Современники

I

Голос Николая Островского я услышал раньше, чем впервые увиделся с ним. Приехал в Сочи, и сразу же возникла мысль о посещении Островского. И мы вместе с А. А. Фадеевым решили пойти к нему.

Трубка телефона была уже в руках, номер вызван, а на душе смутно: я жалел, что поторопился. Видеть такие страдания и не знать, как им помочь… Слова сочувствия? Но можно ли будет их сказать?

— Мы с Фадеевым хотели бы встретиться с товарищем Островским, если это для него не утомительно.

— Сейчас… — ответили нам.

Секунду простоял я с безмолвной трубкой в руках. И вдруг очень приятный молодой голос, который сразу показался мне знакомым, спросил:

— Юрий, это ты?

— Да, — ответил я. — Мы хотели бы увидаться с товарищем Островским.

— Так у телефона я, Островский… — со смешком ответил голос. — Я очень буду рад встретиться с вами, ребята.

И вот переход от южного, горячего солнца, синего неба и сочинской пышной зелени в эту полутемную комнату, в которой господствует кровать. На ней — иссохшее, окаменевшее и неподвижное тело, серое, словно известковое, лицо…

Мы стоим ошеломленные, мы молчим. Но вот снова тот же голос — и в нем дружба, молодость, жизнь — с ласковым смешком спрашивает нас:

— Ну как, трудновато вам было до меня добраться?

Неужели этот голос рождается где-то в глубине этого окаменевшего тела?

— Хорошо, что тебя так охраняют, а то тебе не было бы покоя, — несколько принужденно отвечает Саша Фадеев.

— Да… — отзывается Островский. — Такое мое положение. Если б я мог, взял бы стопу бумаги да забрался подальше… Да что вы стоите? Садитесь, садитесь, ребята!

Он прислушивается к тому, как мы рассаживаемся, и продолжает:

— Добивалась тут меня одна дивчина. Проскочила охрану у ворот, проскочила охрану у дома, слышу — она уже в комнате: «Нет, я должна его увидеть!»

И он своим гибким, с богатыми интонациями голосом очень забавно передает неистовость девушки.

— Лежу здесь скованный, чувствую себя крепостью, которую берут приступом, и думаю: «Милая девушка, если бы этот напор употребить для достижения какой-нибудь действительно достойной цели…»

Мы, переглядываясь, смеемся: неистовый напор «дивчины» передан с умной и ласковой иронией. Островский тоже смеется, прислушиваясь к нашему смеху.

Разговор, который сразу не клеился, сейчас уже завязался — писательский разговор о литературе, простой, товарищеский. Что-то изменилось в лице Островского, как только начался этот разговор, точно он справился с трудным делом. И я вдруг понимаю, что произошло: почувствовав, что мы, войдя к нему в комнату, ошеломлены, скованы, потрясены, он шутливыми фразами о себе, о своем положении помог нам справиться со своими чувствами и войти в колею обычных товарищеских отношений. Он помог нам, здоровым и сильным, помог с такой легкостью и непринужденностью, что мы не сразу заметили это.

Разговор приобрел оживленный характер. Это был разговор с необыкновенно привлекательным человеком, в складе ума которого чудесно соединялись ироническая шутливость и восторженная, романтическая приподнятость.

Но иногда я оглядывался, видел эту полутемную, странную комнату, это почти умершее тело. Тогда невольно я закрывал глаза, вслушиваясь в слабый, но жизнерадостный, чудесно молодой голос, — в нем не чувствовалось не только какого-либо уныния, но и никакой принужденной бодрости: голос был естественным выражением молодого, непобедимого духа.

Незадолго до этой нашей встречи я впервые прочитал «Как закалялась сталь», и книга сразу стала мне дорога прежде всего тем, что в ней с огромной силой была выражена победная философия коммунизма. Я почувствовал значение этой книги для формирования души советского человека.

И сейчас, когда я держу в руках книги Островского, все, что оставил нам писатель, — знаменитый роман «Как закалялась сталь» и незаконченный «Рожденные бурей», статьи, речи и письма, — мне хочется еще раз сказать об этом наследстве, необычайно весомом, об этих написанных живым огнем строчках, огнем, который вот уже сколько лет горит, не гаснет и никогда не погаснет.

II

«Я зря не дерусь, всегда по справедливости…» — говорил Павел Корчагин в беседе со своим старшим другом и воспитателем, большевиком Жухраем.

Таково первое сознательное движение детской души, первое проявление оформляющегося характера будущего героя романа. Из зернышка пробился живой росток, определился будущий человек.

Мы не перестаем с напряженным вниманием следить за душевным ростом мальчика. Несправедливости встречают его на каждом шагу — и в школе, и в станционном буфете, и в железнодорожном депо.

Несправедливо то, что ты одет в лохмотья и матери твоей приходится надрываться в тяжком труде, а рядом ходят жирные бездельники. Несправедливо, что как живой товар продают славную девушку Фросю…

Чувство несправедливости рождает ненависть, классовую ненависть. И когда приходит революция, юный Корчагин воспринимает ее как грандиозное установление всеобщей справедливости.

Эта революционная справедливость находит свое воплощение в деятельности партии. В романе появляется большевик Жухрай — первый человек, которому Павел высказывает свою заветную мысль о справедливости.

Еще под кривой вербой у пруда Павка Корчагин с засученными выше колен штанами заводит знакомство с девушкой — первой своей любовью — и кулаками отвечает на обиды барчат. Это еще детство, но оно проходит под грохот артиллерии: уже легендарный Боженко, славный сподвижник большевика-полководца Щорса, двинулся на Шепетовку, чтобы освободить ее от белых.

Железнодорожная станция пуста, железнодорожники забастовали, на дворе электростанции собрались рабочие, и большевик Жухрай произносит речь, призывает к забастовке.

…Вот Павел увидел, что Жухрая ведут арестованным. Неожиданно мальчик бросается на конвоира и, пригнув винтовку его к земле, дает возможность Жухраю бежать, а сам, арестованный белыми, едва не погибает в тюрьме.

Этот эпизод — первый шаг к партии, которой Корчагин отдает свою жизнь. Позже, в письмах, Николай Островский назовет партию большевиков «родной партией». Лучшего определения, пожалуй, и не подберешь!

Бесспорно, что самое сильное и незабываемое впечатление оставляет центральный образ романа «Как закалялась сталь» — Павел Корчагин, его трудный и героический путь, его необычайная трагедия, из которой, вопреки веками установленным традициям, герой выходит победителем.

Но при всем величии этого образа разве только о Павле Корчагине идет речь в романе? И разве случайно, что на одном из этапов развития романа течение его сюжета как бы раздваивается и судьба лучшего друга Павки — Сережи Брузжака — струится рядом с судьбой Корчагина, в одном направлении, дополняя и обогащая произведение!

Но Сережа погибает в огне гражданской войны. Не знающий пощады классовый враг расправился также и с Гришей Хороводько, синеглазым секретарем ячейки сельского комсомола.

Если бы на долю Сережи Брузжака или Гриши Хороводько выпало то же испытание, из которого со славой вышел Павел Корчагин, то и они, наверное, повели бы себя примерно так же, как и Корчагин.

Сила романа «Как закалялась сталь» в том, что хотя в центре его во весь рост написанный образ Павла, вся книга проникнута массовым героизмом.

«Павел потерял ощущение отдельной личности. Все эти дни были напоены жаркими схватками. Он, Корчагин, растаял в массе и, как каждый из бойцов, как бы забыл слово «я», осталось лишь «мы»: наш полк, наш эскадрон, наша бригада», — пишет автор.

В атмосфере этого массового героизма выкристаллизовались люди, подобные Корчагину, тут начала закаляться сталь. Огненная атмосфера гражданской войны выковала поколение Павла Корчагина. Вот почему «рожденными бурей» называет Островский героев своего второго романа.

Поколение Корчагина вступало в комсомол и в партию в огне гражданской войны.

Ленин и Сталин, Свердлов и Дзержинский, Шаумян и Орджоникидзе, Киров и Куйбышев и многие, многие другие жили, действовали в ту эпоху, и поколение Павла Корчагина училось у них высоким добродетелям коммуниста, морали революционного народа.

«Рабоче-крестьянская страна любит свою Красную Армию. Она гордится ею. Она требует, чтобы на знамени ее не было ни одного пятна», — сказано в приказе Реввоенсовета, прочитанном перед полком.

«Ни одного пятна», — шепчут губы Павла».

«Ни одного пятна»! — именно с таким высоким чувством несли знамя большевистской партии ее основатели, борцы большевистского подполья.

Не случайно Павел Корчагин из всего приказа повторил именно эти, требующие от каждого бойца высокого сознания, слова. Они как бы становятся девизом юноши, с ними он идет в бой…

III

Во всякой любимой книге есть страницы особенно дорогие. Даже в гениальных творениях Пушкина, Лермонтова, Толстого есть заветные главы, драгоценные созвучья, которые повторяешь наизусть.

В романе Николая Островского «Как закалялась сталь» я снова и снова каждый раз с живым волнением перечитываю главу, в которой показано, как в конце 1921 года, на грани гражданской войны и мирного строительства, партийная организация Шепетовки посылает своих лучших людей на строительство узкоколейки.

Зима у дверей. Больницы, школы, учреждения во власти стужи. Строителям в условиях начавшейся зимы негде жить. С хлебом туго, снабжение затруднено, то и дело налетает кулацкая банда.

И старый рабочий большевик Токарев на вопрос, хватит ли сил в срок построить подъездной путь, отвечает:

«Знаешь, сынок… если говорить вообще, то построить нельзя, но не построить тоже нельзя».

Эти слова можно было бы вынести вперед и сделать эпиграфом к этой главе.

Стройка идет вопреки холоду и недоеданию, вопреки бандитским налетам, потому что это строительство — партийное задание.

В атмосфере героического труда загорается «упорнейшее состязание — борьба за первенство». Позже мы назовем его социалистическим соревнованием. Островский показал нам самое зарождение этого труда в условиях, когда соревнующимся приходилось отбиваться от наскоков белогвардейских банд.

И так же, как в наше время, в дни расцвета социалистического соревнования, когда труд сделался делом славы, подвига и геройства, в те далекие годы, на заре нашего государства, люди работали энергично и весело, со смехом.

Приехав провести митинг строителей, один из руководителей партийной организации, Жухрай, говорит:

«Митинг не нужен. Агитировать здесь некого. Правду ты, Токарев, сказал, что цены им нет. Вот где сталь-то закаляется!»

Именно в этой главе возникает центральный образ романа, его пышущее огнем заглавие. И не случайно рождается оно в сознании старого большевика, руководителя партийной организации. Это партия большевиков, сама рожденная в огне борьбы за коммунизм, закаляет новое революционное поколение.

Речь здесь идет не об одном Павле Корчагине — на стройке работают несколько сотен коммунистов и комсомольцев, они и совершают то, что, казалось бы, находится вне пределов человеческих возможностей. Так работали не только в Шепетовке, но и по всей стране: на первых субботниках Москвы и Ленинграда, на цементном, воспетом Федором Гладковым, заводе, на Урале и в Донбассе.

Идут годы, осуществляются пятилетки, давно уже лопаты и топоры сменены экскаваторами и электропилами, давно уже оседлали технику коммунисты и научили пользоваться ею всех советских людей. Но мы не перестаем с волнением читать о том, как разутые, раздетые, голодные коммунисты Шепетовки строили железнодорожную ветку, лопатами и кирками долбя промерзшую землю. Их чувства — это наши, чувства, и труд их ведет к той цели, к которой мы уже близки!

Корчагин верхом на коне — он комиссар батальона — на страже советской границы; Корчагин в цехе; Корчагин на партийных и комсомольских собраниях, на съездах партии, в борьбе с уклонистами и врагами. Работы кругом невпроворот, пережитков старого еще много, но «через двадцать лет у нас ни одной межи не останется». Так говорит Павел старику агроному в ответ на сетования, что «под межами десять процентов земли гуляет».

Услышав полный светлой уверенности ответ юноши, старик снисходительно улыбнулся, и мы восхищаемся этим юношей, который настолько овладел ленинизмом, что и тогда, когда только лишь окончилась гражданская война, уже видел наш сегодняшний день.

Вот Корчагин, молодой коммунист, пришел на братское кладбище, где похоронены его друзья, погибшие во время гражданской войны, и где по счастливой случайности не лежит он сам.

«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь, все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

С такими глубокими и строгими мыслями отправляется в трудовой поход Павел Корчагин, рядовой армии гениального Ленина. И то, что он думает, есть лишь наиболее яркое и острое выражение мыслей и взглядов всех бойцов этой армии.

Непримиримо суровый к врагам, Павел нежен и ласков с единомышленниками. Обращаясь к старым большевикам, Токареву или Чернокозову, он говорит «отец», для сверстников своих у него есть ласковое «братишка», «сестренка», «подружка». Пройдут годы — и сынком назовет Николай Островский в переписке Петра Новикова, своего партийного воспитанника.

Одна беда — болезнь. Все чаще и чаще выводит она из строя. Болезнь — последствие нескольких ранений, благородного, но нечеловечески тяжелого труда на стройке железнодорожной ветки, всего напряжения революционной эпохи, которую принял юноша на свои плечи…

Сначала он пытается бороться с болезнью лицом к лицу. Она валит его, а он усилием своей стальной воли, воли коммуниста, встает. Нельзя ходить, но зато можно сидеть в седле, и, значит, можно продолжать командовать батальоном и охранять границу. Нельзя работать в цехе — можно подыскать другую форму работы. Партия поможет, партия поставит коммуниста на тот пост, где он принесет больше всего пользы.

А партия уже давно с участием, с вниманием, как заботливая мать, следит за своим сыном…

По опубликованной переписке Н. Островского ясно видно, как по заданию партии лучшие врачи, профессора стараются вернуть в строй заболевшего коммуниста — в Харькове, в Славянске, Евпатории, Анапе, Новороссийске, Мацесте, Сочи, в Москве.

Только одна мысль, одно побуждение владеет Островским — выздороветь, чтобы всего себя, без остатка, отдать партии, о которой он не случайно пишет в тех же выражениях, что и о своей семье.

«Вот, дорогой батьку (из письма к отцу), если повезет, так, поправившись, возвращусь и начну работать в дорогой партии…»

В замечательном письме к Новикову он говорит:

«…Если мне не удастся возвратить глаз, хотя бы один, к действию, то мне придется решать весьма тяжелые вопросы… я, как большевик, должен буду вынести решение о расстреле организма, сдавшего все позиции и ставшего совершенно не нужным никому, ни обществу, а тем самым и мне…»

Так пишет он суровым языком военного комиссара гражданской войны, для которого жизнь никогда не перестает быть сражением за коммунизм. Что делать? Раз не нужен обществу — значит и себе не нужен, такова железная логика коммуниста.

Болезнь превратила Николая Островского, по его выражению, в «сплошной клубок из боли и крови». Тело окаменевает, и слепая темнота все плотнее скрывает солнечный мир, но не исчезает ощущение борьбы, сопровождающее его всю жизнь, и болезнь воспринимается им, как натиск врага.

«Физически потерял почти все, остались только непотухающая энергия молодости и страстное желание быть чем-нибудь полезным своей партии, своему классу».

И это страстное желание непобедимо, чувство преданности партии делает чудеса.

По письмам видно, что слепнущий, все более погружающийся в неподвижность Николай Островский не сдается ни на секунду. Прикованный к постели, он работает дома с партийно-комсомольскими кружками и проходит заочный курс в комвузе.

«То, что я сейчас прикован к постели, не значит, что я больной человек. Это неверно. Это чушь! Я совершенно здоровый парень. То, что у меня не двигаются ноги и я ни черта не вижу, — сплошное недоразумение, идиотская шутка сатанинская! Если дать мне сейчас хоть одну ногу и один глаз, я буду такой же скаженный, как и любой из вас, дерущихся на всех участках нашей стройки!»

Одиннадцатого сентября 1930 года пишет он эти слова. В третий год первой пятилетки, когда воздвигалась могучие заводы — первенцы пятилетки, когда деревня уже повернула на путь коллективизации, когда на всех лесах новостроек героически трудилась советская молодежь. Прикованный к постели, Николай Островский напряженно искал для себя пути участия в великих работах.

«У меня есть план, имеющий целью наполнить жизнь содержанием, необходимым для оправдания самой жизни, — пишет он своему другу П. Н. Новикову, и сдержанное волнение угадываем мы в этих словах. — План этот очень трудный и сложный».

Теперь мы знаем, в чем состоял этот трудный, сложный, исполненный благородства и дерзновения план.

«Для оправдания своей жизни» нужно показать людям непобедимую силу коммунистических идей, передать им то стремление быть полезным партии, которое переполняет душу. Для этого надо показать, как партия растила и воспитывала самого Колю Островского. Воплотив себя в образе такого же, как он, парня, показать, как этот парень все свое счастье видел в том, чтобы отдавать свою жизнь делу партии, а когда болезнь вывела его из строя, сделал все, чтобы вернуться в строй.

«Я пытаюсь из глубокого тыла перейти на передовые позиции борьбы и труда своего класса… Это будет последний и решительный…» — так, словами коммунистического гимна, заканчивает он свое письмо, теми словами, которые тогда, когда Николай Островский писал свой роман, победно гремели на заводах и стройках, досрочно завершавших первую пятилетку, — на Сталинградское тракторном и на Ростсельмаше, на Днепрострое и на Уралмаше, в Керчи, в Днепропетровске, в Донбассе и Кузбассе.

Под гул победных сводок писал роман Островский, и мог ли автор, идущий со словами коммунистического гимна на «прорыв железного кольца болезни», не победить?!

«Неужели, — думаю, — мне счастье подает руку и [я] из глубокого архива перейду в действующую армию? — пишет он. — Вперед, к труду… Пожмите крепко мои руки, товарищи! Моя победа — ваша победа! Слышите, как горячо стучит мое сердце?»

Да, весь Советский Союз слышал биение этого мужественного сердца. Островский по-прежнему неподвижно лежит в постели, а Павка Корчагин шагает по стране, по всему миру…

Закончив «Как закалялась сталь», Островский приступил к работе над новым романом — «Рожденные бурей», который потребовал от него активнейшего изучения обстоятельств времени и места действия романа.

Идеями пролетарского интернационализма проникнут этот роман, в основу которого положена драматическая ситуация, характерная для той бурной эпохи. Автор использовал события классовых боев и военных столкновений для построения острого сюжета. Однако острота сюжета отнюдь не снимает, как это подчас случается в литературе, содержательности произведения. Вот, например, группа комсомольцев, которой было поручено сторожить взятых в плен шляхтянок, в результате недопустимого благодушия и ротозейства сама попадает в плен к белополякам, — и читатель прекрасно усваивает жестокий урок, ему преподанный…

Когда при посещении Островского в Сочи речь зашла о второй книге романа и кто-то из нас задал вопрос, касающийся панской Польши, Николай заговорил о ней так, как будто старая Польша находится где-то здесь, в комбате, рядом с ним, с ее жестоким эксплуататорским строем и умным, талантливым, полным жизненных сил народом.

С полузакрытыми глазами, еле шевеля своими наполовину парализованными, пальцами, он лежал в полутемной комнате, испытывая мучительные страдания, при жизни превращаясь в камень. Но из глубины этого окаменевшего тела неустанно звучал голос — звонкий, нежный, добрый, бодрый. Те, кто слышал его, никогда не забудут этот голос, зовущий к борьбе:

«Мрачные тучи нависают над миром. Фашизм, топором и веревкой стремящийся повернуть мир к средневековью, готовится ударить по нашим границам».

И Островский, который не переставал чувствовать себя боевым пограничником, загорался гневом:

«И если фашизм, эта бешеная собака, бросится на священные рубежи Советского Союза, то вся страна встанет на защиту своих границ и миллионы молодых бойцов встанут под ружье. Это будет народная война…»

Павел Корчагин привел к Островскому множество новых друзей: тысячи, сотни тысяч читателей обращались к человеку, создавшему Павла Корчагина, хотели слышать его слово, выразить ему свою любовь и уважение.

Случалось порой, что к нему обращались в тяжелую минуту личного горя за утешением. И с какой заботой, с каким тактом умел найти он это слово утешения!..

«…я в своей жизни тоже испытал горечь измен и предательств, — пишет он одной своей корреспондентке. — Но одно лишь спасало — у меня всегда была цель и оправдание жизни — это борьба за социализм. Это самая возвышенная любовь».

«Посмотрите (так он, слепой, обращается к зрячему!), как прекрасна наша жизнь, как обаятельна борьба за возрождение и расцвет страны — борьба за нового человека. Отдайте же этому свою жизнь, и тогда солнце опять приласкает вас!»

Известно, что у Островского был план литературной работы примерно на десять лет вперед. Вслед за окончанием романа «Рожденные бурей» он предполагал начать работу над книгой, которая должна была стать продолжением романа «Как закалялась сталь». Он хотел назвать эту новую свою книгу «Счастье Корчагина».

Роман остался ненаписанным. Но прочтите переписку Николая Островского в тот период, когда он, опубликовав «Как закалялась сталь», вышел в шеренгу передовых деятелей коммунизма, перечитайте его статьи, речи — и вы убедитесь, что этот роман все же воплощен в жизнь.

Вот статья «Мой день». Она начинается с трагического описания пробуждения, когда исчезает сон, «в котором я, молодой, сильный, мчался, как ветер, на боевом коне навстречу восходящему солнцу».

«Острая физическая боль обрушивается на меня стремительной атакой, жестокая и неумолимая. Я инстинктивно делаю первый жест сопротивления — крепко сжимаю зубы».

И сопротивление началось. Каждый звонок телефона, каждое письмо из утренней почты — это все руки помощи.

«Прочь страдания! Утренняя короткая схватка кончается, как всегда, победой жизни».

И, как описание битвы, бодро и воинственно развертывается описание дня:

«Меня выносят в сад, под тень деревьев. Здесь уже все приготовлено для работы. Спешу жить. Вот почему все мои желание стремительны».

Чтение газет, сначала зарубежных известий:

«Душно в Европе. Пахнет кровью… Мир лихорадочно вооружается. — Довольно. Читайте о жизни нашей страны!»

Так идет боевой день.

«Сейчас поздний вечер. Завтра мы празднуем восемнадцатилетие нашей красавицы Советской страны… Эта годовщина — самая счастливая в моей жизни. В эти дни республика прикрепит мне орден Ленина. Там, где стучит счастливое сердце. Как прекрасна жизнь!»

В беседе с редактором Островский сказал: «…есть одна великая идея, которая не только одного человека, а целые народы может сделать богатырями. Это великая идея коммунизма, борьба за народное счастье. Я горжусь, что я большевик, член партии Ленина — Сталина. Поэтому я человек и могу жить как Человек. Я не для красного словца сказал, что я счастлив».

За неделю до смерти, в день, когда разразился последний, губительный для его жизни припадок болезни, Николай Островский позвонил в редакцию «Комсомольской правды» и спросил:

— Держится ли Мадрид?

И, получив ответ, что Мадрид держится, сказал:

— Молодцы, ребята! Значит, мне нужно держаться… — И добавил с грустью: — А меня, кажется, громят…

Единоборствуя со своей страшной болезнью, он отождествлял ее с фашистскими полчищами Франко, и это одушевляло его — до самой последней минуты ощущал он себя в революционном строю.

Николай Островский превратил свою постель в поле битвы и погиб, как подобает революционеру: стойкость перед смертью была его последней службой делу революции.

1953 год