

С ы л ь в е р ь ю ш. Все, что у меня есть, отдам за Матыльду. Только уберегите ее от несчастья. И себя!

С ы м е о н. О!.. Я ждал этих слов. Ждал. (Пауза. Пьет вино.) Не выпьете доброго винца?

С ы л ь в е р ь ю ш. Охотно бы плюнул в него.

С ы м е о н. Ты бы все мое оплевал? (Смеется.)

С ы л ь в е р ь ю ш. Все бы.

С ы м е о н. Не дождешься. Не дождешься. Слышишь?

К р и к и т о л п ы. Ведьма! Топить! С дьяволом якшалась! Топить! Водой пытать! Ведьма!

С ы л ь в е р ь ю ш. Слышу.

С ы м е о н. Ну и?..

С ы л ь в е р ь ю ш. Чего вы от меня хотите?

С ы м е о н. Побеседовать.

С ы л ь в е р ь ю ш. Я пришел.

С ы м е о н. На этот раз — не как равный с равным.

С ы л ь в е р ь ю ш. Это было б оскорблением для меня.

С ы м е о н. Все еще кусаешься?

С ы л ь в е р ь ю ш. Беседуй. Все равно как.

С ы м е о н. Раз так — позволь… (Показывает на цепи.) Позволишь?

С ы л ь в е р ь ю ш. Изволь.

С ы м е о н. Барнаба! Бонифацы!

Вбегают м о н а х и.

Взять его!

Монахи колеблются.

С ы м е о н. Взять!

С ы л ь в е р ь ю ш. Не мучай их понапрасну. Сам встану. (Становится у цепей.) Давайте заковывайте.

Барнаба и Бонифацы заковали Сыльверьюша. Молчание.

С ы м е о н. Если с ясного неба солнце свои лучи шлет, значит, сам господь отдыхает и людям отдыхать позволяет. (Удобно развалившись на стуле, Барнабе и Бонифацы.) А вы тут чего околачиваетесь?

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Господь нам тоже позволил отдохнуть.

С ы м е о н. Что?

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы. Отдохнуть.

С ы м е о н. Катитесь отсюда! А за гордыню змиеву — семь дней псалмов покаянных.

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы исчезают.

Так вот любовь к земной женщине завела тебя в цепи, из которых уже никакая сила не освободит. Ни земная, ни адская.

С ы л ь в е р ь ю ш. Только вы?

С ы м е о н. Только я. Цепи я окропил святой водицей и намаслил святым миром. Чувствуете, как жгут руки и ноги?

С ы л ь в е р ь ю ш. Не чувствую.

С ы м е о н (смеется). Ну, на что теперь ложь, на что? Ведь жгут! И еще как жгут — до мозга костей, до нутра. Что за зрелище — Сыльверьюш в цепях! Сыль-верь-юш в це-пях. Посланец адских сил — в цепях настоятеля Сымеона. Со дня, когда тебя низвергли в ад, еще никогда в цепи не попадал небось?

Сыльверьюш молчит.

Ах ты! Гордый! Полон сатанинской гордыни. (Пауза.) Ничего, еще размякнешь! На ближайшем соборе буду говорить о том, как твоя твердокаменная шея превратилась под моей рукой в текущий воск… Как ты сгорел, словно свеча в подсвечнике настоятеля Сымеона. Словно свеча. О, чую, уже дымится кожа под цепями?

С ы л ь в е р ь ю ш. Туман у вас в глазах от вашей гордыни божественной!

С ы м е о н (смеется). Ты в цепях. Матыльда в путах. Через минуту (трясет песочные часы), как только вытечет этот песок, верные слуги божьи будут пытать водой Матыльду. Ничто ее не спасет. Вина ее очевидна. Вода не знает лжи. Потому что все воды освятил господь.

С ы л ь в е р ь ю ш. Палач!

С ы м е о н. Ее белое тело, еще детское, полное тепла и сладчайших обещаний, тело, которое опутало тебя таким соблазном, станет сумрачно-недружелюбным и ничего, кроме холода, не обещающим. Ее губы, которые ты целовал…

С ы л ь в е р ь ю ш. Подлец!

С ы м е о н. …столь любившие произносить детские несуразности и колкости, замолкнут, застынут, посинеют, а потом обратятся в прах. Навсегда.

С ы л ь в е р ь ю ш. Мучитель!

С ы м е о н. Ее глаза…

С ы л ь в е р ь ю ш. Говори, чего хочешь!

С ы м е о н. Выдай мне свой сатанинский секрет.

С ы л ь в е р ь ю ш. Нет у меня никакого секрета!

Слышно далекое, печальное пение Матыльды: «Над лесами летите…»

С ы м е о н. Слышишь ее голос?

С ы л ь в е р ь ю ш. Ее голос…

С ы м е о н. Матыльда всегда любила петь. Как птица. Утреннее солнце еще не коснулось деревьев, а она уже поет, поет, поет… Казалось мне, во славу господа — и мысли не возникало, что будет она петь во славу Сыльверьюша!

С ы л ь в е р ь ю ш. Пустите! Пустите!

С ы м е о н. Кого?

С ы л ь в е р ь ю ш. Матыльду…

С ы м е о н. Матыльда уже в лодке. С нее одежды срывают, волосы ей отрезают.

С ы л ь в е р ь ю ш. Волосы…

С ы м е о н. Волосы… Ты, Сыльверьюш, ничего не знаешь о волосах Матыльды. Ничего. Ты приблудился из ада, знаешь волосы сатанинские, курчавые, черные, ломкие, что потрескивают под гребнем, искрятся, светятся во мраке. Серой такие волосы смердят и дегтем. Шевелятся они без ветра, словно блуждает в них черная, невидимая рука или шныряет злой острозубый зверек. Такие ты знаешь волосы. Вот такие. (Касается волос Сыльверьюша.) Как раз такие. Откуда знать тебе волосы, что снежного пуха нежнее, — не успела ладонь приблизиться к ним, а они взлетели белыми снежинками, и нужно долго, и умело, и терпеливо собирать их, собирать, гладить и гладить, чтобы они успокоились на розовой кожице, присмирели, заснули, засветились белым мягким светом, тихо и мирно, без злого зверька, без зеленых искр, без злобы, без серы и дегтя. Такие были волосы у девочки Матыльды.

С ы л ь в е р ь ю ш. И остались такие!

С ы м е о н. Трудно мне, душе тяжко такое говорить, но волосы ее в последнее время отвердели, не взлетали больше под моей ладонью, словно снежный пух, словно белая метель…

С ы л ь в е р ь ю ш. Взлетали!

С ы м е о н (смеется). Ах ты! Хотел сказать — под твоей… чертовой лапой… Волосы Матыльды… Волосы ведьмы.

Пение Матыльды.

Чуяло мое любящее сердце, эти пузыри уведут ее на волчьи тропы, откуда возврата нет. Откуда не долетит уже больше ее пение ни до бога, ни до людей.

С ы л ь в е р ь ю ш. До меня — всегда долетит!

С ы м е о н (горько смеется). Ах ты! Мечтатель! Упросила она меня, чтобы перед смертным испытанием дали спеть песенку… Наверно, для тебя…

С ы л ь в е р ь ю ш. Для меня…

С ы м е о н (прижимает ладонь к груди, горбится). Она уже в озере, на лодке. Слышишь, как слабеет ее голос? Это жизнь из нее… (прерывает, ловит дыхание) уходит… Пока поет, никто не имеет права столкнуть ее в воду. Такова воля настоятеля Сымеона. Послушай же, как гаснет ее голос, его заглушает шум волн. Когда-то я спас девочку Матыльду — она тонула в этом озере, это было давно, — теперь мои руки ничего сделать не могут. Они слишком слабы… Твои тут нужны руки.

С ы л ь в е р ь ю ш. Человеческие у меня руки, и только человеческие дела могут вершить. Не больше! Слышишь, не больше!

С ы м е о н (говорить ему все трудней, он дышит прерывисто, в такт пению Матыльды). Поспеши. Когда замолкнет ее голос, будет поздно. Если успеешь, будете свободны. Выдай свой секрет! (Пауза.) Ох, сердце. (Задыхается.)

Пение Матыльды замолкает надолго.

С ы л ь в е р ь ю ш. Нет у меня никакого секрета, поверьте мне, никакого. Если бы он был, я давно бы вам его выдал.

С ы м е о н. Через минуту станешь убийцей той, кого любишь…

С ы л ь в е р ь ю ш. Настоятель!.. Верь мне! Нет у меня тайны!

С ы м е о н (резко). О ничтожество! Тварь закоснелая! Знаешь адский секрет игры в кости, руки твои умеют золото умножать! Выдай мне этот секрет! (Пауза.) Он нужен мне для спасения человечества. Нищета человечья — злейший враг души. Хочу всех на свете сделать богачами, дабы не шел брат на брата, жена на мужа, сосед на соседа из-за чечевичной похлебки или тридцати сребреников. Может, это последние мои слова к тебе. (Тяжело дышит.)

Пение снова надолго замолкает.

С ы л ь в е р ь ю ш. Настоятель, нет у меня…

Раздается слабое пение Матыльды.

С ы м е о н (падает на колени перед Сыльверьюшем). Гляди! Вот я, настоятель Сымеон, гордый настоятель Сымеон, слуга великого и гордого бога, полон смирения, пеплом голову посыпая, — стою на коленях перед тобой. Скажи! Твои перчатки… Зеленые перчатки… эти кости… много золота… камень в золото… все в золото… Скажи… Отдам тебе Матыльду и две приходские деревни… У бога помилование тебе выпрошу и у людей… Насчет рогов не бойся… Насчет хвоста… Копыт… Не бойся… У меня цирюльник есть… Из Падуи… Фокусник, не цирюльник: все спрячет. Смилуйся! Скажи! (Обнимает колени Сыльверьюша.)

С ы л ь в е р ь ю ш (отталкивает его ногой). Отвяжись! Нет у меня никакого секрета!

С ы м е о н (откинулся). Отвяжись?.. Отвяжись?.. Сымеону говоришь — отвяжись? И ногой в грудь?.. О… (Встает.) Много себе позволяете, сударь. Много. Слишком много! (Пьет вино. Пауза.) Слышишь, как тихо поет твоя ведьма? Совсем тихо, тихонечко. (Пауза.) Вот кладу перед тобой колокольчик и иду молить господа… дабы укрепил меня в смирении и правоте моей. Буде захочешь (с трудом переводит дыхание, прислушивается) сказать мне то, о чем тебя просил, — позвони. (Пауза.) Может, и приду, если мне ее голоса… и жизни… (Уходит.)

Сыльверьюш стоит в отчаянии. Пение Матыльды все тише, оно доносится с перерывами.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ведь я не знаю ничего… как и другие… как смертный среди смертных… Матыльда! Ты пой, Матыльда… Пой! Пой!

Пение Матыльды угасает.

М а т ы л ь д а… Моя Матыльда… (Замирает.)

Тишина. Через некоторое время слышны быстрые шаги. Вбегает войт Б л а ж е й.

Б л а ж е й. К дукатам собачьим! Почтеннейший Сыльверьюш! В кандалах? А тут такой праздник!

С ы л ь в е р ь ю ш. Праздник?

Б л а ж е й. Тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто — где настоятель?

С ы л ь в е р ь ю ш. В часовне.

Б л а ж е й. Ну и праздник! Почтеннейший Сыльверьюш! А праздник этот войт Блажей устроил! Никогда об этом не забудете? Скажите, что нет! Что никогда! Что войт Блажей вашим лучшим другом станет!

С ы л ь в е р ь ю ш. Не пойму вас. Какой праздник?

Б л а ж е й. Ваш праздник! Матыльда на свободе…

С ы л ь в е р ь ю ш. Матыльда на свободе? Она жива?

Б л а ж е й. Жива! На свободе! На свободе собачья мать! Тьфу! Дубина неотесанная! Обвел всех вокруг пальца и айда! Куклу мы в озере утопили — и давай удирать! Лука, собачья душа, помог, грех не вспомнить, и этот дурак Бонифацы. Надо только ноги уносить, а то еще пронюхает.

Крики.

О, уже вопят… Наверно, пронюхали, свинопасы! (Освобождает Сыльверьюша.) Пузыри чумные. Висельники. Бараны.

С ы л ь в е р ь ю ш. Благодарю. Никогда вам того не забуду.

Б л а ж е й. Добрый вы чело… мда… сударь. Добрый. А чтоб настоятель Сымеон не подумал, что это дело рук человеческих, я… (бросает к цепям бараньи рога, хвост и копыта, смеется) барана зарезал… Из стада настоятелева… Будет мясо на дорогу, а рогами и хвостом пусть настоятель тешится… Ну, сударь! В дорогу…

С ы л ь в е р ь ю ш. Колдовство, что ли? Аллилуйя. (Радостно звонит, потом швыряет колокольчик в дверь, за которой исчез настоятель Сымеон.) Воскресе!

Убегая, С ы л ь в е р ь ю ш швыряет на пол перчатки. Пауза. Шорохи. На фрамуге двери появляется рука Сымеона. Потом в дверях возникает согнувшийся до полу сам С ы м е о н.

С ы м е о н. Я жив? Я это пережил? (Видит, что Сыльверьюша нет, при виде копыт, рогов и хвоста пятится. Одновременно его взгляд задерживается на лежащих рядом перчатках.) Бонифацы! Барнаба!

Вбегает Б а р н а б а.

Где Бонифацы?

Б а р н а б а. Преподобный отец, пытает…

С ы м е о н. Ах, правда! Святой воды!

Б а р н а б а выбегает.

Не обмануло меня сердце, не обмануло. Неужто это был Фарель? Или сам Вельзевул? Какие достойные копыта, какие спесивые рога, какой змеевидный и крепкий хвост! Кем бы он ни был — в прах превратился, оставив мне перчатки в уплату за жизнь Матыльды. Опоздал, сатана, опоздал! Гордыня погубила и тебя, и Матыльду (задумывается на минуту), и меня…

Входит Б а р н а б а с кропильницей.

Окропи эти дьявольские остатки.

Барнаба окропляет.

Не на перчатки, дурак, не на перчатки, дурак, только не на перчатки! Слепо это и гнусно. Окропи!

Барнаба окропляет.

Хватит! (Поднимает перчатки.) Перчатки… Зеленые перчатки… Воздадим же хвалу господу, что дал мне силы сатану победить.

Крики.

Чего они разорались?

Б а р н а б а (покорно). Не знаю, преподобный отец…

С ы м е о н. Простофиля! Еще никогда в твоем птичьем мозгу ничего не было, кроме ветра и бурьяна. Стань смиреннее! Перед Сымеоном стоишь. Перед Сымеоном, который овладел силой божественной и сатанинской… Подай мне кувшин из-под вина… Ну, пошевеливайся… (Надевает перчатки.) Живее…

Барнаба подает кувшин.

(Возбужденно наклоняет его над кубком.) Не наполнился? (Проверяет застежки на перчатках.) Нет… (Барнабе.) Давай мне дукат…

Б а р н а б а. Преподобный отец… Вы же забавлялись…

С ы м е о н. Молчи! Достань откуда хочешь!

Б а р н а б а (извлекает дукат из-под рясы). Это единственный…

С ы м е о н. Хватит. (Кладет дукат на ладонь, подбрасывает, зажимает в кулаке, потрясает кулаком, открывает.) Не размножился? Один? Только один? Барнаба! Кости!

Б а р н а б а, сгорбившись, мчится за костями.

Я не мог ошибиться… Где этот негодяй, Барнаба? Барнаба, где этот негодяй Бонифацы? Бонифацы!

Смиренно вбегает Б а р н а б а. Подает кости.

Давай свои тоже…

Барнаба дает свои кости.

Твоих три и моих три. (Лихорадочно бросает кости.) Что?.. Одни тройки?.. (Пауза.) Одни тройки?..

В келью вбегает смеющийся Б о н и ф а ц ы.

Б о н и ф а ц ы (еще не видя настоятеля). Это я! Трус Бонифацы! За все! За мою душу затурканную, измызганную! Барнаба… (Заметил настоятеля, оцепенел.)

С ы м е о н. Одни тройки, одни тройки…

Бонифацы зовет рукой Барнабу. Монахи хотят тайком убежать из кельи.

Стойте! Стойте, висельники! Куда это вам так приспичило? Бонифацы, подойди поближе. Смелее.

Бонифацы топчется на месте.

Что, ветер тебя продул на озере? Ну, не танцуй так, не танцуй! (Пауза.) Никогда ты не был хорошим танцором. Всегда был клопом… Ну, подойди поближе… (Пауза.) Что с Матыльдой?

Бонифацы топчется, молчит.

Ну, говори!

Бонифацы молчит.

Говори, а то прокляну…

Б о н и ф а ц ы (вдруг сдается). Матыльда, Матыльда, преподобный отец, убежала!

С ы м е о н. Убежала?

Б о н и ф а ц ы. Убежала.

С ы м е о н. С кем?

Б о н и ф а ц ы. С войтом Блажеем.

С ы м е о н. С войтом Блажеем?

Б о н и ф а ц ы. С Лукой…

С ы м е о н. С Лукой?

Б о н и ф а ц ы. С Сыльверьюшем.

С ы м е о н (отступает на шаг). С Сыльверьюшем?

Б о н и ф а ц ы. С Сыльверьюшем.

С ы м е о н. Так Сыльверьюш жив? Не распался в прах? (Смотрит на рога, копыта, хвост.)

Б о н и ф а ц ы. Может, и распался, однако, преподобный отец, он жив. Видел собственными глазами, как он Матыльду целовал.

С ы м е о н. Видел собственными глазами?

Б о н и ф а ц ы. Видел.

С ы м е о н. Куда сбежали?

Бонифацы молчит.

Буде прокляну тебя за строптивость — тела твоего земля святая не примет! Понял?

Б о н и ф а ц ы (смиренно). Понял, преподобный отец, понял. Далеко они сбежали…

С ы м е о н. Куда?

Б о н и ф а ц ы. В Зеленую корчму…

С ы м е о н. Ах ты мошенник, подпоясанный святой веревкой! В Зеленую корчму? Я те дам Зеленую корчму! Год покаянных псалмов, на заплесневелый хлеб и на тухлую воду! Я уж сам их найду! Раз так… (Берет кувшин.) Воды напейся. Полегчает…

Б о н и ф а ц ы (смиренно). Благодарю. (Пьет воду.) Какая-то тухлая…

С ы м е о н. О богохульник, о спесивый! Христа уксусом поили, а он господа хвалил на небеси. Ну, утри морду. Ты тоже, Барнаба, воды напейся.

Барнаба пьет воду.

Это вас подкрепит. А то нам в дорогу собираться.

Б о н и ф а ц ы (в ужасе). В дорогу?

С ы м е о н. В дорогу.

Б о н и ф а ц ы. Преподобный отец желает еще раз…

С ы м е о н. Желаю. И не болтай лишнего. Верю в эти перчатки. Нужно еще к ним заклятие. А он его знает! И выдаст мне. Хоть бы мне пришлось до самого ада дойти, откуда я с божьей помощью выкарабкаюсь.

Б о н и ф а ц ы. Преподобный отец…

Б а р н а б а. Преподобный отец…

С ы м е о н. Молчите, трусы! Вы, как опавшие листья, — куда ветер подует, туда и летите. Души ваши даже веса листа не имеют! Погибнете напрасно, когда покинет вас моя твердая рука. Спешите все собрать… А ты, Бонифацы, забери с собой отравленный кинжал.

Б о н и ф а ц ы. Кинжал?

С ы м е о н. Кинжал, кинжал. И с именем божьим — в путь. (Выпрямляется.) Подводы! Подводы! Хворые ждут!

Тяжело, медленно, потом все быстрей скрипят телеги. Наконец раздается веселое громыханье колес.

З а н а в е с.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Бездорожье. Лесное болото. М а т ы л ь д а, С ы л ь в е р ь ю ш, Б л а ж е й и Л у к а едва волочат ноги. Матыльда тащит за собой по бездорожью длинный шлейф.

М а т ы л ь д а. Дальше не пойду!

Б л а ж е й. К дукатам собачьим, пан Сыльверьюш, — я тоже.

Л у к а. И я.

М а т ы л ь д а. Захотелось вам, сударь, приключений!

Б л а ж е й. Одному — приключенье, всем — мученье.

Л у к а. Ух ты!

Б л а ж е й. Гонять народ по бездорожью!

Л у к а. Ну, будь мы гончие или там с копытами, а то крестец ломит — ух ты как!

С ы л ь в е р ь ю ш. Приходится петлять. На прямом тракте Сымеон бы нас за час догнал.

Б л а ж е й. Ну, раз уж вы, сударь, так все продумали, то нам остается себя поздравить. Что ни говори — всякая жаба в грязи, как у черта за пазухой.

Л у к а. Ух ты! Точно, жаба!

М а т ы л ь д а. Сыльверьюш, спаси!

Б л а ж е й. Не кричите, любезная барышня, не по-людски это. Где честь? К кому взываете? К чертову семени? Небось думаете, сударь, — ежели человека в болоте подержать, то у него тоже хвост вырастет? За компанию?

М а т ы л ь д а. Мои туфельки… Мои туфельки, мои чудные атласные туфельки… Мои чудные атласные туфельки… Вас нет больше… Я не могу вам улыбаться. Мое платьице. Мой холодный огонь. Мой шлейф… Мой добрый дядюшка… Я боюсь.

С ы л ь в е р ь ю ш. Скоро кончатся болота. Выйдем на тракт. Сможете сесть на повозку. Лошадь вывезет. По этой грязи бедная кляча еле сундуки тащит.

М а т ы л ь д а. Я тебя, Сыльверьюш, не пойму! Ну никак не пойму.

С ы л ь в е р ь ю ш. Почему же, Матыльда?

М а т ы л ь д а. Могли бы вторую лошадь сделать.

С ы л ь в е р ь ю ш. Сделать?..

Б л а ж е й. Хорошо барышня Матыльда сказала — шурум-бурум, фокус-марокус — и лошадь со сбруей готова.

Л у к а. Или целых две! Ух ты! (Проваливается в болото.) Спасите! Пан войт!

Б л а ж е й. Чего?

Л у к а. Ух ты — прямо в топь!

Б л а ж е й. Мое дело сторона. Видать, пан Сыльверьюш перво-наперво на твой хвост рассчитывает. Небось чешется копчик?

Л у к а. Чешется! Мама!

Сыльверьюш вытаскивает Луку из болота.

М а т ы л ь д а. Сделайте коня, Сыльверьюш! Дальше не иду!

Б л а ж е й. А то получается — где коней нету, ослов бьют.

М а т ы л ь д а. Мои любимые туфельки… вас больше нет. Мое платьице. Мой белый огонь… Мои волосы… Фи, какая на всем грязь! Ой! И брошку я потеряла! Моя любимая брошь… Я всегда ее перед сном целовала… Мои туфельки. Мое платьице, моя брошь… Мой дорогой дядюшка…

Б л а ж е й (утирает слезы). Сердце лопается, когда видишь такое. Хоть бы кувшины наполнили, сударь.

Л у к а. Во-во! Раз наполнять, то уж и зайца с капустой, и гороху, и туфельки. Ух ты!..

М а т ы л ь д а. Я тебя, Сыльверьюш, никак, ну никак не пойму.

Б л а ж е й (вскакивая). Где ваши перчатки?

М а т ы л ь д а. Что? Вы без перчаток, сударь?

Л у к а. Ух ты! Без!

С ы л ь в е р ь ю ш. Да, без них…

Б л а ж е й. К дукатам собачьим! А где перчатки?

М а т ы л ь д а. Куда ты дел перчатки?

Б л а ж е й. Ну, куда?

Л у к а. Куда?

С ы л ь в е р ь ю ш. Потерял.

М а т ы л ь д а. Потерял?

С ы л ь в е р ь ю ш. Потерял.

М а т ы л ь д а (в ярости). Ну так возвращайся и найди! Ну, возвращайся! Мы тут мучаемся, а ты перчатки теряешь! Что за память! Так просила, так просила — дай перчатки поиграть, не дал. А теперь — потерял. Потерял… Как вам не стыдно, сударь!.. Возвращайся и найди перчатки. Ну, возвращайся! Пошел! (Топает ногами.) Пошел! Пошел!

С ы л ь в е р ь ю ш. Зачем возвращаться?

М а т ы л ь д а. Как — зачем? За перчатками!

С ы л ь в е р ь ю ш. Никогда нельзя возвращаться.

М а т ы л ь д а. Я вас, сударь, никак, ну никак не пойму. Возвращайтесь!

Б л а ж е й. К дукатам собачьим, почтенный Сыльверьюш! Возвращайтесь!

Л у к а. Ух ты! Возвращайтесь!

Б л а ж е й. Тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто! Теперь-то мне понятно, почему ни коня, ни вина. Возвращайтесь…

С ы л ь в е р ь ю ш. Зачем?

М а т ы л ь д а. Фи! Какие у тебя некрасивые руки! В ожогах.

С ы л ь в е р ь ю ш. Когда-то их пытали огнем.

М а т ы л ь д а. Подумаешь! Пошел за перчатками! Ну! Пошел!

Б л а ж е й. Пошел!

Л у к а. Пошел!

М а т ы л ь д а. Пошел!

Б л а ж е й. Что, уперлись, сударь, копытами в землю? А земля-то человечья, не сатанинская. Ну, шевелись! (Проваливается в яму.) Спасите!

Л у к а. Ух ты! Опять!

М а т ы л ь д а. Не кричите, сударь, не по-людски это. Где ваша честь? (Старается помочь Блажею.) Не могу. Руки коротки.

Л у к а. Моя-то на локте кончается, ух ты.

Блажей в отчаянии хватается за края ямы, потом — за шлейф.

М а т ы л ь д а (кричит). Пусти, дрянь, а то сейчас каблуком! Лука!

Лука палкой бьет войта по плечу. Войт отпускает шлейф.

Б л а ж е й. Ничего себе братия-шатия. Дражайший пан Сыльверьюш…

С ы л ь в е р ь ю ш. Какой у вас сладкий голос, войт Блажей. Пчелы могли бы на вас мед собирать.

Б л а ж е й. Пропади пропадом, паршивая морда! Вот что губит душу человечью! На сердце у меня, сударь, чистый мед, а на языке — деготь. А ведь слово даже язык не пачкает. Видите (высунул язык) — чистый, ровно облатка. Пан Сыльверьюш — руку!

С ы л ь в е р ь ю ш. Без перчатки?

Б л а ж е й. Пропади пропадом, бараний голос! У человека в душе для вас одни лишь грегорианские песнопения.

Л у к а. Gloriosa.

Б л а ж е й. Ну, дайте ручку. Ну просто таю в этой бочке. Тьфу-тьфу-тьфу. Каждый третий снопик с моей нивы ваш.

Л у к а. Пора косить, пан войт, ух ты!..

Б л а ж е й. Цыц, висельник! Сыльверьюш, любезный…

С ы л ь в е р ь ю ш. Будьте осторожны. Под буреломом гнездятся змеи. Чмокнет в темя — пиши пропало.

Б л а ж е й. Сыльверьюш, милый! Все снопы! Один-единственный пускай для меня!

Л у к а. С нивы, ух ты! Ежели пес на нее ляжет, то голова у соседа справа, а хвост у соседа слева…

Б л а ж е й. Ой, Лука, Лука! Кожух с меня снимут, вши тебе перепадут.

Л у к а. Ух ты! Шебаршат. Змеи!

Б л а ж е й. Сыльверьюш, родимый! Все до единого снопики…

С ы л ь в е р ь ю ш. Ладно уж, вытяну. Не будете бредить о перчатках?

Б л а ж е й. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб мне первая же корова лепешкой морду заткнула, если скажу еще хоть раз слово «перчатки». Моим собственным топором отрубите язык мой вонючий. Бога в свидетели и всех ангелов!..

С ы л ь в е р ь ю ш. Ладно уж, вылезайте…

Сыльверьюш вытаскивает Блажея, но тот сталкивает его в яму.

Б л а ж е й. Собачий сын, ишь, снопиков моих захотелось! Ишь, морду мне затыкать! О перчатках не болтать! А мы только об этом болтать и желаем. Верно? Верно, Лука?

Л у к а. Ух ты! Именно.

Б л а ж е й. Правда, Матыльда?

М а т ы л ь д а. Сыльверьюш глупей вашего сапога, пан войт.

Б л а ж е й. Видишь, как в жизни бывает. Держи лапы при себе, а то сейчас по ним пройдемся.

М а т ы л ь д а. Придержи свои мерзкие лапы.

Б л а ж е й. Каблучком!

С ы л ь в е р ь ю ш. Матыльда…

Б л а ж е й. Ишь какой нежный кавалер! Держи лапы при себе! Ну-ка, хоровод!

В с е. Хоровод! (Танцуют и поют.)

Б л а ж е й. Пан Сыльверьюш, может, я и придурок, но до осла еще далеко. Задумал утопить нас в трясине? За то, что нам твои перчатки приглянулись? Так? За двумя зайцами погнался?

Л у к а. Ух ты, за тремя… (Показывает на себя и Матыльду.)

Б л а ж е й. Лука, Лука, — не твоего ума дело… За двумя! За двумя, пан Сыльверьюш. Спишь и видишь — тут всем, тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто, чего-нибудь да снится, — спишь и видишь, как бы сцапать еще три душонки. Теперь второй заяц. Всех нас отравил адской корыстью, замарал смертным грехом и — на болото! А теперь — прыг-скок! — к Люциферу, за наградой за эти три душонки загаженные, а ведь такие невинные. За кубком смолы, настоенной на жабах. Верно?

М а т ы л ь д а. Говорите же, сударь, чего глядите, как на ксендза с кропильницей!

Л у к а. Ух ты, какой глядун…

Сыльверьюш упрямо молчит.

Под… под… подколодный, ух ты! (Радуется найденному слову.)

Б л а ж е й. Я бы хотел вас, сударь, спросить поосновательней. Можно?

С ы л ь в е р ь ю ш. Спрашивайте.

Б л а ж е й. Вы понимаете по-человечески или нет?

С ы л ь в е р ь ю ш. До сей поры, кажется, понимал.

Б л а ж е й. Ага, кажется?

М а т ы л ь д а. Фи!

Б л а ж е й. Если я, значится, скажу «баран», то вы видите барана?

Л у к а. Ух ты! (Показывает рога.) Бе-э!

С ы л ь в е р ь ю ш. Вижу.

Б л а ж е й. А если я скажу «зеленые перчатки» — вы их видите?

С ы л ь в е р ь ю ш. Вижу.

Б л а ж е й. А мы — нет.

В с е. А мы — нет.

Б л а ж е й. Покорнейше прошу — хотелось бы их увидеть.

Сыльверьюш пытается выбраться из ямы.

Хоровод!

В с е (топчут руки Сыльверьюша и поют).

Б л а ж е й. Понял? (Отчетливо.) Давай сюда зеленые перчатки!

Сыльверьюш молчит.

М а т ы л ь д а. Не понимает.

Б л а ж е й. Ну, да простит меня бог — поговорю с ним по-мужицки. (Бьет Сыльверьюша по голове кулаком.)

Сыльверьюш теряет сознание. Все вытаскивают его из ямы.

Лука, колодки! Мигом, сучье племя!

Лука мчится за колодками. Приносит их. Все заковывают в колодки Сыльверьюша.

А вы, барышня Матыльда, — пузыри!

М а т ы л ь д а. Пузыри? Я вас, войт Блажей, никак, ну никак не пойму.

Б л а ж е й. Зачем понимать! Войт повелел, чего тут понимать — делай! Пузыри!

Матыльда пускает пузыри.

Поем «Над лесами летите…».

В с е (поют).

С ы л ь в е р ь ю ш (приходит в себя). Где я?

Б л а ж е й. Пан Сыльверьюш — вы у райских врат. Слышите это пение? Пузыри видите? Это пение ангелов и пузыри ихние. Случилось чудо, пан Сыльверьюш, чудо из чудес. По нашей просьбе господь бог отпустил ваши адские грехи, и вот вы у райских врат. Не узнаете меня? Я святой Петр. В колодках вас в рай примем, но в знак благодарности вы должны вручить всевышнему зеленые перчатки.

М а т ы л ь д а. Вручай, да побыстрей.

Л у к а. Ух ты, мигом.

Б л а ж е й. Давай уж, сударь, а то, не быть мне войтом Блажеем… святым Петром… Тьфу, морда паршивая!

С ы л ь в е р ь ю ш. Скотина!

Б л а ж е й. О! Хватит рая! Покончено с раем! Вон скотину из рая! Хватит этих пузырей. Хватит петь. Давай хворосту! Сухого, с огоньком. Лука, мчись, словно гончая. Матыльда, одна нога тут, другая там!

Все тащат хворост, обкладывают им Сыльверьюша.

С ы л ь в е р ь ю ш (вырывается). Пустите меня!

Б л а ж е й. Вот висельник! Пустите его! В такой туман! Чтоб себе копытце вывихнул. А потом все на нас, что, мол, не доглядели. Таскайся потом, человече, по судам адским. Вот тут намалюем три крестика (чертит на колодках три креста) — Каспар, Мельхиор и Балтазар… Все ж как-то веселей вам станет, сударь. Вам это ничего не напоминает?

С ы л ь в е р ь ю ш. Пусти, дурак!

Б л а ж е й. Покорнейше прошу — заткни немытую харю. Придумываешь всякое для твоего же добра — чтоб тебя нечистая сила не трогала, — а ты «дураками» швыряешься. Вот огонек разложим, сразу станет ясно, кто тут дурак, а кто умница. Станет видно, как на ладони. Лука, огниво!

Л у к а. Пан войт, он же к огню привычный! Ух ты!

Б л а ж е й. Заткнись, обмылок… Что ты знаешь… Шут его поймет… Эх, коли не огнем, так — водой! (Извлекает бутыль.) Пан Сыльверьюш! Что за счастливый для вас вечер! Что за слава! Какая редкость! Крепчайшая святая водица, какую видели земля и небо. Сам папский легат освящал. (Пауза.) Ношу при себе для близких приятелей. Ну, перчатки…

В с е. Перчатки!

Б л а ж е й (все обильней окропляет Сыльверьюша). Ну, перчатки… Покорнейше прошу. (Льет струями воду на голову Сыльверьюша.) Черт, не дьявол…

М а т ы л ь д а. Ах, войт, что тут тянуть!.. Лука, догоняй меня!

Л у к а (вскакивает). Ух ты! Гнать так гнать!

Матыльда бежит, кружится, обматывается шлейфом. Лука гонится за ней.

Б л а ж е й (поняв, что к чему, на ухо Сыльверьюшу). Гончая, не парень!

М а т ы л ь д а. Ой, схватили!

Л у к а (догоняет Матыльду). Ух ты! Хватать так хватать!

Б л а ж е й (на ухо Сыльверьюшу). Такой песик лань в зубах принесет.

М а т ы л ь д а. Ой, мне душно!

Л у к а. Ух ты, душить так душить!

Б л а ж е й (на ухо Сыльверьюшу). Такой парень из бабы масло собьет.

М а т ы л ь д а. Ой, распутай меня!

Л у к а. Ух ты! Распутничать так распутничать!

Лука с Матыльдой падают в яму.

М а т ы л ь д а и Л у к а. Спасите!

С ы л ь в е р ь ю ш (спокойно). Раскуйте меня.

Б л а ж е й. А что — слово Сыльверьюша?

С ы л ь в е р ь ю ш. Слово Сыльверьюша.

Войт лихорадочно расковывает Сыльверьюша.

Б л а ж е й. Теперь только мы оба… Перчатки… Зеленые… А эти пускай посидят… Сучья пара… Кутерьма подберезовая. Пусть сгниют от похоти…

С ы л ь в е р ь ю ш. Зачем?

Сыльверьюш вытаскивает Матыльду и Луку из ямы. Потом извлекает несколько пар зеленых перчаток.

М а т ы л ь д а. Ой! Зеленые перчатки!

Б л а ж е й. Зеленые перчатки!

Л у к а. Зеленые перчатки!

С ы л ь в е р ь ю ш. Нате вам… (Бросает на землю три пары перчаток. Сам надевает четвертую пару.) У меня их большой запас…

М а т ы л ь д а. Дорогой, любимый Сыльверьюш! Вот я тебя поцелую… (Целует перчатки.) Мой сладкий чертяга. Мой чертик зеленый!

Б л а ж е й. Шутник вы, ах, шутник, ваша милость… Так нас напугать, а тут — нате вам…

Л у к а. Ух ты! Нате…

М а т ы л ь д а (надевая перчатки). Зеленые перчатки.

Б л а ж е й (надевая перчатки). Зеленые перчатки.

С ы л ь в е р ь ю ш. Зеленые…

В с е (водят хоровод, танцуют, поют).

Б л а ж е й. Всегда я в вас верил, всегда!

М а т ы л ь д а. И я!

Л у к а. И я! Ух ты!

Все, кроме Сыльверьюша, лихорадочно извлекают дукаты, кости, хватают пустые кувшины. Шум. Галдеж. На лицах Матыльды, Блажея и Луки появляется разочарование, а затем и злость.

Б л а ж е й. Э… почтеннейший Сыльверьюш… только без шуток. Не быть мне войтом Блажеем — в жизни меня никто еще не околпачил.

М а т ы л ь д а. Почтеннейший Сыльверьюш, а то буду плакать…

Л у к а. Почтеннейший Сыльверьюш… Раз уж меня из колодок… Ух ты!.. Так с перчатками не дурите…

Б л а ж е й. Я-то всегда видел, что вы какой-то не такой… Легкомыслием от вас за милю несло.

М а т ы л ь д а. За две.

Л у к а. За три.

С ы л ь в е р ь ю ш. Так зачем со мной пошли?

М а т ы л ь д а. Ты меня выиграл.

Л у к а. И меня.

Б л а ж е й. Выиграли… к дукатам собачьим.

С ы л ь в е р ь ю ш. И вас, пан войт?

Б л а ж е й. Мой кошель — это я.

М а т ы л ь д а. Фи! Причесались бы, сударь. Не голова у вас, просто кудель. (Пренебрежительно касается волос Сыльверьюша.) А холоднющие — как бы в снегу руку держишь. Фи!

Л у к а. Фи!

Б л а ж е й. Сбеситься можно!

С ы л ь в е р ь ю ш. Еще раз спрашиваю — зачем вы со мной пошли?

Б л а ж е й (встает). Ну, так я тебе сейчас скажу, чтоб ясно было. Мы ведь не за человеком пошли, а за дьяволом. Вот так! А ты, вместо того чтоб быть честным дьяволом, на поверку оказался обыкновенным жуликом!

М а т ы л ь д а. Знайте, сударь, что это так!

Л у к а. Во-во!

Б л а ж е й. Человек думал — встретил короля, со свитой, с королевской казной. «Не сыграть ли нам, ваше величество, в кости?» «А на что, — спросит король, — на твоих вшей за пазухой?» — «Нет, ваше величество, на золотишко». — «На золотишко? А где ты это золото прячешь, Блажей, неужто под ногтями?» — «Нет, ваше величество, — в этих вот сундуках». — «Теперь ваш бросок, ваше величество, — на два сундука». — «На три?» — «Пускай будет на три. У меня это на деревьях растет, заместо груш». (Играет сам с собой, как в первой картине.) — «Ваше величество желало бы на четыре? Просим…». (Бросает кости.) — «Одиннадцать… К дукатам собачьим!» — «Везет же вашему величеству в игре. Извините, теперь я». (Пересаживается, бросает кости.) А не говорил — навоз мне кидать, не кости. Ноги королевские целовать, а не костями бренчать под королевским носом. На все сундуки? Пускай будет на все. Четыре шестерки и пятерка! Вот рука-то королевская! А у меня, темного, — пять шестерок! А король — бац! — на колени: «Пан войт! Простите! Это же вся королевская казна!» — «Прощаю, только спускайте порты. До колен. Напрягите ваше королевское величество. Вот так!» И по величеству пареными розгами. По заднице королевской. Хорошо королевскую задницу хлестать! Как сноп конопли. Точно так его слуги когда-то мою выхлестали. По сотне розог на каждое личико — правое и левое. По сей день на них можно прочесть десять заповедей королевских: первая — чти короля твоего, вторая — почитай короля твоего, третья — люби короля твоего, четвертая — обожай короля твоего, пятая — кланяйся королю твоему, и так далее. Хотите — дам почитать…

Все отрицательно качают головами.

«А теперича, ваше величество, надевайте порты, берите сундуки и валяйте прямо на трон. И садитесь!» Вот о чем я думал. А тут на тебе! Пустомелю из кандалов вызволил!

Л у к а. Ух ты! Человек думал, коли не королю, то это — фюить! — настоятелю; рога ему в требник, агнец божий! А тут — бе-э-э! (Смеется.) А тут кукиш с маслом! Человек думал, два коня, золотые подковы, или меч золотой, или топор золотой. (Пауза.) «Лука! Езжай и героем возвращайся, а то нашлепаю…». Спи спокойно, мама! (Пауза.) И золотой меч на боку, и топор на плечо…

Б л а ж е й. Вот те висельник! Заговорил! Ну и ну!

Л у к а. На боку… На плечо… И два коня… И на войну! И кто только на пути — свой или чужой, — золотым мечом по загривку, и голова в бурьян, эх, война так война!

Б л а ж е й. Ну и шалун, ну и ну! Война так война!

Л у к а. Война так война! Так золотым мечом по загривку! Кто под руку подвернется — золотым мечом по загривку! Или золотым топором! Конь — копытом, я — мечом, конь — зубами, я — топором! Кто на дороге — меч к горлу и давай мыло, а ну — давай мыло! На пузыри для Матыльды. Дал или не дал — топором по крестцу! А коли матушка не поймет — тоже по крестцу! А коли батюшка не поймет — тоже по крестцу! Ух ты! И гора мыла для Матыльды. От рыцаря Луки на двух конях с золотым мечом и топором золотым. Ух ты, каким золотым! (Пауза.) Ух ты, и гора мыла!

Б л а ж е й. Вот те и висельник! Хороший из тебя парень, но дурак со всем этим мылом, тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянуто, совсем сдурел. На топор ставь, на топор, не на мыло!

Л у к а. Ух ты, на мыло и на войну! Матушка — тра-та-та, бум-бум — аж другие ребята с переляку обмочатся у дороги, а я им тогда — по загривку! А тут шиш… (Пауза.) Надули…

М а т ы л ь д а. Думала, будут у меня колдовские руки. Оторву Сыльверьюшу некрасивые уши, превращу в самые прекрасные на свете, прилеплю, прирастут. Уши его еще чудесней услышат мою песенку и мои слова о любви — к нему, Сыльверьюшу. Выковыряю некрасивые глазищи, заколдую в самые прекрасные на свете, полные солнца, и вложу их под веки. Сыльверьюш увидит меня еще краше. Для него. Я так любила его, Сыльверьюша. Так любила. Я ведь потеряла рассудок от этой любви. Не ведала, что творила…

Б л а ж е й. Сердце лопается, почтеннейший. Так обидеть ребенка, так обидеть.

С ы л ь в е р ь ю ш. Матыльда…

М а т ы л ь д а (плачет). Что-о-о?

С ы л ь в е р ь ю ш. Спой свою песенку…

М а т ы л ь д а. Сами можете петь, сударь! Песенки ему захотелось. Я вас не пойму, ну никак не пойму. (Пауза.) Вы или дурак, или жалости в вас ни на грош…

Б л а ж е й. Дурак!.. А думали — дьявол!

С ы л ь в е р ь ю ш. Матыльда, перестань! Он ведь здесь! Разве не чувствуете сейчас между вами дьявола?

Б л а ж е й (хохочет). Хе, дьявол!

М а т ы л ь д а (хохочет). Дьявол!

Л у к а (хохочет). Ух ты, дьявол!

Б л а ж е й (щупает Сыльверьюша). С хвостом!

М а т ы л ь д а (трогает волосы). С рогами!

Л у к а (пинает Сыльверьюша в ногу). С копытами!

Б л а ж е й. Сам Вельзевул!

М а т ы л ь д а. Летун!

Л у к а. Вурдалак!

Б л а ж е й. Фарель!

М а т ы л ь д а (дергая Сыльверьюша за камзол). В дьявольском камзоле!

Л у к а (дергая Сыльверьюша за штаны). В дьявольских панталонах!

Б л а ж е й (ударив Сыльверьюша по руке). В дьявольских перчатках!

Все заливаются хохотом. Входит С ы м е о н с Б а р н а б о й и Б о н и ф а ц ы.

С ы м е о н. Слава Иисусу Христу!

М а т ы л ь д а. Дядюшка! Милый дядюшка!

Б л а ж е й. Вовеки…

Л у к а. …веков…

С ы л ь в е р ь ю ш. …Аминь.

Матыльда, Блажей и Лука прячут за спину руки в перчатках; затем поочередно украдкой стягивают их.

М а т ы л ь д а (целует настоятеля). Как хорошо, что вы приехали, дядюшка. Вот видите, дядюшка, туфельки у меня совсем поизносились. Белый огонь превратился в черный.

С ы м е о н (резко прерывает Матыльду). Далеко уехали, мои дорогие, далеко. Думал уж — не догоню.

С ы л ь в е р ь ю ш (незаметно снимает перчатки). Так не терпелось нас увидеть?

С ы м е о н. Не терпелось!.. Сдружились мы как-то. А вы, почтеннейший Сыльверьюш, не простившись, руку не подавши — в путь! Буде вас чем оскорбил — покорнейше прошу прощения.

Смех Блажея, Матыльды и Луки.

Быть может, пошутил я грубовато — так это ж между нами, мужчинами. Бывает, находит охота подшутить над кем-нибудь, ой, находит! Отзовется в крови военный капеллан — и кончено. Почтеннейший Сыльверьюш! Вы уж не гневайтесь на меня! Полон смирения стою перед вами.

Смех Блажея, Матыльды и Луки.

…Ну как, не гневаетесь?

С ы л ь в е р ь ю ш. Никогда я на вас не гневался.

С ы м е о н. Даже тогда?..

С ы л ь в е р ь ю ш. Даже тогда…

С ы м е о н. Преклоняюсь перед вашей силой…

Смех Блажея, Луки и Матыльды.

Хо-хо! Весело тут у вас, весело! Но будет еще веселей. Дайте там что-нибудь из дорожного мешка.

Монахи ставят еду и питье.

Вот так… Живее, живее! Братья дорогие! Ну! Ну! Поросеночек, изжаренный на вертеле! Ну и плуты же. За ваше здоровье, почтеннейший Сыльверьюш.

Смех Блажея, Луки и Матыльды.

С ы л ь в е р ь ю ш. За ваше здоровье, настоятель Сымеон!

Пьют.

С ы м е о н. Благодарю. Растрогали вы меня, почтеннейший Сыльверьюш, ах растрогали… Целую ночь и целый день думал я о вас, о Матыльде, о вашей великой любви, которой я пытался ножку подставить. Вы уж меня простите, простите… Праведнее вы меня и сильнее. Однако сильному трудно и шаг праведный сделать, а где уж праведно такой путь пройти. А вы вот прошли, и других не покалечили, и в слабости их не укоряли. Хотел бы я быть слугой вашим непременнейшим, наперсником самым сокровенным.

Смех Матыльды, Блажея, Луки.

Истину говорю, Сыльверьюш. Доверяю вам, а если вы мне не доверяете, но хоть в грош меня ставите, — сыграйте со мной в кости.

С ы л ь в е р ь ю ш. В кости?

С ы м е о н. В кости.

С ы л ь в е р ь ю ш. На что?

С ы м е о н. Нет у меня больше земных богатств. Только я сам остался.

Б л а ж е й (испуганно). Преподобный отец, кто может знать…

С ы м е о н. Пейте пиво, войт, пейте пиво…

Л у к а. Ух ты! Кто может знать!

М а т ы л ь д а. Я вас, дядя, никак, ну никак не пойму.

С ы м е о н. Побалуйся немного пузырями, позабавься… (Сыльверьюшу.) Что же, почтеннейший Сыльверьюш?

С ы л ь в е р ь ю ш (принимается хохотать). Согласен, преподобный отец, согласен. Прикажи своим монахам принести сундук с дукатами… на вспомоществование королю.

Сымеон стиснул зубы, потом улыбнулся.

Стоит на подводе.

С ы м е о н. Принесите.

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы убегают.

С ы л ь в е р ь ю ш. Преподобный отец при костях?

С ы м е о н (ищет под рясой). Святой Антоний! Потерял!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы вносят маленький сундучок.

Пускай будут ваши.

С ы л ь в е р ь ю ш (роется в карманах). Чтоб их Вельзевул! Тоже куда-то запропастились…

Б л а ж е й. Преподобный отец, а может, моими — не быть мне войтом Блажеем?

С ы л ь в е р ь ю ш. Все равно. Пускай…

С ы м е о н. Пейте пиво, пан войт, пейте пиво… Я свои нашел…

С ы л ь в е р ь ю ш. Превосходно! Можно и так! Бросайте!

С ы м е о н (бросает кости). Отвернулось от меня счастье, отвернулось. Одни собачьи тройки.

С ы л ь в е р ь ю ш (бросает кости). С моим счастьем еще хуже. Вспомоществуйте на здоровье бедному королю.

С ы м е о н. Может, кости заменить?

С ы л ь в е р ь ю ш. Не стоит. Не кости человека обыгрывают, а человек человека. Скажите монахам, пусть принесут сундук с дукатами на вспомоществование бедным.

С ы м е о н. Барнаба! Бонифацы! Сундук с дукатами на вспомоществование бедным!

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы убегают.

С ы л ь в е р ь ю ш. Солнечную нынче господь ниспослал погоду…

С ы м е о н. Ничего, солнечную…

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы вносят сундук.

Ставлю себя.

С ы л ь в е р ь ю ш. А я — этот сундук. Как полагаете, играли когда-нибудь белые ангелы господа с черными ангелами антихриста?

С ы м е о н. Священное писание об этом не упоминает.

С ы л ь в е р ь ю ш. Бросайте!

С ы м е о н (бросает кости). Слабо, совсем слабо.

С ы л ь в е р ь ю ш (бросает кости). Еще хуже… Пусть монахи принесут сундук на возведение монастыря сестер доминиканок.

Сымеон делает знак Барнабе и Бонифацы. М о н а х и уходят за сундуком.

С ы м е о н. Молчание Священного писания не говорит ни за, ни против, поелику молчание вообще не доказательство.

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы вносят сундук.

Ставлю себя… Священное писание — книга темная. Много в ней неясностей.

Б л а ж е й. Прошу прощения! Преподобный отец… я недослышал…

С ы м е о н. Священное писание — книга темная. Много в ней неясностей. Подчас встречается в ней ложь и несправедливость.

Б л а ж е й (совершенно сбит с толку). Преподобный отец…

С ы м е о н. Бог в этой книге жесток, святые без святости. (Бросает кости.) По сей день, несмотря на все смирение мое, не могу согласиться с убиением черных ангелов.

Сыльверьюш бросает кости.

Картина того побоища повергает меня в ужас и смятение.

С ы л ь в е р ь ю ш. Что ж, преподобный отец настоятель, вот и до сундука на вспомоществование монашеской братии добрались.

Сымеон дает знак Барнабе и Бонифацы. М о н а х и уходят.

С ы м е о н. Праведное сердце всегда станет на защиту гибнущего, хоть бы тот был негодяем и убийцей. Праведное сердце столь чисто, что и белый и черный цвета для него видны одинаково.

Б а р н а б а и Б о н и ф а ц ы вносят огромный сундук.

И одинаковую ценность имеют. Ставлю себя… Что может сказать праведному сердцу умолчание об игре (бросает кости) в кости черных ангелов с белыми?

Сыльверьюш бросает кости.

Ничего.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ничего…

С ы м е о н (мрачно). Видать, в любви вам теперь лучше прежнего везет…

С ы л ь в е р ь ю ш. Наилучшим образом.

С ы м е о н. Поздравляю.

С ы л ь в е р ь ю ш. Ставлю Луку.

Л у к а. Ух ты!

С ы м е о н. Себя…

С ы л ь в е р ь ю ш. Вместе с колодками…

С ы м е о н (в бешенстве). Благодарю… (Нежно.) Священное писание в своей ненависти к заблудшим отделило мечом огненным черных ангелов от белых, а ведь были они когда-то любящими братьями (бросает кости), делились они чечевицей, каждым секретом делились.

С ы л ь в е р ь ю ш (бросает кости). Каждым секретом…

С ы м е о н. Каждым.

В поведении Блажея и Луки наступает перемена. Они сбиты с толку.

М а т ы л ь д а (Сыльверьюшу). Растяпа и дурак вы, сударь! Дали себя обыграть!.. Я дядю люблю, а не Сыльверьюша. Сыль-верь-юш… Сыльверьюш! Как может мужчина так называться — «верь-юш»…

С ы м е о н (сдерживая бешенство). Еще будем играть, почтеннейший Сыльверьюш?

С ы л ь в е р ь ю ш (после короткой борьбы с собой). Будем!

С ы м е о н. А на что?

С ы л ь в е р ь ю ш. На Матыльду.

М а т ы л ь д а. Дядя, играй!

С ы л ь в е р ь ю ш. Матыльда…

М а т ы л ь д а. Вот увидишь — выиграем!

С ы л ь в е р ь ю ш. Бросайте кости!

С ы м е о н (бросает кости). Две единицы и двойка.

М а т ы л ь д а. Растяпа и дурак вы, дядюшка!

С ы л ь в е р ь ю ш (бросает кости). Три единицы…

М а т ы л ь д а (бросается в объятия к настоятелю). Ура, меня проиграли!

С ы л ь в е р ь ю ш (смеется). Хотел Сыльверьюша одурачить! Ах ты! Смиренный слуга божий!

С ы м е о н. Вот ты как, значит! (Резко встает.) Презрел меня как сообщника. Недостоин тебя, значит! Чувствуешь себя сильнее! Посмотрим! Барнаба! Бонифацы! Взять его!

Барнаба и Бонифацы хватают за руки Сыльверьюша.

И кинжал — к сердцу.

Бонифацы прикладывает Сыльверьюшу кинжал к сердцу.

Шагнешь шаг — и это будет твой последний шаг. Кинжал, который к сердцу твоему приложил смиренный монах Бонифацы, убьет тебя вмиг. Он натерт тем же ядом, которым натирали свои мечи белые ангелы в борьбе с черными. Итак, почтеннейший Сыльверьюш, — заклятие или жизнь. Всемогущее заклятие к этим перчаткам. Знаю, ты им владеешь. Я пред тобой на коленях стоял — ты не выдал. Мог меня взять в друзья и наперсники — оттолкнул. Потому прикладываю тебе кинжал к сердцу, ежели только так могу принудить тебя к добрым делам. Говори!

Сыльверьюш оглядывает собравшихся. Блажей, Лука и Матыльда снова начинают верить, что Сыльверьюш — дьявол и знает дьявольский секрет.

Б л а ж е й. Ну, почтеннейший, говорите!

Л у к а. Ух ты! Говорите!

М а т ы л ь д а. Ну говори!

С ы л ь в е р ь ю ш (поднимает голову). Позвольте мне припомнить это заклятие. Плохо у меня голова стала варить. А лучше всего мне припоминается, когда пою.

С ы м е о н. Ну так пой.

Б л а ж е й. К дукатам собачьим — пойте!

Л у к а. Ухты — пойте!

М а т ы л ь д а. Фи! Можешь петь на здоровье.

С ы м е о н (к Бонифацы). Дорогой Бонифацы, прижми легонько кинжал. (Сыльверьюшу.) Ну пой.

С ы л ь в е р ь ю ш. Хорошо. Я буду петь. Думаю, не убьете меня во время песни. Есть такой закон — не знаю, от бога ли, от сатаны ли, — что не убивают ни человека, ни зверя, ни птицу, когда они поют.

С ы м е о н. Пой! Ну, пой!

Сыльверьюш начинает петь песенку Матыльды «Над лесами летите…». Матыльда играет соломинкой. Сыльверьюш хочет своим пением растрогать Матыльду. Он поет для нее. Матыльда сидит скучная. Пускает пузырь и разбивает его рукой.

М а т ы л ь д а. Эх, чего тут тянуть, сударь.

Сыльверьюш обрывает песню.

С ы м е о н. Ну, вспомнил?

Б л а ж е й. Вспомнил?

Л у к а. Вспомнил?

С ы м е о н. Бонифацы! Покрепче!

С ы л ь в е р ь ю ш. Вспомнил.

С ы м е о н. Говори.

Б л а ж е й. Говори!

Л у к а. Ух ты, говори!

С ы л ь в е р ь ю ш. Я вспомнил. Вспомнил… Запомните на века.

С ы м е о н. Говори!

Л у к а. Говори!

Б л а ж е й. Говори!

М а т ы л ь д а. Говори!

С ы л ь в е р ь ю ш. Заклятье очень уж простое. Потому я, наверно, его и забыл. Звучит оно: «Живи как человек, да не забывай дьявола».

С ы м е о н. Живи как человек, да не забывай дьявола.

Б л а ж е й. Живи как человек, да не забывай дьявола.

Л у к а. Живи как человек, да не забывай дьявола.

М а т ы л ь д а. Живи как человек, да не забывай дьявола.

С ы л ь в е р ь ю ш (отступая на шаг). Красиво вы это повторили, красиво. Пребывайте в богатстве и добром здравии.

С ы м е о н. Бонифацы! Кинжал!

Монахи задерживают Сыльверьюша. Бонифацы сильнее прижимает кинжал к груди Сыльверьюша.

Убеди нас, что сказал правду.

С ы л ь в е р ь ю ш. Положите мне дукат на перчатку.

С ы м е о н. Барнаба, клади.

Барнаба кладет дукат на ладонь Сыльверьюшу.

С ы л ь в е р ь ю ш. Что ж! Слушайте и смотрите! (Сжимает кулак, потрясает им.) Живи как человек, да не забывай дьявола. (Открывает ладонь.)

С ы м е о н. Десять дукатов! (Хватает дукаты с ладони Сыльверьюша.)

Б л а ж е й. Десять дукатов!

Л у к а. Ух ты! Десять!

М а т ы л ь д а. Десять дукатов! (Нежно.) Сыльверьюш…

Б л а ж е й (по-дружески). К дукатам собачьим! Почтеннейший Сыльверьюш…

Л у к а (ласково). Ух ты!

С ы м е о н. Ты свободен! Вернись, откуда пришел… На, дукат на дорогу.

С ы л ь в е р ь ю ш (приподнимает шляпу). Благодарю за свободу. Спасибо за дукат. Вернусь, откуда пришел. Вы тоже возвращайтесь, а то как-то медленно идете! Прощайте! (Уже уходя.) И не забывайте заклятие!

Топот копыт. Сымеон кладет себе дукат на ладонь и замечает, что зеленые перчатки лихорадочно натягивают Блажей, Лука и Матыльда.

С ы м е о н (в бешенстве). Ах вы! Воры… Негодяи… Собачьи души!

Б л а ж е й (не обращая внимания на его слова, кладет дукат на ладонь и лихорадочно говорит). Живи как человек, да не забывай дьявола.

То же делает Лука. Матыльда ставит на ладонь туфельку и лихорадочно произносит заклятие. Настоятель Сымеон, в страхе, что сотоварищи опередят его, отказывается от споров о перчатках и тоже лихорадочно произносит заклятие. Только Барнаба и Бонифацы стоят неподвижно. Потом Бонифацы швыряет на пол кинжал, а Барнаба — кружку. Настоятель Сымеон и остальные ни на что не реагируют. Они по-прежнему, все лихорадочнее, повторяют заклятие.

Через некоторое время лица у них мрачнеют.

С ы м е о н. Один, только один!

Б л а ж е й. Один!

Л у к а. Один!

М а т ы л ь д а. Только одна!

С ы м е о н. Неужто сатана одурачил нас?

Б л а ж е й. К дукатам собачьим!

С ы м е о н. Ослепил нас?

Б л а ж е й. Преподобный отец — плохо вижу!

С ы м е о н. Отобрал у нас слух?

Б л а ж е й. Преподобный отец — плохо слышу!

С ы м е о н. Проклятие… (Бросается к сундуку. Лихорадочно открывает его.) Трижды проклятье! Камни!

Блажей, Лука и Матыльда бросаются к другим сундукам и открывают их.

Б л а ж е й. Камни!

М а т ы л ь д а. Камни!

Л у к а. Камни!

Бонифацы и Барнаба стоят неподвижно.

С ы м е о н. Камни! Все он в камень превратил, все. О ужас! Все! Что мне теперь делать? Один камень… Камень… Камнем придется кормить нищих, в камне поселятся сестры доминиканки и монашеская братия, камнем помогу королю… Навалил мне сатана на голову гору камня, истинный венец моей жизни! Каменный венец! О стыд! О позор! Камень, всюду камень. Все он обратил в камень! А может, и нас… (щиплет себя за руку) в камень… в мертвый камень…

Б л а ж е й (в ужасе щиплет себя за руку). Преподобный отец!..

Л у к а (в ужасе щиплет себя за руку). Ух ты!

М а т ы л ь д а (в ужасе щиплет себя за руку). Дядюшка!

Б о н и ф а ц ы. Говорил же — ходу! Ходу! Удирать подальше! Теперь уже поздно.

Б а р н а б а. Поздно.

Б о н и ф а ц ы (ощупывает себя). Может, в камень…

Б а р н а б а (ощупывает себя). Камнем…

С ы м е о н. Камни…

Б л а ж е й. Из камня…

Л у к а. Камнем…

М а т ы л ь д а. О камень…

Б о н и ф а ц ы. Говорил же — ходу! Ходу! Удирать подальше. Теперь уже поздно.

Б а р н а б а. Поздно.

Б о н и ф а ц ы. Наверно, в камень…

Б а р н а б а. Камнем.

С ы м е о н. Камни…

Б л а ж е й. Из камня…

Л у к а. Камнем…

М а т ы л ь д а. О камень!

Б л а ж е й (сует руку в сундук). Хоть бы дукатик оставил вдове войта Блажея. (Вскочил.) Боже, смилуйся надо мной, грешным!

В с е (крестятся). Во имя отца, сына и духа святого! Что? Где?.. Как? Что это? Господи Христе…

Б л а ж е й. Жаба! В сундуке.

С ы м е о н. Стой! Это он. Оборотень. Давайте топоры!

Все разбегаются и возвращаются с огромными топорами.

Почтеннейший Сыльверьюш, думаешь, что ничтожный вид, цвет, слизь и неподвижность тебя спасут? Не-ет! Слишком уж далеко мы зашли — ни жалости, ни милосердию нет места среди нас. Потому что ты издевался над нами. А это уж простить нельзя. Не знаю даже, на что мне нужна твоя смерть, но жажду ее. В топоры!

Все поднимают топоры.

По разным причинам вздымаем мы топоры, но по одной и той же — опустим его. И буде случится что-то страшное меж небом и землей — я убью тебя. Ты — погань, а еще меня передразниваешь. Господи, укрепи длань мою. Топорами!

Все ударяют топорами крохотную жабку. Отскакивают. Тяжело дышат.

Б л а ж е й. Ну и что?

Л у к а. Ух ты! Ничего. На кусочки!

С ы м е о н. Обождем немного.

Все опираются на топоры.

Хоть бы сто лет пришлось ждать — мы подождем. Для верности. Чтоб зло не возродилось.

Б о н и ф а ц ы. Преподобный отец — а что, если это была просто жаба?

С ы м е о н. Слава этой жабе, она на сто лет вперед сделает нас зоркими ко злу.

Далекая флейта.

Что это?

Мелодия «Над лесами летите…». Все поворачиваются на звук. Поднимают топоры.

Б л а ж е й. Неужто он обратился в голос?

С ы м е о н. У голоса тоже есть шея — отрубим! Вперед!

Подняв топоры, идут на голос. Голос исчезает, потом появляется с левой стороны.

Вперед!

Все идут. Голос теперь слышен справа.

Вперед!

Голос снова меняет направление.

Вперед!

З а н а в е с.

Перевод В. Чепайтиса.