Современники

Бекмурза Пачев

В кабардинском селенид Нартан в восьмидесятых годах прошлого столетия произошло событие, по тем временам довольно обычное. Молодой крестьянин Бекмурза Пачев не смог собрать калыма, чтобы жениться на девушке, которую любил и которая его любила. Он решил выкрасть свою невесту. В тихий и сонный час рассвета девушка вышла из дома, и возлюбленный ее, сильный, высокого роста юноша, бережно взял ее на руки. Но отец девушки, выследивший дочь, схватил вдруг похитителя за полу черкески и стал громко ругать его и скликать родичей.

— Пустите меня, отец… — почтительно попросил юноша.

Но старик кричал все громче. Бекмурза вынул кинжал из ножен. Девушка ахнула, старик завизжал, но не выпустил полу черкески: к нему на помощь бежали люди. И тогда Бекмурза, не говоря ни слова, отрезал кинжалом полу черкески, за которую держался старик.

Похищение не удалось. Если бы оно удалось, Бекмурза мог бы вести с семьей невесты переговоры об узаконении брака — таков обычай. Но тому, кто не сумел украсть свое счастье, оставались только горе, позор и насмешки. И хотя отрезанная пола черкески доказывала кротость Бекмурзы и уважение к отцу невесты, обычай был против него, и ему оставалось только покинуть родной Нартан.

Спустя несколько лет он вернулся. Его избранница сохранила ему верность, родители ее стали сговорчивее — с годами невеста теряла цену. Так удалось Бекмурзе соединиться со своей возлюбленной. Молодой Пачев не жалел труда, орошая и возделывая свой небольшой клочок земли. Он сам построил свой дом, вернее сказать — искусно сплел потолок и стены из гибких ветвей орешника и обмазал белой глиной. У него были золотые руки, за что бы он ни взялся, все делал превосходно. Высокого роста, сильного сложения, решительный и скромный человек, всегда одетый с той щеголеватой опрятностью, которая свойственна кабардинскому крестьянину, он жил мирно, и даже старики, воплощавшие общественное мнение аула и косившиеся на него после его возвращения из неведомых странствий, были им довольны.

Несчастье, случившееся с юношей, пробудило его мысль, а мысль выливалась в сильные и смелые речи. Он зря не открывал рта, но слова, произнесенные им, обладали, свойством живого зерна — они прорастали в душах людей.

Соседи любили собираться в садике Бекмурзы, его заслушивались, когда старинным складом, нараспев, начинал он рассказывать о богатыре Сосруко, который похитил огонь у дракона и принес его замерзающим нартам. Черной неблагодарностью отплатили ему нарты, убили его, но настанет время — и он воскреснет. И Андемиркана, славного рыцаря, защитника простых людей, обманом убили князья, и от их же злого обмана погиб Дамалей Широкие Плечи — вожак, крестьянское войско собравший, князей победивший и установивший в Кабарде справедливый закон. По-новому звучали у Бекмурзы старые сказания, они будили в людях ненависть против князей и помещиков, исконных угнетателей кабардинского крестьянства, против жестоких и варварских обычаев, от которых в юности, пострадал сам Бекмурза.

Как и до изгнания, был Бекмурза ласков и доброжелателен, но какая-то никому не понятная забота не покидала его, Жена стала внимательно следить за мужем. На рассвете он осторожно вставал, уходил из дому и возвращался к полдню. Встревоженная, она однажды тихонько последовала за ним. Через росистые сады выбрался Бекмурза из аула и дошел до опушки леса. Там зорко огляделся, сел на пенек, вынул бумагу, карандаш, — и если бы он встретился здесь с любовницей, это едва ли напугало бы жену больше, чем таинственные эти предметы в руках мужа. «Писать мог мулла, писать мог царский чиновник, но зачем кабардинскому крестьянину держать в руках карандаш и бумагу?» — думала женщина.

Кабардинской письменности тогда не существовало. Бекмурза писал арабскими буквами, но писал не по-арабски. На родном языке говорила и пела пробудившаяся его душа. Только родная речь могла передать его чувства и думы. За время своих скитаний он встречался с грамотными людьми, он понял те преимущества, которые дает грамота. Он умел все делать сам и задумал большое и дерзновенное дело: он решил арабскими буквами выразить своенравные, порою шелесту ветра в траве подобные, звуки кабардинской речи. В тишине и втайне совершал он это великое дело, и зеленые, высящиеся вокруг Нартана, поросшие травой курганы, казалось, молчаливо подбодряли его. Эти курганы были насыпаны предками, для того чтобы передать потомкам память о себе. Но кто их насыпал? Некогда здесь, на широкой равнине, происходили богатырские джигитовки, состязания нартов. Может быть, в память их блистательных триумфов и насыпаны эти курганы? Но старики рассказывали и по-другому, будто насыпаны они крестьянским войском Дамалея в ознаменование победы, одержанной над князьями, — каждый воин принес горсть земли, получился курган.

Косноязычны и невнятны речи курганов и, каменных столбов, но они сплетены живой вязью изустных, от поколения к поколению идущих сказаний. Песенный склад закрепляет сказания в памяти, придает им долговечность. Но передаваемые от поколения поколению изустные сказания становятся все невнятнее. Меняется жизнь, то, что волновало одно поколение, следующему кажется неважным, сказитель отбрасывает то, что ему неинтересно, непонятное перетолковывает по-своему. То, что сохраняется от прошлого, расплывается в сказочном тумане, и многое пропадает навсегда.

Лучшие люди Кабарды не раз брались за создание кабардинского алфавита. С особой признательностью, вспоминает кабардинский народ труды Шоры Ногмова, современника Пушкина и Лермонтова. Он первый в основу кабардинского алфавита положил русскую азбуку, наиболее соответствующую кабардинскому языку. Но после смерти этого выдающегося просветителя кабардинского народа дело его заглохло. Царское правительство не было заинтересовано в создании кабардинской письменности. Невежественное и дикое кабардинское дворянство тоже относилось по меньшей мере равнодушно к этой великой задаче, а фанатичное духовенство ей противодействовало. Ни азбука Шоры Ногмова, ни составленная им грамматика кабардинского языка не дошли до кабардинского народа. Сам Шора Ногмов писал и на русском языке, которым владел в совершенстве.

Очевидно, Пачев не знал о трудах Ногмова и все начинал сначала. Мало общего имел кабардинский язык с арабским, и чтобы передать характерные звуки кабардинской речи арабскими буквами, Бекмурзе пришлось снабжать эти буквы стрелками, идущими вправо и влево, вверх и вниз, и множеством других разнообразных значков. Он создавал из того материала, который оказался у него под руками. На изобретенном им алфавите лежала печать кустарной работы, ни в какое сравнение не идет изобретенный им алфавит с легким и гибким кабардинским алфавитом, в основу которого положена русская азбука. Но Бекмурза сработал этот громоздкий инструмент прежде всего для собственного пользования и владел им виртуозно — писал на нем всю свою жизнь. Этот созданный им алфавит стал основной предпосылкой для роста и совершенствования громадного поэтического дарования самого Бекмурзы Пачева. Он дал гениальному крестьянину возможность, которой почти не имели его предшественники сказители, он стал тщательно обрабатывать свои произведения, обдумывать и любовно отделывать, отшлифовывать каждую строчку. Свои произведения распространял он по старинке: сам исполнял их перед людьми. Народ запоминал их и разносил по всей Кабарде. И все же он работал над своими произведениями, как писатель. Одним из первых в истории кабардинской культуры отделил он произведение слова от его древнейшей песенной основы, от которой кабардинская изустная поэзия была неотделима, и достиг такого высокого уровня мастерства, который был недосягаем для самых талантливых сказителей. Он первый начал работать над литературным стилем, и на основе изучения его произведений можно построить кабардинскую теорию словесности и поэтику.

Он начал историю кабардинской литературы.

Бекмурза Пачев — это сказитель, превратившийся в писателя, и ему в полной мере свойственно сознание важнейшей роли сказителя в жизни народа — быть живой памятью народа, рассказать будущему поколению о прошлом и настоящем. Он был знатоком сокровищ изустного творчества кабардинского народа, подобно Шоре Ногмову, написавшему, главным образом на основе изучения народных сказаний, свою замечательную историю кабардинского народа. Бекмурза Пачев, тоже на основе сказаний, создал ряд исторических поэм. Знание исторического прошлого кабардинского народа позволило ему с исключительной проницательностью и прозорливостью оценивать события современности. Когда началась русско-японская война, Бекмурза обратился к своим соотечественникам с призывом сражаться за Россию. До Нартана к тому времени, видимо, уже докатилась весть о начавшейся русской революции, так как Пачев в этом стихотворении упоминает о Москве, «охваченной раздором сил своих» (Москвой, согласно языку старинных кабардинских сказаний, он называет русское государство). Пачев призывает кабардинцев отнюдь не на службу царскому трону. Мотивировка его призыва совсем иная: «Грозя огнем пожечь великую страну и меч подняв на мир московских сел, идет Япония». Пачев призывает кабардинцев к битве за «отечество соседей, которое в опасности. Оседланы лучшие кони, взяты тонкоствольные винтовки, мужество унаследовано от отцов. У кого на поле битвы рука дрогнет, пусть не возвращается под священный кров».

При некоторой, вполне понятной, политической наивности это стихотворение поразительно по исторической проницательности и мудрости. Прекрасно зная историю Кабарды и правильно понимая исторические интересы своего народа, Пачев по-новому продолжает в этом стихотворении традицию дружбы кабардинского народа с русским народом, традицию, восходящую к ранним временам Московского государства, временам общей борьбы против монголов. Характерно, что крупнейший из современных сказителей Кабарды и прекрасный знаток ее прошлого, ныне здравствующий Амирхан Хавпачев, в своих исторических сказаниях подчеркивает эту же традицию.

Постоянным мотивом предреволюционного творчества Пачева является его ненависть и презрение к паразитическому дворянско-помещичьему сословию Кабарды. Когда весною 1913 года в ответ на попытку князей и кулаков захватить общественные пастбища кабардинского народа на реке Золке вспыхивает грандиозное восстание крестьян (так называемое Зольское восстание), Пачев откликается на него стихотворением, полным гнева против вековых обманщиков-поработителей кабардинского народа и поддерживающей их династии Романовых. Это стихотворение стало популярной народной песней в период подготовки революции 1917 года.

После разгрома Зольского восстания Пачев ободрял крестьян и разъяснял им, что такой порядок, при котором земля принадлежит частному собственнику, не может долго простоять. Земля должна принадлежать всему трудовому народу. И Пачев предсказывал, что скоро придет время, когда это осуществится.

Понятно, с каким энтузиазмом откликнулся он на революцию 1917 года. Своим творчеством, своими смелыми речами он подготовлял ее в Кабарде и сейчас приветствовал ее как осуществление самых заветных мечтаний кабардинского крестьянства. «То, что свершилось в России, должно быть принято Кабардой, — говорил он и с угрозой обращался к кичливому кабардинскому дворянству: — Попробуйте пойти против течения Терека, когда он в разливе…» — уподобляя русскую революцию этой могучей горной реке. И когда перед Пачевым во всем величии вырисовался образ гениального основателя советского государства, он написал свою знаменитую песню о Ленине: «Великий Ленин — белая душа. Ленин прав, оттого его лепят из белого гипса». Такой удивительной метафорой выразил он свой восторг перед величайшим гением всех времен и народов. Как и ряд других произведений Пачева, эта песня явилась могучим орудием пропаганды идей советской власти. И враги советской власти после появления этой песни всячески старались очернить Пачева. Но что можно было сказать о человеке, благородная жизнь которого протекала на глазах у всего народа? Человека, двери дома которого были открыты для всякого бедняка и который без зова шел в дом, где умер кормилец, чтоб своим трудом помочь осиротевшей семье? Он был неизменно приветлив: «Душа моя», — так всегда обращался он к людям. И враги решили оклеветать Бекмурзу и ославить его сумасшедшим. «Глядите, — говорили они, — этот человек вырыл себе глубокую яму и целые дни сидит в ней. Разве он не сумасшедший, этот человек? Среди бела дня забирается он под землю». Но друзья и почитатели Бекмурзы, — а таких было много по всей Кабарде и особенно в Нартане, — легко рассеяли эту клевету. Бекмурза вырыл землянку, чтобы писать в ней. Летом в доме душно, на дворе жарко, в землянке Бекмурзы тень, приятный холодок — там можно спокойно работать. Когда Бекмурза не писал, он ходил по саду, по дорогам. Если видел плохой мост, то брал топор, нарубал жердей и сам чинил мост, если видел яму на дороге, то засыпал ее, и враги в этом тоже видели признаки помешательства и смеялись над ним, человеком, который работает бесплатно. И Бекмурза отвечал врагам: «Будучи отщепенцами от нашего народа, вы не знаете его лучших старинных обычаев. С древних времен так водилось: старикам, которые сами не могут работать в поле, надлежит заботиться о благоустройстве села, о мостах, о колодцах».

Существует у кабардинских крестьян легенда о стародавних временах, когда еще не было князей над кабардинцами, — народ называл этот благословенный век «временем общей пахоты». Поля тогда были общие, все люди дружно выходили на работу, и на время пахоты выбирали одного, старика-тамаду, который руководил полевыми работами. Смутные воспоминания об общинных родовых порядках древности переплелись в этом сказании с мечтами о том, какой должна быть жизнь. Как это часто бывает, мечты эти отнесены были к прошлому, к золотому веку. И вот, когда настала коллективизация, Бекмурза напомнил крестьянам эту старую легенду, ожившую и превратившуюся в явь. Он сам решил подать пример труда на благо общества. Неподалеку от Нартана был участок земли, испорченный громадными старыми пнями и поросший кустарником. Это место и облюбовал Бекмурза для совершения своего подвига во славу бескорыстного труда. По его указанию, кузнец выковал ему никогда не виданное орудие — железный лом, на одном конце которого была лопата, на другом топорик. Этим-то орудием, тяжелым, но удобным, старик и работал на пустыре. Он ничего не отвечал теперь на издевательства врагов. Время споров кончилось, наступило время великих дел. Он знал, что каждый удар его лома заставляет людей задумываться и бьет по старым собственническим привычкам. Двадцать гектаров полезной земли очистил Бекмурза, и, как свой вступительный взнос, отдал ее основанному в Нартане колхозу.

В эти годы Бекмурза воспрянул и помолодел. Во многих прекрасных стихотворениях и песнях, облетевших всю Кабарду, агитировал он за коллективизацию. Райком посылал его агитатором, и он обходил аул за аулом, своим ярким и доходчивым языком разъясняя людям новые, еще непривычные порядки. В 1931 году Бекмурза получил похвальный лист как передовой агитатор за коллективизацию.

Бекмурза Пачев прославил великие дела первой пятилетки: сооружение плотины на Тереке, строительство Баксангэса.

Всю свою долгую жизнь прожил Бекмурза Пачев с первой избранницей своего сердца, с ней, которую так неудачно пытался похитить, с той женщиной, любовь к которой пробудила его великую душу. Одним из лучших его стихотворений является написанное им уже в старости любовное обращение к ней, своей старухе. «Чудесный день в моей жизни — это тот, когда ты впервые вступила в мой дом», — так говорит он в этом стихотворении, проникнутом прелестью тихого и теплого закатного света, ласковым и кротким смешком. Эта умная и кроткая насмешка — особенный юмор, являющийся одной из драгоценных черт Бекмурзы Пачева, — нашла выражение во множестве его коротких стихотворений, по афористической меткости своей приближающихся к пословицам, поговоркам и кебжекам — веселым кабардинским частушкам. Бекмурза Пачев был особенным знатоком этих форм народного творчества. Некоторое представление об этих его произведениях дает нижеследующее стихотворение:

Есть у Пачева еще такого же рода стихотворения, обрисовывающие хвастуна, лжеца, девушку, старика. Есть стихотворения о верном сыне народа, о том, кто «знает цену жизни, в сражениях кто бывал, кто много лет за правду отважно воевал». Каждое из этих коротких стихотворений содержит всего один образ, но, вместе взятые, они являются своего рода нравственным кодексом кабардинского крестьянина, выраженным в прекрасной художественной форме.

Аул Нартан расположен неподалеку от Нальчика, столицы Кабардинской республики, и Бекмурза часто пешком приходил в Нальчик. Он помнил то время, когда Нальчик представлял собою утопающую в грязи слободу, и теперь видел, как при советской власти были залиты асфальтом улицы, как воздвигались большие здания — одно лучше другого. Нальчик утопает теперь в зелени, в розах, он стал теперь одним из самых красивых и чистых городов Северного Кавказа.

Этот высокий старик в хорошей черкеске, с привлекательным, ласковым лицом по внешности ничем не отличался от кабардинского крестьянина. Но через плечо его на тонком ремешке висел искусно сделанный из дерева странный ящик, большой и плоский, похожий на папку для бумаг. Этот ящик Бекмурза сделал для своих драгоценных рукописей, которые он приносил в институт культуры и языка и там зачитывал их. Потом он ходил по городу и парку, его можно было видеть то беседующим со школьниками, то любующимся ловкой работой строителей, то дающим советы садовникам, сажающим цветы. Наступило время, о котором он мечтал всю жизнь, время, которое предсказывал, за которое боролся. И оно оказалось прекраснее всех его мечтаний, и он был спокоен и счастлив. Но и в старости не перестал он быть борцом, его острый глаз замечал все недостатки и извращения. Одним из первых заметил он и те извращения, которые привносили враги народа в строительство колхозов в Кабарде, и бесстрашно указал на них в своем выступлении на одном из съездов. Враги народа попытались изобразить его, пионера коллективизации в Кабарде, чуть ли не врагом колхозов, они опять вытащили басню о его сумасшествии, намекали, что арабская основа пачевского алфавита свидетельствует чуть ли не о его панисламистских симпатиях. На все это Пачев ответил одно: «Моя правда всегда восторжествует».

Он умер в 1936 году, и мне не пришлось с ним встретиться. Но от Али Шогенцукова я много слышал об этом замечательном человеке, которого Шогенцуков считал своим предшественником. Али все твердил, что рукописное наследство Пачева во много раз больше, чем те немногие рукописи, которые хранились в институте и которые просто невозможно было расшифровать. Али считал, что нужно отправиться в Нартан, в семейство Бекмурзы, — несомненно, старик научил своей грамоте домашних, несомненно, что где-то там и хранятся его самые ценные рукописные сокровища.

И Али решил ехать в Нартан. Я просил разрешения сопровождать его. Я остался в автомобиле на улице, в некотором отдалении от дома. Али вошел в дом. Он пробыл там около часа. Потом вышел из дома, я издали видел довольную улыбку на его лице. Он махнул мне рукой.

Дело было сделано, на столе лежала кипа рукописей. Оказывается, не только своих домочадцев, но и ближайших соседей и друзей обучил Бекмурза своей грамоте. Али сиял: теперь дело изучения рукописей Пачева быстро двинется вперед!

Оно и двинулось. С помощью сына Пачева Али Шогенцуков, забросив все свои дела, занялся расшифровкой рукописей. Дня не проходило, чтобы он не делал какого-либо нового открытия. Однажды он в пять часов утра постучался ко мне в гостиницу. Я испугался — при его деликатности только какая-либо беда могла вызвать его столь ранний приход. Али смущенно улыбался и извинялся, он не мог не поделиться со мной: оказывается, старик (так называл Шогенцуков Бекмурзу Пачева) по-своему произвел образование двух слов «ощущение» и «впечатление».

— Ну и старик, какой старик! — с восхищеньем говорил Али.

В обоих сохранившихся у меня письмах Али он пишет о ходе работы над литературным наследством своего предшественника Бекмурзы Пачева.

Незадолго до войны выпущен был сборник Бекмурзы Пачева на кабардинском языке, содержащий две тысячи стихотворных строк. Начавшаяся война не только прервала работу над обнародованием наследия Пачева, но нанесла этой работе ущерб совершенно непоправимый: вместе с другими ценностями института культуры и языка Кабарды фашисты уничтожили также и рукописи Бекмурзы Пачева. Таким образом, из всего написанного Пачевым — 14 000 строк — уцелел только упомянутый выше сборник в 2 000 строк.

На улицу из-за плетня свисают ветви плодовых деревьев, на усадебном участке разрослась зелень, кукуруза и подсолнухи в своем однолетнем стремительном росте обогнали кудрявые кустарники боярышника, смородины, жасмина и почти доросли до крыши беленького опрятного домика. В домике необыкновенно уютно и чисто, поражает искусное плетение стен, потолка — они сплетены искусными руками хозяина. Вот табуретик-треножка — его тоже смастерили руки хозяина. Вот висит кинжал — его ножны искусно выточены из ольхи этими же руками, неустанно, всю жизнь трудились эти руки. Ими прокопаны русла оросительных ручьев с таким тонким и умным расчетом, чтобы оживотворить весь участок. Через ручьи положены мостки, крепкие чурбашки. Хозяин умер, а они лежат и будут лежать еще много лет. Он все умел делать сам и все делал впрок, на целые столетия, и когда ему понадобился алфавит, чтобы придать вековую прочность летучим созданиям его творчества, он сам сработал этот алфавит и совершил подвиг, достойный встать рядом с подвигами его любимых богатырей прошлого — кабардинским Прометеем Сосруко Андемирканом, рыцарем без страха и упрека, и крестьянским вожаком Дамалеем Широкие Плечи. Так войдем же с благоговением в этот маленький дом, скрытый буйно разросшейся зеленью и окруженный струящимися ручьями. Здесь прозрачный и чистый исток кабардинской литературы, ее многообещающее начало.

1946